120 дней. День 44. О Киеве и не только

О Киеве и не только

 (история вынырнувшая с нынешней ночи) 

(очень много букв)

Тем вечером мы бежали по остывающему песку босыми ступнями и солнце, ослепительно маковое, сонно прекрасное, как только что проснувшаяся Спящая красавица, провожало нас умиленными взглядами. Мы преследовали, взявшись за руки, последние дни лета. Я дрожал от ощущения ее нежных пальчиков в своей лапе, а она кричала «люблю» мне, закату и засыпающей реке.

А потом вдруг что-то случилось. Песок сменился гравием, а тот светлым асфальтом  и, оглядевшись, Лиля недоуменно спросила: «Где это мы?»

Я, как мужчина ее мечты, просто обязан был дать ей внятный ответ на ее вопрос. Но я не знал его. И чувствовал себя дураком.  Да не просто - а удивленным, бессильным, ничего не понимающим, дурнем. То еще чувство, конечно.

Мы с Лилей приехали в лагерь на берегу Днепра работать вожатыми. Лето было суетным и прекрасным. И логичным, как любое лето: то есть сразу и до конца было понятно - будет жарко и было жарко; а если начинается дождь, то все равно будет снова жарко, пыльно и комары закусают.

Но в тот, предпоследний день августа, почти перед самым отъездом по домам после, ставящей точку на нашей вольной жизни, прогулке по пляжу мы вдруг оказались посреди улицы чужого города в самой середине октября. И рад бы приврать, но квадратные уличные часы у дороги показывали дату 17.10.2014. Можно было бы предположить, что они сломаны, но вначале улочки был банк, а над входом электронное  табло, а оно показывало 11.34, а потом 17.10, а потом снова 11 34. Табло как магнитом приковывало мой взгляд и я забыл, что рядом такая же недоуменная Лилька, и как я дрожал от нежности к ней всего несколько минут назад и какой был теплый песок под нашими ступнями.  В ту первую минуту я даже на холодные камни, поднявшие волны озноба в теле, не обратил внимания. А потом я нашел в себе силы оторвать взгляд от, то и дело, мелькающих цифр и огляделся.

Город был похож на европейский. Туннель между низкорослыми разноцветными фасадами и покатыми крышами. Цветы на балконах, цветы на окнах, цветы на клумбах и перилах крылец. Цветы в руках цветочницы и в руках девушки, пробежавшей мимо. Приветливые и равнодушные лица аборигенов, гуляющих с небольшими совочками и пакетиками для неприятностей, созданными их питомцами, и сами собаки, такие же приветливые и равнодушные. И встречающая  в конце этого пестрого туннеля круглая площадь, вымощенная аккуратными ровными камушками так же до нереальности чистая, как и улочка, приведшая к ней. Поэтому первое внятное чувство, после холода, посетившее меня и Лильку одновременно – ощущение стыда за ступни, короткие шорты и вьетнамки в наших руках бесцеремонно сорившие песком прилизанную гладь незнакомого города.

Осень в нем была теплая, мы надели обувь, беззвучно решив опросить следующего  «первого встречного», потому что предыдущих пять мы пропустили, пока  приходили в себя. Площадь, столики уличных кафе вдоль ее почти ровного круга, паперть у церкви  готического вида, были пусты. Словно  жители разом решили собраться где-то в одном месте. И туристов с собой прихватили. И уличных актеров и музыкантов. И, если на то пошло, кошек и голубей.

Ни я, ни Лилька, не проронили до сих пор ни слова. Зачем, итак ясно: один глюк на двоих, стоит только вскользь взглянуть на ее вытянутое от удивления лицо и слегка расширенные от непонимания уголки глаз.

У нас заняло приблизительно минут десять, чтобы пересечь площадь, огибая небольшие изящные фонтаны, но как назло нам не встретилась ни одна живая душа. Даже небольшой круг, очерченный для стояния хранителя порядка, был одинок как моль в чемодане купца.

- Да, что же это такое! – возмутился я.

- Бедные детки, кто ж их проводит, - отозвалась Лилька.

- Да что им станется, а вот мы с тобой…

- Как думаешь, это не сон? Мы действительно…

Я обнял любимую за плечо и без надежды успокоить, прошептал свое коронное «Все будет хорошо» - так я встречал любые жизненные перипетии, правда, исключительно человеческие, а тут какая-то дурацкая мистика. Успокоив Лилю, я почти убедил и себя в том, что в порядке, что так и надо. Ну, подумаешь, один сон на двоих. А даже если не сон, может, просто Киев так за лето изменился, а что, разве не бывает?

