О сообществе

Болтаем на любые темы, но стараемся придерживаться рамок приличия. ВСЁ, КРОМЕ АДРЕСНОЙ ПОЛИТИКИ!

Вход свободный!
Вид:
краткий
полный

Курилка

Спасибо вам, мои друзья!

  • 18.11.13, 01:40

Спасибо  вам,  друзья  мои, за  ваши  теплые
поздравления  и подарки!!!

СПАСИБО,  ЧТО  ВЫ  ЕСТЬ  У  МЕНЯ !!!




Анимация с надписями, открытки Спасибо


Мои дорогие друзья!
Я хочу выразить огромную благодарность всем моим постоянным читателям и гостям за постоянство, за дружбу,
за искренние пожелания и добрые комментарии! Называть всех поименно не буду,
я вас всех люблю и дорожу вашей дружбой!
Спасибо вам за то, что вы у меня есть!
С искренними пожеланиями добра, мира и благополучия вам и вашим близким ... Отдельная благодарность от меня за выраженные мне симпатии моим новым друзьям:
Я очень счастлива, что вы у меня есть и вы меня не забываете!



Я сегодня проснулась счастливой.
Потому, что Вы есть у меня!
Ярко солнышко мне светило.
Без друзей жить на свете нельзя.


В суете, завертело время.
Но душой, я стремилась к ВАМ.
По ночам засыпала,  веря,
Что Вы ждете меня все, там.


Что за чудо страна инета,
Развлеченье? Да нет друзья.
Если честно, не знаю ответа.
Я люблю ВАС и это не зря!


За тепло, за душевный подарок.
За слова «Ты где,  мой друг?»
Каждый стих Ваш красив и ярок.
Не хочу я с Вами разлук.


Говорю Вам спасибо, подруги,
И тебе мой далекий друг…
Протяну я с любовью Вам руки.
Счастье то, что друзья есть вокруг!





За самых преданных друзей















             Мои друзья!

Спасибо всем, за поздравления с Днем Рождения.
Мне было очень приятно получить поздравления как от знакомых,
 так и от совершенно незнакомых людей.
 Я никогда не получала столько поздравлений за один день. 

 Спасибо Вам за тёплые слова, за Ваше внимание и дружбу! Я так счастлива, что Вы есть у меня, что Вы рядом!
 
4239794_c92d107faaa5 (357x500, 42Kb)
 
 
 
Спасибо Всем большое, пребольшое,
За поздравления, подарки и цветы,
За нежность и внимание такое,
И за чудесные, красивые стихи!

Я тронута и счастлива ребята,
Признаюсь честно, тронута до слёз!
Представить невозможно, что когда-то,
Совсем не знала сайта - мира грёз!

Мне не устроить всем Вам Пир весёлый,
Ведь мы живём по разным городам
И всё же подниму бокал я полный
Желая радости, любви и счастья Вам
 
 
4239794_1452163 (500x500, 52Kb)
 
Кто - то  нам  скажет,  сошли  все  с ума,
Пишут  стишки,  пожелания  друг  другу,
А  я  говорю  вам,  спасибо,  друзья,
За  то,  что  вы  есть  и  протянете  руку.
За  ваши  стихи,  за  улыбки,  за  смех!
За  те  поздравления,  что  искренне  шлете!
Включаю  компьютер  и  вижу  вас  всех,
Меня  к  себе  в  гости  зовете  и  ждете.
Спасибо  за  то, что  вы  есть  у  меня,
Спасибо  друзья  и  родные  подруги!
Я  с  вами  общаюсь  со  всеми  ЛЮБЯ,
И нет расстояний,  и  нет  и  разлуки!!!




 
.






















Ф.Ф. Зелинский ОСВЯЩЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕЖИТИЯ (начало)

  • 17.11.13, 13:22

Ф.Ф. Зелинский ОСВЯЩЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕЖИТИЯ (начало)

 

 

 

Переходим теперь к тем аспектам греческой религии, которые были названы «высшими» — хотя для такого их обозначения в отличие от разобранных в предыдущем требовалось некоторое отступничество от матери-Земли. И здесь первое слово принадлежит религиозному освящению человеческого общежития — т. е., с одной стороны, семьи, рода и колена, с другой — кружка и корпорации, далее — города, государства, Эллады, человечества.

В центре семьи, т. е. объединенной общностью дома и крова ячейки гражданского общежития, стояло божественное существо, очаг — и глубокая религиозная вдумчивость эллинов сказалась в том, что у них (и, кажется, у них одних) это существо представляется женского пола, как богиня Гестия. Будучи одним из древнейших божеств, она, можно сказать, на наших глазах вырастает из имманентного, каким ее только и знает Гомер, в трансцендентное: уже для Гесиода она богиня-личность, сестра Зевса наравне с Герой и Деметрой, но в отличие от них — девственница; это потому, что ее стихия — очажное пламя. Ее поздняя трансцендентализация имела последствием и то, что ее редко изображали: даже в общественные храмы не ставили ее кумиров, ее почитали в ее символе, пылающем на алтаре внутри храма неугасимом огне. В доме и подавно.

Недвижно обитая на посвященном ей очаге, Гестия была настоящим символом хозяйки — деятельность которой, в отличие от деятельности мужа, происходила внутри дома; ей она, поэтому, была непосредственно сродни. И в то время, как в силу «патрилинеарного» строя греческой семьи, дом со всем имуществом переходил нормально от отца к сыну, и дети величались по отчеству — для Гестии была законом матрилинеарная преемственность. Когда новобрачную вводили в дом ее мужа — впереди нее шествовала ее мать с факелом, возжженным на очаге ее дома, и этим факелом она зажигала новый огонь на очаге своей дочери и зятя — красивый символ всей той хозяйственной традиции, которая отныне переходит от матери и тещи через дочь-невесту в новый дом. Так водруженная Гестия становится богиней-покровительницей дома, могучей и благосклонной; об интимности и сердечности этих отношений может дать свидетельство трогательная предсмертная молитва к ней Алкесты у Еврипида:

 

Богиня!

Меня Аид в свой темный дом берет.

И я теперь в последний раз пришла

К тебе: храни моих сирот, молю.

Ты сыну дай жену по мысли, мужа

Дай дочери достойного, и пусть

Не так, как мать, без времени, а в счастье,

Свершивши путь житейский и вкусив

Его услад, в земле почиют отчей.

 

Взамен этих благ и честь ей оказывалась великая. Было принято в молитвах, обращенных ко многим богам, называть ее на первом месте: "…Гестии, с которой благоразумье начинать велит", — говорит старый царь в «Фаэтонте» того же Еврипида; слова "начинать с Гестии" вошли даже в поговорку. Ей молился домохозяин, уезжая; ее приветствовал он, возвращаясь. Когда в доме рождался ребенок, его приблизительно в пятый день обносили вокруг очага, представляя его этим Гестии; это был настоящий семейный праздник (Амфидромии), в котором принимали участие все присутствовавшие при рождении, и сопровождался он угощением. И священен был каждый, сидящий у очага (ephestios): этим актом обыкновенно преследуемый обеспечивал себе покровительство того, к кому он обращался.

Поскольку Гестия была женским началом семьи, постольку мужским ее началом был Зевс Ограды (Zeus Herkeios), стоявший у своего алтаря во дворе дома. Здесь происходили домашние жертвы под главенством домохозяина; перед таковой он погружал пылающую головню с алтаря в ведро с водой и этой освященной водой окроплял присутствующих, как хозяев, так и гостей, как свободных, так и рабов. Это окропление (chernips) было сакраментальным актом, скрепляющим узы между участвующими; отлучение от окропления было поэтому карой, налагаемой на нечестивых. Сама жертва сопровождалась угощением и даже, можно сказать, главным образом в нем состояла: в честь бога сжигались лишь символические, малоценные по своей питательности части жертвенного животного, остальные потреблялись приглашенными, которые таким образом становились "сотрапезниками богов". Эллины прекрасно понимали, что богу нужна честь, выраженная в символе, а не материальный корм; обычай уничтожения живности путем «всесожжения» был ему поэтому чужд. С другой стороны, редкость мясной пищи вела к тому, что всякое заклание животного сопровождалось жертвоприношением, так что даже русскому слову «зарезать» (животное) соответствовало греческое "принести в жертву" (hiereuein, thyein) — в чем сказалась, вероятно, и указанная выше (стр. 29) чуткость.

Охранителями дома могли быть, конечно, и другие боги, различные в различных случаях; обычно бывали такими духи предков. Это — опять одна из интимнейших сторон греческой религии. Они ведь живы; им домохозяин приносит установленные обычаем дары и возлияния; они, поэтому, заинтересованы в том, чтобы его род процветал и сохранил чистоту своей крови — их крови. Из своей подземной обители они "возсылают благо" своему потомку; их приглашают принять участие в радости бракосочетания, которая ведь была также и их радостью; и понятно, что их беспощадный гнев настигал грешницу-жену, которая, нарушая обет супружеской верности, прерывала преемственность их крови и вводила "подложных детей" в их и свой дом. А так как из гневной души покойника развилась Эриния, то понятно также, что наравне с убийством и прелюбодеяние жены ею каралось:

 

Вы, что видите жертвы безбожных убийств,

Вы, что видите ложа растленье во тьме! –

 

молится Электра у Софокла. Прелюбодеяние мужа как оскорбление женского чувства его супруги тоже осуждалось обычаем и, в случае жалобы оскорбленной — законом, но по указанной причине оно не составляло религиозного преступления.