Как–то  в детстве, мне было где-то лет пять, может чуть меньше, я гулял на улице со старшим братом. Мы жили в маленьком военном городке, где все дома и двери были похожи друг на друга. По крайней мере, в нашем дворе. Дома были пятиэтажные без лифта, облицованные грязно-бежевой плиткой, с  квадратными окнами, расчерченными крестом. Двери подъездом были одинаково серые, ступеньки же ведущие на крыльцо, были выщерблены по-разному. Можно было даже фантазировать какое существо какой след на них оставило. Однако дверь в наш подъезд отличалась неровной полоской синей краски, оставленной недотепой маляром, облагородившим нутро подъезда еще сто лет назад, то есть, месяц или два. И вот, представьте, мне пять лет, я гуляю со старшим братом, не обращающим на меня внимания, ибо футбол, сто процентов, интереснее; понимаю, что я гуляю, а мороженное, купленное утром, в холодильнике и пора бы им уже полакомиться, подхожу к собственному подъезду, а он совсем и не мой. Потому что дверь моего подъезда серая, с неровной синей полосой, а эта дверь  блестящая, темная, оттенка молочного шоколада. Я маленький и первое, что я делаю - пугаюсь, оглядываюсь, проверяю правильный ли двор вокруг, правильные ли выбоины на ступеньках, правильная ли покосившаяся от времени скамейка, правильные ли качели, которые обычно видно из моего окна, и, наконец, правильные ли занавески на окнах второго этажа, соответствующих нашей кухни. Все правильно, кроме, двери. Но синяя полоса на серой двери – это же главная отличительная особенность. Качели и шторы-то почти во всех дворах и окнах не отличаются. У меня паника, я плачу и бегу к такому же соседнему дому, в такой же, только соседний двор. Оглядываюсь и сквозь слезы понятно, что нет, не то, а то было там, но почему-то совсем другое. Проходит вечность, прежде, чем я успокаиваюсь, хлюпаю несколько раз носом и решаю войти внутрь. Конечно, оказывается, что подъезд мой собственный, что меня не подвели ни ноги, ни голова, просто кто-то, за время пока я гулял, успел не только окрасить дверь наново, но и уничтожить следы своего пребывания.  Однако опыт тот навсегда остался со мной.

Словом, к событиям дня, о котором я веду повествование, я был готов «с детства».

Лиля зябко поежилась, устало оглядев наш путь, проделанный по площади.

- У тебя деньги есть?  Кофе хочется.

- Кое-что осталось, но мы не знаем что это за город и какая в нем валюта. Хотя, судя по вывескам кафе – мы где-то в Чехии.

Лилька равнодушно пожала плечами, кажется, она была немного не в себе.

- Куда все делись, как думаешь?

- Может у них праздник какой, а может мы попали в пустой город, - улыбнулся я, утешительно погладил ее руку, но она не отреагировала.

- Там были люди, на той улице, может, вернемся на нее?

- Да ну, пойдем дальше, интересно же.

Любимая моя не разделяла моего энтузиазма, а во мне вдруг проснулся дух авантюризма, вера в хороший исход нашего приключения и здоровое любопытства туриста, сутки трясшегося в поезде, чтобы посмотреть на незнакомые улицы.

- Бедные детки, так хотели попрощаться…

- Лиль, ну классно же, мы же мечтали с тобой, помнишь, съездить летом в Европу. Вот, считай, уходящее лето  и подарило нам такую возможность. Это же удивительно, бежать по пляжу и вдруг оказаться в другом городе. Жаль, только неясно, как отсюда выбираться.

- Тебя только это волнует? – Лилька вдруг расслабилась, ее личико приобрело обычное нежно-воздушное выражение, и ее вопрос прозвучал не ехидно, как задумывалось, а шутливо.

- Что-нибудь придумаем, - я отмахнулся, не может быть такого, чтобы мы пропали по такому дурацкому поводу.

- В крайнем случае, я буду петь для туристов, они будут готовы отдать любые деньги, лишь бы я замолчала.

- Здорово придумала, а я буду играть на гитаре с тем же примерно результатом.

- У тебя же нет гитары, - Лилька смешно наклонила голову, прям как наш щенок в детстве, у них вообще с ней идиллия.

- Тогда я буду свистеть!

Мы дружно рассмеялись, и тут на нашем пути возник, наконец, человек. Натурально из-за угла появился, мы чуть лбами не столкнулись.

Мужчина в кожаной куртке и высоких ботинках испуганно моргнул на наш пляжный прикид и спросил, старательно вспоминая английские слова:

- Sorry for… interrupting you...Can I help?

Я обрадовался, английский это не какой-нибудь там немецкий или польский, его я более-менее знаю:

- Yes. What is this city?  
- I don’t know. I am here for the first hour.Лилька сочувственно кивнула:- What's your name?  I – Lilyа.
Я подхватил:
- I – Vlad, Where you from?
-  I – Janis. I am from Riga,- растерянно дернулся наш собеседник и перешел на русский.- Вы говорите по-русски? Ваши имена…- Да, да, - я рассмеялся от полноты чувств. 

Продолжать общаться на английском было чревато, я и так с трудом понимал ломанную речь Яниса. Заметно было, что он давно не пользовался этим языком. Да и русским, судя по ужасному акценту, не часто. Однако общение на родном для четверти территории Евразии языке общаться стало гораздо легче.- Я шел по улице Альберта и не сразу заметил, что город другой. Когда живешь почти на окраине и редко посещаешь туристические маршруты, это не удивительно. А в Риге я живу недавно, - Янис наконец улыбнулся. Когда один попадаешь в такой переплет - приходиться несладко, но когда встречаешь подобных тебе бедолаг – вполне можно жить. Именно это было написано на бородатом веснушчатом лице нашего товарища по несчастью.
- Интересно, сколько нас таких в этом городе? – озвучила мой вопрос Лиля. – И вообще, давайте скидываться на кофе. Думаю, вооон в том кафе кто-нибудь должен быть.

- Почему ты так решила? – удивился я.- Я не решила, я требую! Имею право. Я хочу кофе. Точка.Янис одобрительно хмыкнул.
- Ну, пошли, раз так, - я взял любимую за руку и потянул в указанном ей направлении.

Однако в кафе, под названием «Dekanta», никого не оказалось. Мы прошли зал, выполненный в вычурно-деревенском стиле (хоть такое сложно представить), заглянули за барную стойку справа от двери на кухню, в саму кухню, даже в подсобное помещение, но обнаружили только чистую посуду, пыхтящий на плите суп да гудящую кофе-машину, уже выплескивающую порцию кофе в небольшой глинный кофейник.

 Словом, все выглядело так, что хозяева нас ждали, но не усидели на месте и ушли встречать, но вдруг увлеклись какой-то новой задачей или просто заблудились и забыли о нас, или о каких других гостях.

- Ну и ладно, - Лилька деловито зашла за стойку, убрала полный ароматного напитка кофейник из кофе-машины, подхватила на ходу пирамидку из трех чашек и кивнула нам – мол, айда пить кофе! 

А мы и не спорили. Взяли только несколько стиков сахара из хрустальной чаши на стойке и молча уселись за столик, который подруга «дней моих суровых» успела занять. 

- А чего ты ограничилась только кофе? – съехидничал я. – Мы вполне могли бы и супчику дегустнуть! 
- Действительно, - оживился Янис. – Я принесу, хотите?
- Да, пожалуй, - церемонно откликнулась  любимая. 
А я просто пошел искать ложки и тарелки. Десять минут спустя, сытые и довольные, мы попивали кофе. Нам все-таки пришлось вернуться к недавнему разговору – нужно было принять какое-то решение, понять  как нам быть дальше.  

продолжение следует (в 8 вечера сего дня)

120 дней. День 42

ожидание мучительно
хочется все и сразу, как в сказке, но даже там так не бывает
так что терпение не просто добродетель, а наука, постигать которую нужно с детства, а если не помогли, то тут уж...


120 дней. День 41

упрямство - лучшая черта характера
немного напрягает правда у собственных детей:)

п.с послушайте музычку - красивый мальчик, здорово играет, песня...а все остальное фигня




120 дней. День 39

Мир на дне чаши

 

Так было:

время считали милями;

рассветы встречали на чужих берегах;

и белое море с оранжевой рыбиной,

как в зеркале, отражалось в облаках.

Мы были упрямы.

Мы счастливы были.

Мы верили,

что на далекой земле

живут существа несказанно-синие

так не похожие на нас, «людей».

И шелест грядущего

тихий, как розовый;

сказанья предшественников

в холодной листве -

были дороже, 

чем мир за пределами

чем даже все звезды в черной воде.