"Человек должен участвовать в вечной жизни природы, всегда оставляя детей после себя, чтобы они могли служить богу вместо него", — говорит Платон (Законы VI, стр. 773 Е); и Фарнелль справедливо называет эти слова "самым возвышенным выражением долга супружества и отцовства, которое когда-либо нашло себе место в нравственной или религиозной литературе". С этой точки зрения понятно, что по греческому воззрению брак был таинством. Он так и назывался — telos; его покровители, первобрачники Зевс и Гера как таковые назывались teleioi. Это можно бы объяснить и иначе; но решающим моментом является то, что в Афинах во время бракосочетания мальчик-сын живых родителей — первообраз "мальчика с иконой" русских свадеб — обносил брачующихся корзиной с хлебом, произнося при этом сакраментальные, известные из таинств слова: "Я бежал от зла, я обрел благо". Зло — это преходящесть, благо — это вечность, как в браке, так и в таинствах: бессмертие породы, обусловленное браком, соответствует бессмертию души, удостоверенному таинствами. И с этим вполне согласно то, что жениха и невесту в брачном терему встречала жрица Деметры — богини возрождающегося хлеба, богини таинств — и лишь после ее благословения для них начиналась брачная ночь. И опять прав вышеупомянутый Фарнелль, когда он говорит:

"Слова ап. Павла в его послании к ефесянам (гл. V, 32) "тайна (mysterion) сия велика есть", имевшие решающее значение для учения позднейшей церкви о браке, и по духу и по формулировке скорее согласны с древнеэллинским религиозным обычаем, чем с иудаизмом".

Я только что назвал "богами-первобрачниками" Зевса и Геру; действительно их "священная свадьба" (hieros gamos) была первообразом для человеческой и притом — как доказал недавно найденный отрывок из древнейшего прозаического сочинения греков, таинственной книги ферекида Сиросского — в мельчайших подробностях ее обрядности. Ее память праздновалась в январе месяце, который назывался "свадебным месяцем" (Gamelion), в соответствии с обычаем земледельческой Греции справлять свадьбы преимущественно зимой. Тогда первый человеческий урожай поспевал приблизительно одновременно с урожаем матери-Земли, и в месяце Пианопсионе (октябре) можно было справить и праздник отцов, Апатурии, и праздник матерей, Фесмофории… красивое, думается мне, свидетельство об изначальном единстве человека с природой.

И еще сильнее сказалось это единство в той богине, к которой обращались роженицы; это была не Гера и даже не Деметра, богини утвержденного государством брака и домовитости: плод своего чрева женщина-гражданка рожает по тем же законам, как и любая лесная самка, и одна и та же богиня охраняет их обеих. Мы ее уже знаем: это — Артемида.

Вполне понятно, что освященная такой религиозной благодатью семья сильнейшим образом сплачивала своих членов. Хотя закон не признавал за отцом права над жизнью и смертью своих детей, как в Риме, тем не менее особа отца и, в еще большей степени, матери была для детей священной.

"Старый отец или мать должны пользоваться в доме не меньшей честью, чем даже кумиры богов; проклятие родителей скорее достигает слуха богов, чем какое-либо другое, и равным образом их благословение; сам бог радуется чести, которую дети и внуки оказывают своим родителям и дедам" (Платон, Законы XI, стр. 930Е сл.).

И никто не может освободить сына от долга с честью содержать своего отца до его смерти, если только этот отец сам предварительно не нарушил своего долга по отношению к нему, пренебрегши его воспитанием. Так же святы были и взаимные обязанности братьев и сестер — достаточно тут сослаться на «Антигону» Софокла. И, действительно, история греческих государств, сколько бы мы в ней ни насчитывали мрачных страниц, не представляет нам примеров розни отцов с сыновьями и братьев между собой, так часто пятнающей историю германских и славянских народов; и если в IV веке Тимолеонт Коринфский убил своего брата, то потому только, что этот брат стал тираном своей родины и что в душе героя после страшной борьбы долг гражданина восторжествовал над долгом брата.

Но греческая семья обнимала кроме свободных еще и рабов; и они были объединены с ней "узами окропления", и они пользовались покровительством Гестии и Зевса Ограды. Им их представляли в день их приобщения к семье, причем полагалось их осыпать лакомствами — ради приметы, чтобы им «сладко» жилось в доме их новых хозяев. Прогресс в сравнении с ахейскими временами Гомера заключается в том, что хозяин уже не пользуется правом над жизнью и смертью своей челяди: убийство раба хозяином не только карается законами, но и составляет религиозное преступление, оскверняющее дом, в котором оно произошло. И эллины сознавали, что с этим воззрением на святость жизни раба они стоят одиноко среди народов. Вообще надлежит помнить, что ходячее представление об ужасах «античного» рабства относится только к римской эпохе латифундий, когда восторжествовала изобретенная Карфагеном «плантационная» система крупнопоместного хозяйства; в Греции, как нам доказывают комедии и Платон, рабам жилось очень сносно: участие в общей жизни семьи давало и их личной жизни большее содержание, чем если бы они были ею ограничены. Конечно, рабство должно было пасть, и пало оно в силу лозунгов, выдвинутых впервые самой Грецией; но если оценивать формы жизни в зависимости от благочувствия, которое им свойственно, то беспристрастный судья не сможет не признать, что в общем итоге греческое общество даже в своей несвободной части было счастливее нашего с его центробежными стремлениями, разобщившими нас уже давно с матерью-Землей, разобщающими нас теперь друг с другом и вносящими одиночество и холод туда, где некогда царило уютное тепло под лучами Гестии.

 

Посредствующими звеньями между семьей и гражданской общиной (polis) были род, фратрия, фила (родовая). Их политическое значение отпало повсеместно в Греции, где раньше, где позже — в Афинах со времени реформ

Клисфена в 507 г. до Р.Х. — и они бы совсем исчезли, если бы они, как расширяющиеся концентрические круги человеческого общежития, не были в свое время освящены религией. Они и сохранили свое религиозное значение.

Правда, для рода это значение ограничивалось частным культом. Род совмещал семьи, родственная связь которых была удостоверена наличностью общей родословной; его покровителем был опять-таки Зевс, но уже не herkeios, как в семье, a homognios, выразитель "единства рода". И обычай повелевал приглашать родственников на семейные торжества — свадьбы, наречения детей, поминки. Но этим, по-видимому, и ограничивалось дело.

Более крупным было значение фратрии, совмещавшей те роды, которые производили себя от общего (мифического) родоначальника без удостоверенной родословной. Они имели свой государственный праздник; это был уже знакомый нам трехдневный "праздник отцов" в октябре, Апатурии.

Фраторы собирались, счастливые отцы представляли им своих новорожденных со свидетелями, удостоверяющими их законное происхождение; и они вносили их в свои «фраторские» списки, имевшие, подобно записям в наших церковных книгах, государственное значение. Понятно, что не эта канцелярская операция занимала три дня: полагалось основательное угощение, для которого те же отцы поставляли жертвенных животных — более крупное (kureion) за мальчика, более мелкое (meion, т. е. именно "меньшее") за девочку. И это было не все: фраторы интересовались и урожаем прежних лет, ими внесенным в списки граждан. Выступали мальчики с плодом своего ученья, читая наизусть Гомера — и отличившиеся среди юных рапсодов получали награды.

Были, наконец, и праздники (родовых) фил; но о них мы почти ничего не знаем.

От особи через семью, род, фратрию и филу к государству — это один путь, сильно сокращенный в историческую эпоху благодаря почти исчезновению трех из названных звеньев. Был, однако, другой, созданный на пороге исторической эпохи: соперничая с семейным укладом, он собирал схожие особи в кружки (или корпорации) и в этих формах общежития подчинял их гражданской общине. В иных государствах кружковая организация восторжествовала, поскольку это было возможно, над семейной — так обстояло дело в Спарте. В других — мы о них мало слышим — семейная осталась неприкосновенной. В Афинах они уравновешивали друг друга.

Корпорации, поскольку они были ремесленного характера, объединялись общим культом тех богов, которые покровительствовали их ремеслам: их мы отчасти уже знаем. Если же они были вольного характера, то от них же зависел и выбор бога или "героя"-покровителя. Конечно, добрая часть корпорационной жизни состояла в праздниках этих богов и героев с обычными жертвоприношениями, угощениями, а иногда и играми и т. п. Особенно интересны для нас корпорации умственного труда, основанные поэтами, художниками, философами. Их основатель после своей смерти сам становился своего рода «героем» для переживающих членов вплоть до позднейших поколений.

От этих корпораций, объединяющих зрелых людей, притом часто на всю жизнь, мы различаем кружки сверстников, преимущественно юношей и девушек. Созданные дельфийской религией, они и были посвящены дельфийским божествам, — юноши Аполлону, девушки Артемиде — причем это была, однако, позднейшая Артемида, девственная сестра Аполлона, лишь в силу исторического развития отождествленная со старинной богиней леса и его плодотворения, с которой девушке опять придется иметь дело, когда она, пройдя через искус Геры и Деметры, будет призывать ее как богиню родов. Мы касаемся здесь очень пленительной стороны греческой жизни, юношеских состязаний и девичьих хороводов и песен. На этой почве развивается и дружба, культ которой нигде не был так силен и священен, как именно у эллинов. Не можем долго останавливаться на ней, но здесь добрая часть эллинской красоты, и Платон с его идеалистической философией вполне понятен только на этой почве.

 

Александра баженова"...за пазухой у отческого края"

  • 15.11.13, 12:01

АЛЕКСАНДРА БАЖЕНОВА"...ЗА ПАЗУХОЙ У ОТЧЕСКОГО КРАЯ"

 

(К портрету Геннадия Ступина)

 

Один из лучших русских поэтов своего, послевоенного, поколения Геннадий Леонтьевич Ступин родился в тяжёлое для страны и народа время — 12 октября 1941 года в городе Аткарске Саратовской области. В автобиографии, опубликованной в журнале "Наш современник", Г. Ступин пишет: "Живуч, двужилен и цепок наш род. Вот даже я, подпорченный ещё в материнской утробе по нежеланию матери рожать меня ввиду расходившейся и не сулящей ничего хорошего — в октябре 1941 года — войны. Родился наперекор всем средствам и способам, чуть не умер сразу, спасли врачи отцовской кровью, всеми болезнями переболел в детстве, не говоря уж о голоде и холоде, потом бегун-прыгун был, волейболист-баскетболист, ходок-ездок на велосипеде, рыбак и бродяга заядлый, закаливавшийся круглый год во всяких водоёмах и обливанием на всяком морозе ледяной водой (чем крепче мороз, тем легче обливаться, самая ледяная вода на морозе кажется чуть ли не тёплой), не пивший — не куривший до 19 лет, а с тридцати и чуть ли не до пятидесяти работавший кочегаром, грузчиком в аэропорту Внуково, спивавшийся и чуть было совсем не спившийся, бывавший и в вытрезвителях, и в камерах "су-точников", и в дурдоме, и под поездом, едва ушедший от тюрьмы и белой горячки, от смерти в том или ином виде и — оставшийся-таки живой, на удивление знакомым и родным, знавшим мою "одиссею", бросивший пить и курить, "завязавший" наглухо, ставший сносным мужем и отцом, и даже дедушкой, в конце концов, и в работе своей достигший определённых успехов и призвания... "

Детство Ступин провёл среди степей и полей, на песчаных берегах рек Медведицы и Аткары. Окончив в 1958 году аткарскую среднюю школу № 3, отправился в Москву. Вначале устроился в посёлке Сходня Химкинского района Московской области, где в 1961 году окончил Московский заготовительный техникум Центросоюза по специальности охотовед-зверовод. 1961—1964 годы служил в армии (ГДР — Северный Урал). Вернувшись, работал в Твери, Подмосковье и Москве. С 1966-го живёт в Наро-Фоминске Московской области. Стихи Геннадий Леонтьевич начал писать с 12 лет, публиковаться с 1980-го, принят в Союз писателей в 1987 году, в 1991—1993 учился на Высших литературных курсах Литературного института.

Неустроенность и удалённость от родных мест, оторванность человека вообще от питающих его дух корней предков, размышления о родине и народе стали основными мотивами стихов Ступина и его биографического эссе "Горячая земля". С пронзительной прямотой поэт выразил ностальгию русской души, утончённой печалью, осевшей "на чужой сторонушке". Километрально, чисто технически для скоростей XXI века расстояние меж Московской и Саратовской областями прямо-таки пустяковое. Но мистически — этот барьер в несколько поколений новых, других, появившихся на его родине людей незнаемых. Эта пропасть лет глубиною более чем в полвека трудно преодолима. Не без грустной ноты и живой горечи Геннадий Леонтьевич в своих произведениях мечтает о родине и мысленно обращается к ней ("Бросить всё, уехать в даль степную,//Где ни стен кирпичных, ни углов,//Где играет ветер песнь родную//На просторе — без конца и слов..."; "...Молча плача по родной земле"; "Как за пазухой у отческого края,//что вовек бы никому меня не выдала/так и жить бы мне, беды его не зная..."; "Глаза закрою — поезд стучит...//как будто среди степи,//один на песочке речном в ночи//я сплю..."; "И веет сладкий воздух родины моей"; "А я глядел в далёкие, родные//Моей земли прекрасные глаза"; "Снилось мне, что я на родину вернулся..."; "В степь уйду, в своё родимое пространство,//Где гуляет даже ветер вольный — тихо..."; "Родимый край степной..."; "Очи, степные огни и звёз-ды...//Давнее, дальнее родины милой..."; "Весь край родной мой, весь мой мир природный//Не дал мне забыться вечным сном" и др.). Но узнает ли степная земля в нём родного сына? Нужен ли он кому-то на отчей земле?!

"Ослеплёный с рожденья безответной любовью" к родным степям Поволжья, Геннадий Ступин самые сильные, искренние строки написал именно о "малой" родине. Многие стихотворения созданы в тоне бесхитростного, почти "прозаического" рассказа. Ясность и доступность поэтической мысли обеспечена всем золотым запасом его нелёгкого жизненного опыта, серьёзного переживания, колоссальной работой самоуглублённой души.

В "Земле родимой" мальчик, в горький для себя час, засыпает на "неприметном пригорке", а пробуждается сыном этой земли:

 

Полон железной неведомой силой,

Шёл я и видел впотьмах...

Много с тех пор ко мне бед приходило —

Все рассыпалися в прах.

 

Такова сила, дарованная человеку родной землёй-матерью. В стихотворении 1986 года "Глядя в зеркало", Геннадий Ступин, с известной долей самоиронии, рисует автопортрет (не только внешний):

Чёрен душой, как дырой, Выкручен, вывихнут телом. Но и бываю порой Там, высоко, за пределом. Там мои чувства чисты, Там мои думы высоки... Но и труба высоты Вытянула все соки. Сделала струны из жил. Может быть, жителем рая Так бы на небе и жил, Если б не тяга земная...

Геннадий Ступин ощущал "...жизненно важные духовные и физические связи с землёй, природой, родиной, ...которым цены не знают, не могут знать". Он писал в эссе "Горячая земля": "Покинув родину, город Аткарск Саратовской области, сразу после школы, я всю жизнь потом вспоминал её, думал о ней и невольно сравнивал её со всеми другими местами, где бывал, и себя — с людьми этих других мест... И всегда выходило так, что лучше моей степи с островками леса нет ничего и нигде, и люди других мест, если не хуже меня и моих земляков, то всё же обделены чем-то от природы, от земли и климата. Я понимал это как свою пристрастность, следствие любви естественной к месту рождения, к лучшей поре детства и отрочества, вообще к прошедшему. Это так, конечно, и было...

Но с возрастом боль разлуки делалась привычной, успокаивалась, становилась очевидной её неизбежность, даже необходимость, душа смирялась и любила и другие места за что-нибудь, присущее только им. Но уже разум сам

 

...Оттуда летит вместо птиц саранча,

Ненасытна, бессчетна, черна.

И садится и жрёт всё подряд, стрекоча,

И никак не нажрётся она.

А отсюда не люди, а змеи ползут,

Завораживая, цепеня.

Эти сердце, и разум, и плоть мою пьют,

Проникая невидно в меня...

 

Лирический герой Ступина — русский человек — в бессилии от ужаса нашествия опускает руки и ищет, чем бы отбиться, чем защитить себя, но в руки влагается лишь "родимый бессмертный бурьян". Защититься нечем... Конечно, поэт предчувствует и верит, что наше бесконечное стояние средь "родного бурьяна", наше терпение дадут свои результаты: справедливый Суд Божий настигнет врагов; страна залечит кровавые раны, — "...Но — годы, годы пролетят,// но — поколенья канут".

 

Копаю землю под картошку,

А чудятся окоп, могила.

И солнышко не понарошку

Печёт. И закипает сила

В моём усталом старом теле —

Прадедовская, земляная.

И смотрят вековые ели,

Мою работу понимая.

А где-то радио картавит,

Там, где московские участки.

Иуда бал в столице правит —

К нему никак мы не причастны.

Он и в газетах, и в эфире,

В Кремле, как было уж когда-то.

А нам опять остались в мире

Суглинок тощий да лопата.

Да лишь прадедовская сила,

Да эта правда вековая:

Балы — в столицах, а могила —

В земле. И ныне эта глина —

Окоп. И бьёт не уставая

Моя лопата штыковая.