И даже теперь,

на дне океановом,

усталыми взорами месяц дразня,

прошу об одном лишь:

пусть этой памяти

хватит на них…

и на меня.


 (с)его дня

 

 

 

 

120 дней. День 37

Он не умер, просто ушел в Плоский мир

120 дней. День 36

Наука или вера – вопрос вопросов. Вера в науку или научно обоснованная вера. А может просто Бог, природа и наука это одно и то же? Каждый решает для себя…



120 дней. День 34

Отчаяние - от чаяний,то есть от мыслей, ожиданий и надежд. Если не надеется, не мыслить и не ожидать от людей и жизни ничего, отчаяние не наступит, как не наступил бы без солнца закат. Ждать, надеется и верить это не только способ жить не смотря ни на что, но еще и источник отчаяния, разочарования и обид неведомо на что или кого. Наверное правильный подход к жизни скрывается не в христианской философии, а китайской и индийской. Нам, европейцам, духовный садизм или мазохизм подавай. И отгребаем от жизни по полной же.

120 дней. День 31

Такая сложилась история. Под такую вот картинку художницы Марии Зуевой.



А какие у нас были плавники...


- Пойдем, я тебе кое-что покажу, - рассмеялась Нитка, крепко схватила за меня руку и потащила в кусты.
Я нервно хихикнул. Все-таки головы у подрастающих джентльменов забиты всякими пошлостями. И это не зависит ни от воспитания, ни от образования, ни от фаз луны.
- Знаю, о чем ты думаешь, - отмахнулась подруга моего детства, светлоглазая и рыжекосая, одетая в потертые джинсы и бесформенный реглан с капюшоном, а все равно самая прекрасная в мире. – Я тебя обязательно поцелую, только позже, ладно? Там такоеее…
- Неужели ты обнаружила в этой несчастной луже, которую прудом стыдно назвать, настоящее лохнесское чудище?
- Чудище, чудище, - Нитка нетерпеливо отмахнулась, - только наше, васильковское. Сам увидишь.
Я заинтересовано хмыкнул и бросился вдогонку.

Мою подругу Нитку, по новообретенному паспорту – Наташу, нельзя было назвать фантазеркой. Скорее уж - меня. Это я рассказывал ей небылицы, когда она болела или грустила. Большим успехом пользовалась одна – о невидимом драконе, обитающем на ее крыше. Это я нарисовал ей карту города из наших любимых книг. Это я почти убедил ее, что раньше мы были блестящими рыбами с синими, как океан, глазами и познакомились в самой глубине розового моря неведомого мира, еще когда наши родители были совсем малышами и не знали друг друга. «А какие у нас были плавники…», - мечтательно вздыхала она. – «Серебряные, как бабушкин сервиз и влажно-нежные как ее розы по утрам!» Кажется именно тогда она окончательно покорила мое бедное сердце и с тех пор все душные ночи нашего васильковского детства были положены на алтарь ее радости.

Однако Нитка не всегда мне верила безоговорочно:
- Признайся, это небылица!
- Небылица - смутное воспоминание о том, что знал о себе когда-то, а потом забыл или когда-нибудь еще забудешь, - бодро рапортовал я, напичканный под завязку сказками для умеренно взрослых людей. - Когда-нибудь мы умрем и станем рыбами с серебряными плавниками; будем играть сутками с волнами розового моря неведомого мира и я буду рассказывать тебе, как мы были людьми и собирались сдавать какие-то скучные выпускные экзамены.
- Такое лучше даже с выключенным светом в хелоуинскую ночь не рассказывать, - смеялась моя девочка.

В общем, если столь благоразумная барышня, не может найти слов от полноты каких-то удивительных чувств, чтобы объяснить нечто, чему она стала свидетельницей, пока я дрых и мечтал о ее алых губках, то я даже не знал что и думать. Поэтому бежал, изо всех сил стараясь не запутаться в собственных отросших за то лето до непомерной длины конечностях, и по возможности не сильно сжимать ее нежные пальчики. Больше всего на свете и тогда, и вообще – всегда, я боялся причинить ей боль.
- Вот смотри, только постарайся потише дышать. Ты пыхтишь, как запорожец тети Вали!