 

Поэт необыкновенно искренне выразил во многих стихах душевное состояние потерянности людей, часто оторванных от корней и рода, от родных мест, разбросанных по стране ("Без слёз по брошенной рыдая жизни..."), не уверенных более в вечности и нужности существования на земле (есть расхожая политическая формула этого явления: неуверенность в завтрашнем дне) их, теряющих нить смысла жизни. Ступину читатель прощает встречающуюся иногда в стихах брань ("иуды", "иуды и воры", "гориллы", "вороны"), читатель понимает: душа болит, душа не терпит. Зато и благодарен читатель за поэтические прозрения и благородные устремления: не выделяясь из народа, разделить с ним его судьбу.

Как ни парадоксально, единство русского народа Ступин увидел в единстве предков (смотрите, например, глубоко характерное для него, почти программное стихотворение "В рассудовском лесу" и др.). И над этим стоит задуматься! Страдая от одиночества, разобщённости, разъединения родных душ вражеским тесным окружением каждого в отдельности ("В родимом, горько замершем краю//опять один пред жизнью или смертью,//сжав кулаки, в кольце врагов стою..."), мы совсем забыли о том, что предки нас всех объединяют.

 

На русских кладбищах могилы не найдёшь,

И ворон молчаливый не подскажет,

Пока по стольким предкам не пройдёшь...

И всяк тебе костьми под ноги ляжет...

На русских кладбищах ни хода, ни рядов —

Хаос оград, годов неразбериха.

Как будто все колена всех родов

Смешало здесь неведомое лихо...

Везде, всю жизнь по русским кладбищам идёшь!

Не оттого ль твоя падуча сила?

На них одной могилы не найдёшь,

Но тьмы и тьмы — словно одна могила.

У нас вовеки ничего не разберёшь!

У нас и плач и песня — голосные.

На русских кладбищах могилы не найдёшь

Одной, родной — и будто все родные...

 

Поэзия Ступина 1990-х годов и начала XXI века насыщена образами и лексикой запредельности существования человека, уступающего временам. Здесь — смерть; могилы; кладбища; смертный холод; тоска; видения с того света; горе и гнев; молчание; немота; одиночество; воскрешение; вставание; сон; бессонница; взывания: "Проснись!", "Очнись!", "...Надобно проснуться". В тяжелейшее для России время испытаний герой Ступина — сумрачный, молчаливый, одинокий, добрый русский человек — переживает смертные муки, умирает, умирает-воскресает, как в жутких (по реалистичности картин смерти) стихах "Смерть грузчика", "Восстание из праха". В стихотворениях "В рассудовском лесу", "Не видно за быстрыми днями...", "И в бездне ночи паденья сердца...", "Ночью тихо дождь шуршал...", "Московская ночь", "Опять один, в дыму, среди развалин..." изображён полуразрушенный, болящий человек; молчащий, безмолвно страдающий. Это истинное безмерное страдание. Геннадий Ступин изображает леденящие душу картины смерти. Его дар — тяжкий крест, умение увидеть внутренним взором, прочувствовать, выстрадать (вместе со всем народом) и тонко передать муки страны 1990-х годов, "забывшейся, тише воды, разметавшейся, еле живой...". Поэт вполне осознаёт свой необычный, свой сумрачный — под стать временам — дар запредельного видения (как, например, в уже приведённом стихотворном автопортрете "Глядя в зеркало" и др.).

В стихотворении "Смерть грузчика" гибнет богатырь русской земли, за смену переворочавший 60 тонн груза, — иначе как же его назовёшь?! Но никто не узнает в нём страдальца, загнанного в угол (получающего 35 рублей за 12 часов титанической работы) "новорусской" жизнью. Жутка картина смерти, но ещё более жутка картина равнодушия живых. Иные качали головами, иные ржаво скрипели: "пить надо меньше". Стихи "Смерть грузчика", "Восстание из праха" — это страшные картины разрушения здоровой жизненной силы в России. По Геннадию Ступину, — враги "безумной искушаются страстью" убить русского человека на его родине, в его доме... без объявления войны. Стоит задуматься об отчаянии поэта: жизненная сила солнечной отчизны, которую он воспел в блестящем эссе "Горячая земля" и многих стихах, лежит поверженная в пыли, грязи дорожной, полумёртвая или угасшая, затоптанная, опущенная на дно бутылки, измотанная пьянкой. Живущий в России уже давно не "за пазухой у отческого края", он не защищён здесь никакими "правами человека".

Необыкновенно самобытный поэт Геннадий Леонтьевич Ступин — прямой, добрый и предельно честный человек, без отдыха везёт "тяжкий мысленный воз" (Клюев). Праздничная передышка бывает редко, остальное время — бдение поэта, тяжкий труд в стараниях изобразить безмолвные страдания народа, боль разрушаемой России, "подлые" времена.

Для его поэзии характерна многоплановость поэтической мысли, когда порой из реального простого эпизода (нахождения в дороге, созерцания, встречи, сна и проч.) подсознание выходит на мистический бытийный уровень. Ступин смело вводит в стих яркие и глубокие метафоры, собственные неологизмы, необычные параллели. Поэтическая лексика его богата и разнообразна. Её отличает частое обращение к глубоко духовным наработкам древнерусского, старославянского языков, порой полузабытым, но глубина и сила которых неоспорима. Например, позабытое слово "очес" от "очи"; "вперяться" — устремляться умом, душою; "выть" — участок земли в несколько дворов (домов); "стогны" — широкие улицы, площади. А такие формы слова, как старославянское "град" вместо русского "город" выглядят в поэзии особенно величественными. Но ещё более умело Геннадий Леонтьевич обращается с современными, наиболее яркими и точными словами и выражениями русского языка. Поэтому схоластика богословских формул, стёртая затасканная лексика христианства, к которой невольно приходится прибегать всем поэтам, так или иначе затрагивающим христианские темы, у Геннадия Ступина не доминирует.

 

На Крещенье не сияют звёзды —

Ночь, как туча чёрная, слепа.

На Крещенье дождичек, как слёзы,

Моросит на грязные снега...

Это плачет небо над Россией,

Это сбился вечный ход времён.

Самый воздух русский обессилел,

Мраком окружён со всех сторон.

Мрак стоит кругом сплошной стеною,

Во все стороны мне застя вид.

Лишь мерцает смутно надо мною,

Словно это сам Господь глядит...

Горем или гневом очи режет,

И душа сжимается в кулак...

Лишь земля родная крепко держит,

И всё крепче обнимает мрак.

На Крещенье, ночью нелюдимой,

Ель от лютой стужи не трещит —

Замер край мой, дождичком кропимый,

Словно сам Господь его крестит...

 

Его обращения к Богу, к вечности написаны живыми пульсирующими словами родного русского языка, и кажутся подчас, в устах поэта, просто новорождёнными. Он как-то необыкновенно умеет обновлять своим поэтическим и мысленным жаром "обычные" слова и духовно окрылять их. Воистину, верно говорят, что поэзия — это лучшие слова в лучшем порядке.

Борьба и взаимодействие

  • 13.11.13, 22:37

Борьба и взаимодействие

 

Со-временный Герметизм сообщает, что «власть адепта состоит… в пользовании высшими силами для борьбы с низшими». Не из этой ли еретической мысли поздней извращённой эзотерики берут начало её различные варианты в разных учениях?

Например, идея борьбы Духа (Высшего) с Материей (Низшим) в некоторых церковных доктринах превращается в борьбу Души с Физическим Телом и, в конце-концов, в идею умерщвления Плоти.

 

В Материализме на теоретическом плане аналогичная мысль звучит в законе «Единства и борьбы противоположностей», которая на уровне житейской практики во взаимоотношениях людей и природы непонимаемое Единство игнорирует, а борьбу возводит на пьедестал как лозунг всей повседневной действительности: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у неё – наша задача». Другими словами борьба с нашей Матерью Природой, выставленной как враждебная сила и злая Мачеха, является исходной Духовной установкой.

 

В древнейших Духовных Традициях (например, в исконном дохристианском Православии) идея БОРЬБЫ чего-либо с чем-либо (Духа с Материей, Высших сил с Низшими силами, Мужского с Женским, Души с Плотью) не ставилось во главу угла и не принимала столь абсурдных и богохульных форм.

 

В качестве движущей силы Мироздания Духовные Наставники Древности называли ЛАДНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ Полярных Первоначал во всех возможных формах и на всех уровнях Бытия.

Другое дело, что Взаимодействие это может принимать вид как сотрудничества так и соперничества, единственной целью которых является достижение полярного равновесия, что и обуславливает лад в их совместной работе.

Но при ладном взаимодействии борьба в Природе никогда не превращается в антагонистическую борьбу – на полное уничтожение противника, в борьбу любыми средствами за своё паразитическое существование.

 

Ф.ф. зелинский объявление бога в красоте

  • 11.11.13, 23:21

Ф.Ф. Зелинский ОБЪЯВЛЕНИЕ БОГА В КРАСОТЕ

 

 

Боги обитают каждый в своей стихии, одушевляя ее, таково, по-видимому, древнейшее представление также и эллинов. Мы называем его аниматизмом, видоизменяя этим несколько в видах большей плодотворности значение этого термина, введенного антропологом Мэреттом. Вначале они сливались с этой стихией, не имея своего независимого от нее образа; это был период имманентного аниматизма. Но мало-помалу сосредоточение мысли и чувства на самом боге как душе стихии привело к тому, что его физически обособили от нее: дриада могла оставаться в своем дереве, но могла и покидать его, пребывая, однако, вблизи его, как его дриада. Наступил период трансцендентного аниматизма. А для этого обособления бог нуждался в собственном образе, отделенном от образа своей стихии; какой же это мог быть образ?

Это — решающий, роковой вопрос.

Переход к трансцендентному аниматизму не характерен для греческой религии, это — явление заурядное; характерен ответ на вопрос об образе. Ясное дело, что всякий образ мог быть только символом — ведь боги по существу своему незримы и только объявляются кому хотят и когда хотят. Как же зримо передать незримое? Как и в чем объявляется бог? В силе, отвечают одни; в знаменательной загадочности, отвечают другие, в устрашающем безобразии, отвечают третьи. И вот индиец изображает своего бога многоруким; египтянин своему дает голову шакала, ибиса и т. д.; дикарь представляет своего с исковерканным лицом и с клыками. Один только эллин ответил: бог объявляется в красоте.

В сущности, он не мог ответить иначе: нет в мире страны, равной по красоте Элладе. Если она даже теперь чарует своих все еще немногочисленных гостей — теперь, когда ее обезбожившие природу жители сорвали с нее зеленую ризу ее лесов, иссушили серебряные струи ее рек, — то каковой должны мы себе представить ее в счастливые времена мира и любви между сыном-человеком и матерью-Землей? Нет, божества, одушевлявшие эту Природу, не могли не быть прекрасны сами; надо было только прийти к сознанию ее красоты — и правильный ответ получался сам собой.

Но, разумеется, и на это потребовалось время; эллины тоже провели свое божество через несовершенные стадии силы, устрашения, знаменательности прежде, чем найти истинно благочестивое успокоение в красоте. А так как созданное в древнейшие времена изображение силой пиетета сохраняется и до позднейших — грубое стремление к иконоборству было органически чуждо эллину, — то даже в историческое время можно было видеть четверорукого Аполлона в Лаконике, Деметру о лошадиной голове в Аркадии и в особенности — страшно безобразных Эриний и Горгон. Но это были лишь пережитки. Менее всего смущала людей эта пережиточность в Эриниях, Горгонах и т. п. олицетворениях мрачных, вредоносных сил; еще Эсхил с ней мирился. Но к концу V века всеобщее стремление к красоте побороло даже этот пережиток, казалось бы, вполне законный. Нет, высшая сила не может быть безобразной. Страшной — да, где это нужно; но разве не может быть страшной и красота? И вот были созданы позднейшие типы Эриний и Горгон, бледные, грозные — и прекрасные; стынешь перед взором этой Медузы ("Медузы Ронданини") — и все-таки чувствуешь, что перед тобой неземная красота. Один только бог упрямо отстоял свою пережиточную звериную безобразность перед победоносным напором новой красоты — кого другого, а Пана нельзя было разлучить с его козлиным обличием. Он и остался одиноким в прекрасном греческом Олимпе. Сами эллины добродушно с этим мирились; но когда наступили христианские времена — козлоногий бог безвозвратно перешел в новую изобразительную мифологию под именем черта.

Но мы заглядываем вперед. Даже тогда, когда в мысли эллина был найден единственно благочестивый ответ на вопрос о внешнем образе бога, до его осуществления было еще далеко: резец и кисть не поспевали за творческой мыслью, слишком сильны были путы, связывающие их. Нет сомнения, что и в ту эпоху, которая связана с именем Дедала, художник хотел по мере сил передать витавшую перед его взором красоту божественного образа; но рука туго повиновалась ему, изображение получалось детски несовершенное. А между тем окруживший его почет современников, естественно видевших в нем образец совершенства, передавался из поколения в поколение, до более поздних и искусных времен. Велика была опасность окоснения: могли возникнуть «подлинники» с их монополией святости, и творцы божественных образов в более зрелые времена могли почувствовать себя скованными ими. Тогда видение красоты вновь бы улетучилось, не дождавшись своего окончательного осуществления.

Великим подвигом эллинского гения было то, что он эту опасность победоносно поборол. Конечно, «дедаловские» изображения богов с их наивной условностью остались в старинных храмах: сын не отказывал в почете тому, чему поклонялся его отец, традиция обнаруживала свою освящающую силу. Если же они были истреблены случайным пожаром, то унаследованная любовь поклонников стремилась восстановить их по возможности в том же виде — это было условием сохранения того же чувства. Так получились те так называемые «архаистические» кумиры, которых нам сохранено немало. Но ничто не мешало художнику создавать кумир того же бога для его нового храма в наиболее совершенном для его разумения виде; оба течения, консервативное и прогрессивное, шли рядом, ничуть не стесняя друг друга.

 

В VI в. до Р.Х. был уже достигнут идеал красоты в изображении богов, идеал также и для нас: прерафаэлиты научили нас ценить целомудренную прелесть этой так называемой "зрелой архаики". Недоставало, однако, индивидуализации. Конечно, никто не мог принять Посейдона за Аполлона и наоборот: наличность или отсутствие бороды определяло выбор. Но, впрочем, боги были похожи друг на друга — и на людей, и мы различаем их только по их атрибутам: трезубец характеризует Посейдона, жезл со змейками — Гермеса, перун — Зевса, львиная шкура — Геракла и т. д.

Это было еще несовершенством; побороть его удалось следующим поколениям, V и IV вв. Мы плохо оценим Фидия, Поликлета, Алкамена, Праксителя, видя в них только художников, хотя бы и религиозного ваяния: это были настоящие пророки, пророки резца. Ту же службу, которую сослужили древнему Израилю ветхозаветные пророки — создание определенного, возвышенного и притом единого представления о божестве — ее древним эллинам сослужили их художники, и притом настолько действительнее, насколько образ сильнее слова. На почве догматической и повествовательной объединение было невозможно: не было центрального органа, который обладал бы достаточной силой и даже — мы ведь в Элладе — волей, чтобы истребить все противоречивое; обрядность и подавно в различных государствах была различна. Но после того, как Фидий создал своего Зевса в Олимпии, было уже невозможно представлять себе его иначе. Да, это был именно он, этот величавый и кроткий бог, "отец богов и людей"; именно таким был он в тот миг, когда он обещал припавшей к его коленям матери исполнить ее просьбу:

 

Рек, и во знаменье черными Зевс помавает бровями:

Долу волной благовонной власы устремились владыки,

Долу с бессмертной главы, и великий Олимп содрогнулся…

 

И уж, конечно, при виде этой возвышенной красоты исчезали, как дым, всякие мелкие и низменные представления, которыми умственная незрелость или игривость певцов запятнала образ олимпийца; с ней уживалось только самое благородное, самое возвышенное, самое — эсхиловское:

 

Как ни ищет мысль кругом —

Не сравнить тебя ни с чем,

Если сомнений напрасных обузу

Мы стряхнуть хотим с души.

 

И уже не мог быть совсем несчастным человек, которому раз открылся владыка мира в его олимпийском образе.

Все же это была при всей милостивости строгая красота. Подавно строгой была и его супруга, аргосская Гера в изображении его современника Поликлета — Гера-Вершительница, блюдущая таинство брака для греческих жен, с его строгими обязанностями, сменяющими приволье девичьей жизни. И строгой была также Афина, объявленная ее городу вышеназванным Фидием — Афина-Дева, обитательница названного в честь ее Парфенона, указующая афинянину его воинский и гражданский долг, но и спасающая за исполнение этого долга его родину своими молитвами у престола своего могучего отца, как про нее сказал еще древний афинский законодатель Солон:

 

Город же наш не погибнет по воле державного Зевса,

Ни по решению иных в сонме бессмертных богов:

Великодушная наша заступница, дева Афина,

Дщерь Громовержца, свою руку простерла над ним.

 

Заметно смягчена была эта строгость в облике Деметры, богини-матери, ласковой кормилицы и утешительницы людей; мы не знаем, кому мы обязаны ее образцовым кумиром, но родственным ему по выражению был сохраненный нам (в хорошей копии) кумир Ирины, благодатной богини мира, изваянный в начале IV в. афинским художником Кефисодотом. Он открывает собой религиозную скульптуру эпохи после Пелопоннесской войны, эпохи младших пророков, объявивших эллинам и нам сущность их младших и второстепенных богов. Первенствуют среди них Пракситель и Лисипп. Тогда были созданы три дивных типа богов-юношей… только один нам сохранился в оригинале его творца, Праксителя, но именно его превосходство перед всеми копиями и заставляет нас мысленно поднять и оба других на ту же высоту совершенства. Аполлон, идеал ясной умственной красоты, весь дух, весь мечта и воля в своей неземной стройности и легкости. Дионис, томный бог сокровенных чар природы, пленительный и загадочный, как влажный весенний воздух с его вестью о пробуждении, о приливе жизнетворных сил. Гермеc, упругая юношеская сила, весь действие и действительность… какова она должна быть, не какова она есть.