Нитка присела на одно колено прямо на влажную траву, раздвинула кусты и кивнула в сторону пруда. Имея такое громкое название, он, тем не менее, уже лет пять-десять оставался просто очень большой лужей. Кажется, там даже головастики повывелись.
Я помню, вглядывался во тьму илистого берега, стараясь разглядеть хоть что-то. Как назло луна спряталась за предгрозовые тучи и увидеть даже выражение лица подруги было затруднительно. Я уже было решил повернуть голову и наскоком вырвать причитающийся мне поцелуй, как черная гладь пруда блеснула бледно-сиреневым всплеском и на ее поверхности, светясь изнутри и освещая все вокруг на расстоянии нескольких метров, появилась голова. То ли лягушачья, то ли тритонья, то ли вообще не пойми чья. Голова была широкая и приплюснутая, сверху ее венчали два великолепно-озорных оранжевых глаза, а снизу – живая, разумная, неподдельно-ехидная улыбка чеширского кота; сияющая, как внезапно появившийся из-за туч месяц.
- Кто это?
Нитка хихикнула в ладошку:
- Я немного опасалась, что сегодня он не появиться и что мне вчера все просто привиделось. Но, гляди-ка, все правда.
- Мы вчера расстались около полуночи… ты что же, после этого еще на пруд бегала! Вот же сумасшедшая! А если маньяк какой-нибудь, или еще что?!..
- Тише, Янчик, не злись. Мне просто не спалось, а тебя будить не хотела. А потом, сколько тут до моего дома – пять минут, не о чем говорить.
От ее нежной виноватости я растаял, как медуза, выброшенная на берег:
- И все же, как ты думаешь, что это за чудо такое?
Нитка пожала плечами:
- На тритона похож. Только светится почему-то. Как собака Баскервиллей.
- Думаешь фосфор?
- А, может быть, он с Чернобыля приплыл? Там, говорят, и котята двухголовые встречаются и летающие козы.
- Ага, а еще кентавры и русалки, - расхохотался я. От звука моего смеха чудище вздрогнуло, неловко повернулось вокруг своей оси, встряхнув короткими лапами, и с тихим всплеском скрылось на дне пруда.
- Ну вот, зачем испугал его? – расстроилась Нитка. – Может он стесняется людей и вылазит на поверхность только по ночам. А теперь и по ночам не будет. Нету теперь у этого малыша доверия к миру.
- Ничего себе, малыш, да он метра полтора в длину!
- Ну и что, разве ты не заметил, какая у него наивная морда,- парировала подруга.
- Ничего не наивная, а вполне себе ехидная, как у кота из сборника Кэролла, - я поднялся и подставил ей свой локоть.
- Ну ты сравнил, - фыркнула Нитка, встала на ноги и медленно направилась к дому.
В тот вечер мы больше не говорили о «чудище», и вообще больше не вспоминали. Зубрили алгебру и химию, вместо того, чтобы целоваться.
И, напрасно: как показала жизнь, ни то, ни другое нам не пригодилось, а вот несколько лишних поцелуев, может быть и смогли бы убедить Нитку, что я ее единственный на всю жизнь… а так...
Сразу после выпускного мы разъехались по разным городам. Тот небольшой поселок, где мы выросли, остался в прошлом, как и воспоминания о «светящемся чудище».

***

Две тени на задворках моего угасающего сознания. Две тени скрашивающее мое мокрое одиночество на дне загнивающего пруда. Две тени – юноша и девушка. Солнечные и теплые. И уже не верится, что это мы с тобой. Наверное это наказание мне – не нужно было отпускать твою руку. Никогда.

Сегодня я испугался, что он, я, тот я, шестнадцатилетний, с несгибаемой верой в сказки, могу узнать себя в этом странном зубастом обличье то ли тритона, то ли жабы. Но где уж мне - тому, юному влюбленному - заподозрить такую ужасную развязку нашей с Ниткой лавстори. А Нитка… она вряд ли когда-нибудь появится в Василькове. Еще при жизни, я слышал: она вышла замуж, родила двойню и работает главбухом в какой-то крупной компании. Выходит, ей как раз, алгебра пригодилась, в отличие от меня, всю жизнь искавшего лик первой любви в кривых мазках капризной кисти. Но знаете что, я не теряю надежды. Верю, однажды, мы с ней встретимся в розовом море неведомого мира и наши серебряные плавники будут отражать свет двух солнц в бирюзовом небе.

(с)вое


120 дней. День 29

Третий день снится море и Одесса, хотя была там все раз и пробегом. Снится, что собираюсь там жить  и радуюсь, и просыпаюсь с солнцем в глазах. Может и правда стоит переехать...

120 дней. День 27

Большая победа - cумма маленьких