И в соответствии с ними два молодых женских типа: Афродита, царица любовных чар, оправдание жизнетворной чувственности в целомудрии красоты… читатель приглашается тут думать не столько о знаменитой "Медицейской Венере", уже слегка затронутой придворной игривостью александринизма (почему она так и пришлась по вкусу галантному классицизму XVII в.), сколько об Афродите Праксителя, несмотря на все несовершенство ее ватиканской копии. Она соответствует Дионису; в такой же степени Гермесу соответствует Артемида, богиня-охотница, сильная и быстрая, какой и надлежит быть неутомимой бегунье по лесам и полянам, неутомимой предводительнице в ночных хороводах дриад. Аполлону соответствовала бы Паллада, если бы ее тип не был закреплен религиозной скульптурой предыдущей эпохи; а впрочем, известная "Паллада Джустиниани", пожалуй, была таким приближением фидиевского идеала к более земным тенденциям IV века. Превосходство образов Фидия и Поликлета не исключало таких претворений, и Зевс Олимпийский, и Гера аргосская испытали таковые, сохраняя при этом свое родство с первообразами V в.; и знакомые всем читателям бюсты Зевса ("Отриколи") и Геры ("Людовизи"), которыми по праву восхищались Винкельман и Гете, — именно такие законные метаморфозы вдухе религиозно-художественных запросов IV века.

Родным братом Зевса был Посейдон; но он относился к нему, как к величаво спокойному небу относится страстно подвижное море. Это уразумел Лисипп; в своем Посейдоне он изобразил именно страстную вспыльчивость. Похожий лицом на Зевса, он не «помавает» бровями — они у него гневно подняты, как подняты и волосы, как и весь он — ставшая божественным образом сила вздымающейся волны. — "Истинным сыном Зевса" был рожденный в смертной доле Геракл; но земная страда наложила свою печать на него, создав этим настоящую трагедию богочеловечества. Софокл дал ее изображение в поэзии — тот же Лисипп в скульптуре ("Геракл Фарнезе").

И, наконец, в III в. тот же образ фидиевского Зевса еще раз преломился и дал под резцом Бриаксида последнее творение религиозного ваяния греков — александрийского Сараписа, каковым чисто греческим божеством Птолемей хотел заменить для греков своего египетского царства брата-супруга Изиды, Озириса. Бриаксид и понял его, как подземного Зевса, брата светоченосной Деметры Элевсинских таинств — ведь и Изида первоначально изображалась греками под видом Деметры. Зевс, Посейдон и Сарапис — это как бы три брата, цари неба, моря и подземного царства. Волосы плавно поднимаются и опускаются у Зевса — бурно вздымаются у Посейдона — грустно ниспадают у Сараписа, покрывая черной тенью его ласковое чело.

Напоследок приберег я еще одно преломление все того же фидиевского Зевса, хотя оно и было древнее Бриаксида; я разумею Асклепия. Он был только добр, этот целитель людей, этот их спаситель от неумолимой смерти; его почитание, именно как спасителя, вступило в период особого расцвета около Рождества Христова. И когда христиане почувствовали потребность иметь у себя образ своего Спасителя — они для него воспользовались готовым уже образом Асклепия. Так-то поныне живет вдохновенная мысль величайшего пророка божественности среди людей — Фидия.

 

Прежде чем идти дальше, оглянемся немного назад.

Что созданное великими греческими художниками племя олимпийцев, воплощенное в мраморе и бронзе, было настоящим "объявлением божественности в красоте" — это сознаем, конечно, не мы одни, которым (если не считать праксителевского Гермеса олимпийского) ни одно из этих воплощений не сохранено в оригинале. Если даже уцелевшие воспроизведения, хранящиеся в наших музеях, исторгли у восхищенного историка христианской религии возглас: "Истинные боги, истинные богини!" (Ренан) — то каково же должно было быть действие самих оригиналов на тот народ, для которого они были созданы? И действительно, самый трезвый и рассудительный Аристотель нам свидетельствует:

"Если бы когда-либо с нами повстречался человек такого вида, в каком ваятели изображают богов — не подлежит сомнению, что все были бы готовы поклоняться и служить ему как высшему существу".

Ну вот, здесь и названо то, что являлось и является поныне, по мнению многих, камнем преткновения: древние эллины поклонялись своим кумирам, служили им; их культ был «идололатрией», идолопоклонством.

Другие идут еще дальше: указывая на пережиточные формы этой идололатрии, свидетельствующие о том, что во время оны, до сооружения человекоподобных идолов, и всевозможные примитивные чурбаны служили предметом поклонения, — они говорят о «фетишизме» в древнегреческой религии. И прекрасно: теперь создана общая религиозная почва для эллинов с дикарями Верхней и Нижней Гвинеи.

Займемся сначала «фетишизмом». Когда португальские пловцы, поклонявшиеся у себя дома Иисусу Христу, Богородице и святым на холстах своих великих мастеров, ознакомились с чурбанами только что названных дикарей, они дали им имя feitico, т. е. facticius (deus), «деланного» (бога) — именно потому, что данное племя, по их мнению (правильному или нет, все равно), видело в таком чурбане не изображение или символ существующего вне его и независимо от него божества, а само божество. Ведь в противном случае пришлось бы назвать фетишистами и самих христиан, притом не только католиков и православных, но и протестантов, признающих Распятие священным — т. е. самое слово «фетишизм» потеряло бы всякую терминологическую ценность, сохраняя лишь — бранную.

Теперь я спрошу: имеем ли мы малейшее право предполагать, что для царя Миноса и его подданных лабрия (двухлезвийный топор) была не символом Зевса-Громовержца, а самостоятельным божеством, и что каменотес, высекавший этот топор, или любой человек, выцарапывавший его очертание на стене, считал себя "делающим бога"? Очевидно, немой памятник как таковой ничего не может нам сказать о том, как к нему относились. Итак, приходится судить по аналогии более поздних времен, т. е. от «фетишизма» перейти к «идолопоклонству».

И тут дело совершенно ясно, уже начиная с Гомера. Когда Зевс дарует Фетиде исполнение ее просьбы, когда Афина воодушевляет Диомеда, когда Аполлон охраняет Гектора — что это самовольно ли движущиеся небесные боги, или их сделанные человеческой рукой кумиры? И спрашивать нечего — тем более, что кумиров ахейская эпоха, представляемая Гомером, даже и не знает. Но быть может в следующую эпоху, построившую богам их храмы и поставившую в них их кумиры, произошел такой сдвиг религиозного чувства, и кумиры заняли в сознании верующих место тех, которых они должны были представлять? Посмотрим. Многотысячная толпа афинян следит в театре за «Орестеей» Эсхила; она видит, как преследуемый Эриниями герой сидит на Акрополе, обнимая своими руками кумир Паллады; вслед за тем к нему спускается сама Паллада, становясь таким образом рядом со своим кумиром. Достаточно ли ясно этим сказано, что кумир — лишь изображение божества, а не само божество?

Но все же ему поклонялись. Да, конечно; но совершенно в таком же смысле, в каком верующие древнехристианских исповеданий «поклоняются» (термин не важен) своим изображениям Христа, Богородицы и святых; и афинянин, воскурявший фимиам перед кумиром своей Паллады, делал это с совершенно таким же чувством, с каким и поныне католик или православный в субботний вечер зажигает лампаду перед образом Пресвятой Девы. И как у нас верующие выделяют «чудотворные» иконы из числа других, приписывая им большую святость, так же, буквально так же, и про кумир Аполлона в Магнесии на Меандре полагали, что он имеет "силу для каждого дела". Аналогия здесь полная — что и неудивительно, так как мы имеем дело именно с античным корнем христианства. Правда, с другой стороны, что протестанты именно поэтому и не отказывают себе в удовольствии называть нас «идолопоклонниками»; но мы ведь знаем, что они при этом только бранятся, а не говорят дело.

Упрек в идолопоклонстве утвердился за древнегреческой религией со слов христианских апологетов; христианская апологетика в свою очередь пошла по стопам иудейской, которая имела свою иконоборческую закваску еще в откровениях ветхозаветных пророков, но в своем споре с эллинизмом повторяла только соображения эллинской же философской апологетики эпикурейцев, новоакадемиков и киников. Наиболее вескими были тут два довода.

Первый, характерный для философской апологетики, касается вообще антропоморфизма, лежащего в основе не только поклонения кумирам, но и их простой наличности. Он восходит еще к Ксенофану, рапсоду-философу VI в. до Р.Х.: "Арапы, — говорил он, — представляют себе своих богов черными; и если бы лошади обладали способностью изображать своих богов — они несомненно изобразили бы их в лошадином виде". Ну, и что же? Не только мы, люди XX в., можем ответить на это соображение бессмертным словом Гете "все преходящее есть только притча" и указанием на то, что сама религия, как преломление божества в сознании преходящего человека, есть нечто преходящее, есть только притча. Спросим Эсхила, что бы он ответил Ксенофану? "Зевс, кто бы ты ни был — если тебе приятно, чтобы мы тебя называли этим именем — мы этим именем и называем тебя", — сказал элевсинский пророк, справедливо настаивая на эллинском сознании относительности наименований богов, столь отличном от семитской исключительности. И, разумеется, в этом же духе он ответил бы и Ксенофану. "Зевс, каков бы ты ни был — если тебе приятно, чтобы мы в этом образе тебе поклонялись, мы в этом образе и поклоняемся тебе!" — в образе, скажем, Антенора, а позднее — Фидия.

Но откуда же эллины знали, что это ему приятно? Об этом речь впереди.

Впрочем, очень возможно, что Ксенофан и не нуждался в этом поучении — мы ведь имеем дело с отрывком. Очень возможно, что эллинский рапсод восставал не против поклонения кумирам, а против отождествления их преходящего образа с вечным, независимым от человеческих чувств образом божества. Но, повторяю, все это соображение характерно только для эллинско-философской апологетики; иудеи, а за ними христиане, признававшие, что Бог создал человека "по своему образу и подобию", им, понятно, пользоваться не могли.

Популярнее другое. Эллин поклоняется кумиру, т. е. изделию каменщика или литейщика. Он приписывает ему, человеку, силу делать бога. Что за заблуждение! Вот я возьму и отобью у вашего бога руку; посмотрим, будет ли он в состоянии защитить себя и наказать меня. А вы, ослепленные, чем поклоняться изделью человека, поклоняйтесь тому, кто создал его самого, этого вашего человека-богодела.

Это соображение с виду очень убедительно — и оно доказало на деле свою действительность в темные времена и против темных людей; но мы, афиняне IV–III вв., признаем его тем, чем оно и есть — сплошной передержкой, иногда невольной, но чаще злостной. Да, мы поклоняемся Палладе в ее изваянном Фидием образе, но мы никогда не приписывали ему силы защищать себя против посягательства варвара И если ты искалечишь его — это будет кощунством, грехом, таким же, как и клятвопреступление, как непочтительность по отношению к родителям, как оскорбление гостя; и богиня, ни беспокойся, накажет тебя за него — если не тотчас, то когда-нибудь, если не на этом свете, то на том, если не в лице тебя, то в лице твоих потомков до четвертого колена и далее. Но независимо от этого, это будет оскорблением нашего религиозного чувства, за которое мы накажем тебя от себя, и притом немедленно. Что же касается «богодела», то это простое невежество с твоей стороны. Никогда изваянный хотя бы самим Фидием кумир не будет объектом поклонения сам по себе: пока он в мастерской художника, и он, и всякий другой может его резать, отбивать какие угодно части и даже вовсе его разбивать, и это не будет кощунством. Объектом поклонения он становится лишь с момента его посвящения (hidrysis), т. е. религиозного акта сакраментального характера, очень торжественного, о котором ты можешь прочесть в «Экзегетике» Автоклида. И самому посвящению должно предшествовать обращение к богу с запросом, угоден ли ему посвящаемый кумир, и согласен ли он влить в него часть своей божественной силы, чтобы он был отныне видимым посредником между ним, незримым, и его поклонниками. В обыкновенных случаях для этого достаточно обратиться к местному «экзегету» пифийского Аполлона или элевсинских богинь; в более торжественных мы снаряжаем феорию в Дельфы. Но когда Фидий изваял своего Зевса олимпийского — он дерзнул обратиться к самому Громовержцу с вопросом, угоден ли ему его кумир, и тот с небесной выси послал свою огненную вестницу, молнию, к его ногам. Поезжай в Олимпию; там тебе покажут священный «энелисий» — место, куда грянул Зевсов перун на радость нам и на вечную хвалу его пророку.

 

Продолжаем, однако. До сих пор у нас была речь только об одном способе художественного откровения — о ваянии, и притом в одной только области — в области созидания кумиров как предметов поклонения. Живопись, к слову сказать, играет в этом отношении второстепенную роль — писаные образы богов как предметы поклонения в государственном культе не встречаются вовсе и только в частном, да и там лишь изредка. Мы, однако, еще вернемся к ней, а также и к другим отраслям ваяния; здесь же поговорим об архитектуре.

В те далекие времена "ахейской эпохи", когда не знали кумиров богов, обходились также и без храмов; богослужение от имени государства совершалось под открытым небом, для него требовался алтарь, но не храм. Храм развился лишь со временем в связи с необходимостью дать дом — не самому незримому богу, конечно, а его видимому образу, кумиру. И, по-видимому, такой храм вырос и развился из священной рощи: сначала сплетали беседку из ее деревьев, образуя навес для кумира (этот обычай, упоминаемый еще Гомером, в некоторых культах уцелел до позднейших времен); затем сочли более надежным строить между деревьями небольшую «хорому», а затем хорому с окружающими деревьями претворили в виде полукаменного или каменного здания — получилась «целла» с колоннадой, всем известная, простая, но величавая и пленительная форма "греческого храма". Богослужение по-прежнему совершалось у алтаря под открытым небом, перед храмами, а не в самих храмах, которые были только обителью божества, а не местом собрания верующих, поэтому не было надобности строить их особенно вместительными, и даже самые величественные из них были довольно скромных размеров в сравнении с каменными гигантами восточных религий и христианской.

Где же строили храмы? С тех пор, как в греческих государствах пала царская власть, их «акрополи» из царских твердынь превратились в естественные обители богов; там и строили преимущественно их храмы. Так и в Афинах, на Акрополе, храм Паллады занял место "дома Эрехфея" ахейских времен, хотя и унаследовал его имя — и к нему присоединились другие храмы той же богини, кончая Парфеноном. Затем очень желательны были храмы на городской площади, где вершились государственные дела. Средоточия общеэллинской религиозности, священные рощи в Дельфах, в Олимпии, изобиловали храмами. Охотно их строили тоже и на больших дорогах, вне городских стен — как fuori Ie mura в христианском Риме, чтобы путник издали испытывал отрадное чувство приближения к «благозаконному» городу. И еще более желательным местом был мыс, издали видный пловцам — и нынешний паломник, огибающий аттический Суний с его белыми колоннами храма Посейдона, может еще испытать то теплое чувство близкой благодати, которое этот храм некогда внушал гражданам и гостям Афин.

Но это были только храмы в высшем смысле слова: для дополнения внешнего религиозного облика Эллады следует прибавить небольшие и незатейливые, но прелестные в своей задумчивой простоте капища нимф и местных «героев», священные пещеры и рощи, скромные изваяния сельских богов — там тирс, прислоненный к причудливой смоковнице, или привешенный к ветви тимпан посвящает ее Дионису, там из дупла маслины смотрит герма Паллады, там столб изгороди увенчан головою Гермеса или Пана. Повсюду то интимное слияние природы с искусством в общей гармонии религиозного чувства, которое мать-Земля знала только раз на своем веку; современный человек получает о нем представление по помпеянским пейзажам, особенно по тем небольшим, скромным, которые не принадлежат к общеизвестным и не сразу привлекают внимание посетителей развалин немого города и зал Неаполитанского музея.

Но роль ваяния — мы к нему теперь возвращаемся — была тоже и служебной: оно украшало храм, служивший жилищем созданному им божеству. Если весь храм по основному принципу греческой тектоники был естественным и в то же время прекрасным выражением работы структивных сил, то ваяние украшало отдых от этой работы — те плоскости, в которых движущиеся друг против друга силы взаимно уравновешивались. То были в особенности фронтон — плоский треугольник фасада между горизонталью карниза и скатами кровли, и метопы — квадраты фриза между поддерживающими карниз триглифами. Здесь было место уже не для единоличного кумира, а для сцен — крупных во фронтонах, мелких на метопах. А где сцена, там и мифология — та необязательная для верующего "поэтическая религия", тоже прекрасная, но все же второразрядная. Пусть же резец изображает на фронтонах сцены рождения Паллады и ее спора с Посейдоном из-за аттической земли, сцены состязания Пелопа с Эномаем и похищения дикими кентаврами лапифских жен — никто не обязан верить, что все это именно так произошло, что это вообще произошло. Но созерцание этих прекрасных белых фигур на темноокрашенном фоне все же настроит нас в духе строгой красоты — и через нее в духе религии.

И наконец — посвящения. Ими были полны «хорома», преддверия, пространства между колоннами, ступени, ближайшие окрестности храма — статуи, барельефы, картины, все здесь было представлено. Каждый храм был музеем, но музеем, посвященным славе божествам, опять-таки, поэтому, направляющим душу созерцающего через красоту к религии. А ограды многочтимых всеэллинских богов — Аполлона в Дельфах, Деметры и Коры в Элевсине, Паллады на Акрополе, Зевса в Олимпии — это уже были настоящие живые царства религиозной красоты и прекрасной религии. Читаешь хотя бы сухие каталоги Павсания — и душа плачет по этой погибшей, одухотворенной красе, какой уже никогда более мир не видал А ведь Павсаний ее видел во II в. по Р.Х., после стольких разрушений беспощадных войн и хищений римских наместников; что же было в те времена, в которые мы перенеслись мыслью — в цветущие IV и III столетия до Р.Х.?

 

Красота недвижного образа — лишь одна из обеих форм откровения божества; другой была красота — слова — подскажет читатель? Нет. Эллин не был бы эллином, если бы он так ограничивал область, подвластную его Музе. Нет, вообще выражения движущегося, преходящего аффекта не только в слове, но и в звуке, и не только в звуке, но и в немом жесте. Я говорю здесь о полном творчестве эллинской Музы — о триединой хорее, состоящей в одинаковой степени из поэзии, музыки и пляски. Все три были посвящены божеству, но преобладала в этой троице — пляска.

Вот что органически непонятно современной религиозности. Благодаря ли внешнему обстоятельству, тяжелому восточному одеянию — благодаря ли его основе, антифизическому стремлению стыдливо скрывать формы тела, как чего-то нечистого — или благодаря своей принципиальной вражде ко всякому видимому образу — но отрицательный корень христианства, иудаизм, окончательно вытравил у наследников античной религиозности даже само понимание этого ее основного начала. Способны ли мы вникнуть в эти важные слова Платона: "Надо, чтобы наша молодежь не только плясала хорошо — надо, чтобы она плясала хорошее!". У нас они даже грамматически выходят неправильно, и мы нуждаемся в аналогии из области слова: "не только говорить хорошо, но и говорить хорошее", чтобы догадаться об их смысле. А между тем психология нас учит, что жест гораздо непосредственнее и внушительнее слова, и логика заставляет нас признать, что поэтому и поэма жеста — т. е. именно пляска в античном смысле слова — если бы она была осуществлена, тоже гораздо глубже бороздила бы нашу душу, чем это может сделать самая гениальная поэма слова. В настоящее время люди, воодушевленные античностью, делают попытки "раскрепощения тела", восстановления выразительного жеста в его правах; и хотя на древнего эллина эти попытки, несомненно, произвели бы такое же впечатление, какое на нас производят упражнения в членораздельной речи немого, которого в зрелом возрасте учат говорить, — все-таки мы должны их приветствовать и поощрять: быть может, нашим внукам и удастся раскопать зарытый храм, вернуть человеку утраченную полноту жизни.

Эллины ее знали — но увы, грамоты для пляски и они не изобрели, и поэтому гениальные поэмы античных хореографов, передававшиеся только путем подражательного исполнения, погибли навсегда. Мы можем судить только об их значении; а как велико оно было, это видно из того, что все крупные праздники сопровождались хороводами дев, этих цветов данного поколения. Юноши свою красоту, кроме того, показывали во всевозможных физических состязаниях: пеших иконных, налегке и в оружии; но в Афинах даже благообразные старцы с масличными ветвями в руках совершали шествие в честь богини — это была их хорея.

Музыка и поэзия как элементы богослужебной хореи непосредственно понятны и нам, благо и наша церковь их сохранила и развила. Духовную музыку знала и античная религия; она сопровождала духовную поэзию, очень разнообразную по своим отраслям, и была, вероятно, столь же разнообразна; простая в своих средствах, она была могуча по своему действию. Знаем мы о ней все же очень мало. Лучше всего мы осведомлены о духовной поэзии эллинов, хотя и здесь наши сведения очень отрывочны. Только наивысшая ступень триединой хореи стоит перед нами в полном освещении истории — драма; но опять только в ее словесной, не в ее музыкальной и орхестической части. Драма была самым совершенным выражением дионисической идеи; только на этом религиозном фоне она и может быть вполне понята.

Наша картина была бы очень недостаточна, если бы мы, говоря о хореической части эллинского богослужения, не подчеркнули надлежащим образом той ее придачи, которая ей неизменно сопутствует — агонистики. Правильно понимая идею равенства как равенства потенциального, т. е. общедоступности благ в зависимости от неотъемлемо различных способностей человека — античная демократия освятила своей религией стремление к соревнованию, это побуждение к напряжению и развитию всех индивидуальных сил на пользу совокупности. И притом в самых разнообразных формах. Мы легко понимаем соревнование в гимнастических упражнениях — здесь агонистика является душой всего дела. Не столь доступна нашему пониманию агонистика в хорее; все же и здесь она была необходимой приправой. Состязались отдельные кружки девушек, выступавшие в хороводах; состязались взрослые, именитые рапсоды, исполнявшие Гомера на празднике Панафиней; но состязались также и рапсоды-мальчики, сыновья граждан, исполнявшие его на празднике Апатурий. Состязались поэты трагедий на праздниках Диониса; состязались и хоры, исполнявшие их «лирические» (т. е. специально хореические) части; состязались и актеры, выступавшие в главных ролях. Мало того, агонистика освящала до некоторой степени и низменные, вульгарные формы народного веселья: на Сельских Дионисиях получал награду тот, кто долее других удержится босой ногой на смазанном маслом полном мехе, на Анфестериях — тот, кто первый выпьет по сигналу глашатая кружку вина.

Ну, нечто в этом роде и у нас происходит на народных игрищах, где они есть; но вот что поразительно. Лишь недавно найденный отрывок Герода оповестил нас об аgon eupaidias в последний день Фесмофорий — награду получала счастливая мать, родившая самого прекрасного младенца в году. Подробности нам неизвестны, но факт установлен.

Самого прекрасного — Эллада осталась верной себе и здесь. И это на празднике Деметры-Фесмофоры. Ибо бог объявляется в красоте — такова вера эллина, кощунственно забытая его наследниками.

 

Улыбнись...)))


0_6fecf_b6895271_L (500x434, 1579Kb)

 

-На Великой Китайской стене обнаружена Великая Русская надпись

-Говорят что красота спасет мир. Вчера ехал в автобусе, смотрел на лица… похоже, скоро будет война 

-Не так страшны мамы первоклассников, как они их рисуют

-Счастливым называется такой брак, в котором одна половина храпит, а вторая не слышит  

-Еду в маршрутке, спрашиваю водителя: «На светофоре можно?» Он в ответ: «В этой маршрутке можно всё! Если все скинутся, вообще на море поедем!» 

-Несмотря на то, что Николай Валуев расплачивался кредитной карточкой, кассирша на всякий случай выдала ему сдачу 

-С людьми надо как в «крестики-нолики». Если ты для кого-то нолик — поставь на нём крестик

-Взрослыми становятся, не когда перестают слушать маму, а когда понимают, что мама была права

-Семейная жизнь - это когда хочешь-не хочешь, а хотеть надо!

-Одноклассники — страшный сайт. Ко мне просятся в друзья - натяжные потолки, пластиковые окна, шторы и шкаф-купе. Не помню, чтобы в школе со мной такие учились

-Думаю, что если бы даже я умел читать женские мысли, то всё равно нифига бы не понял

-Каждая женщина считает себя незаменимой и полагает, что могла бы легко заменить любую другую 

-С возрастом люди делают меньше глупостей — не те уже возможности!

-Если ваш мужчина внезапно пошёл «налево» – главное, там с ним не встретиться

-Счастливого человека невозможно обидеть, его можно только рассмешить

-Мойша — Абраму: — Тебе пять или шесть ложечек сахару? — Три, но шоб я видел

-Учитель труда после шестой рюмки автоматически становится учителем пения

-О, эти удивительные родительские собрания. Вход бесплатно, выход платный... 

  -Проигрывать надо так достойно, чтобы победителю стало нестерпимо стыдно за свою позорную победу

-Проспал 12 часов и не выспался… Я такой ненасытный в постели!

-Заложило нос… Теперь не знаю, какие носки чистые

-Еcли вы вдpуг cтaли для кoгo-тo плoхим, знaчит, для этoгo челoвекa вaми былo cделaнo cлишкoм мнoгo хopoшегo

-Женщину, моющую окна в короткой юбке и стрингах через двадцать минут стащил с подоконника муж, увидевший ее на ютубе 

-Водка, когда ее пьют, ума не прибавляет и не забирает. Она проверяет — есть ли он

-Только наш человек может говорить коту: "Ой ты мой зайка!" 

-Любовь слепа, но брак восстанавливает зрение

-Чем тише сидит ребенок в соседней комнате, тем дороже предстоит ремонт

-Девушка, вы так накрасились… вам не жарко?

-Дочь директора столовой с раннего детства знала, где будет проходить её свадьба

-Послушаешь женщин – у всех гениальные дети! И все – от мужей-идиотов 

-Купила в овощном магазине: египетский картофель, китайский редис, польские огурцы, турецкий чеснок, израильский сельдерей… Я дико извиняюсь, а у нас в Украине, кроме цен, что-нибудь растёт?

-А я вам так скажу, милые вы мои – если вас довели до греха, то грех им не воспользоваться!

-Если вас назвали овощем, не спешите обижаться. Возможно, это намёк на то, что вы крутой перец. Хотя, возможно, – что и лысый хрен…

-Женщины тратят деньги с умом. В итоге — ни денег, ни ума.

  **************************************************

 
Никогда не оправдывайтесь! Ни перед тем, кто вас любит,ни, тем более, перед тем, кто не любит.Тот, кто не любит, всё равно вам никогда не поверит, а кто любит, он сам придумает для вас оправдание!

 


!!!!

  • 26.10.13, 18:29