Профіль

Алекс Махлай

Алекс Махлай

Україна, Дніпро

Рейтинг в розділі:

Важливі замітки

Останні статті

Портреты: Говард (Запах Женщины)

  • 08.02.10, 20:08

НАЧАЛО - ЗДЕСЬ

Лицо старика Говарда, сутки напролет остававшееся каменно-непреступным, лишь изредка выражало хоть сколько-нибудь понятные эмоции.

Во-первых, это случалось четвертого июля, когда ветеран с улыбкой на лице ходил по городу с высоко поднятой головой, уверенно поддерживающей колонии в нелегкой борьбе против английского парламента. И не важно, что более двухсот лет назад его предки жили где-то в Восточной Европе и выращивали картошку. 

Во-вторых, когда слушал национальный чемпионат по футболу на своем древнем радио, сошедшем со страниц семейных каталогов задолго до войны во Вьетнаме. 

И, в-третьих, когда сидел на своем низеньком неудобном унитазе бледно-желтого цвета и с большим усердием просил огромный крейсер выйти из тихой ночной бухты.

 В остальных случаях можно было даже не надеяться на то, что этот седой и строгий старикашка поднимет бровь или улыбнется. Если вы когда-нибудь слышали от него «спасибо» - знайте, в тот день вы приняли приличную дозу дешевого виски. Другого виски, к слову, в городе не было.

 А вот худощавый, лысеющий старик Говард Чаускис никогда не пил. По крайней мере, все жители города были в этом уверены и ставили своим детям в пример. Последние подрастали и находили замечательный предлог для пьянки: «Мам, я не хочу быть старым пердуном, как Говард» и «Одной древней мумии в городе хватит!» Или что-то еще в этом духе. И тут же бежали на вечеринку. 

Кстати, вечеринки довольно часто проходили под самыми окнами ветерана, от чего он часто злился и угрожал достать из подвала ружье. На самом же деле, зайди полицейские с обыском в его хлипкую хижину, они нашли бы еще с десяток гранат, пару револьверов и немало другой смертельно опасной дряни, покрытой слоем многолетней пыли. От которой хотелось громко чихать и до красна почесывать кончик носа. 

 То ли по этой, то ли по каким-то иным причинам, но к Говарду нечасто приходили гости. Да и он редко высовывал свою морщинистую задницу из деревянной крепости: газеты ему приносил почтальон, газон косили дети-бойскауты, которым он платил по восемь долларов в час, а еду ему доставляла милая женщина. Абсолютно бесплатно. Он, почему-то, все время забывал, как ее звали.

То ли Дакота, то ли Дженнифер. Но, скорее всего, ее звали Дороти. 

Сегодня она должна была прийти. Она заходила каждую субботу на обратной дороге из церкви. Цокот ее каблуков был слышен задолго до того, как в поле зрения появлялась их тучная обладательница. Часто Дороти приносила вместе со всеми покупками что-то не из списка. Иногда это было пиво. Иногда – бутылка красного вина. Реже – русская водка. Говард знал, что ее наверняка делают где-то в Колорадо или Техасе, но ему о ней слишком красочно и слишком часто рассказывали родители. Поэтому, будь она по-настоящему русской, или же таковой только на этикетке – старик бы с радостью ее пил. Только так, чтоб никто этого не замечал. Ему нравилось оставаться для всех «старым пердуном» и «древней мумией».

Для всех, кроме Дороти. Ее он ждал каждую субботу. С десяти до одиннадцати. Сидя у приоткрытого окна и вслушиваясь в провинциальную тишину. Несмотря на свой возраст, старик безошибочно различал приближающийся шум мотора Форда Мустанга от Шевроле Камаро. Жаль, такие автомобили в городе появлялись крайне редко и лишь на пару часов.

В остальном же, Говарду приходилось сталкиваться с грустным пением птиц, завыванием ветра и кряхтением деревьев, сбрасывающих пожелтевшую листву на молчаливый серый асфальт.

Порой, откинувшись на стуле и чуть шире приоткрыв окно, ветеран закуривал трубку. Табак был ни к черту. Но его в подвале скопилось столько, что Говадру откровенно не хотелось тратить деньги на новый и более качественный. Пусть от него бы и не краснели глаза, а нёбо не зудело со страшной силой.

В этот раз он решил не курить, а просто считать листья, опавшие на его газон. До того, как он услышал цокот каблуков – было подсчитано порядка 970 листочков и ему (пусть и совсем чуть-чуть) было жаль детишек-бойскаутов.

Дороти пришла в пол одиннадцатого и принесла с собой две бутылочки пива. Уже по привычке сбросила туфли у входа, в три шага прошла мягкий рыжеватый ковер и присела на диван. Старик улыбался.

Старик улыбался, потому что он слыша ее запах. Запах женщины. Не запах духов, пота или влажной вагины. Он слышал запах Жещины – так он его называл. Это было нечто иное, что-то, что он не мог объяснить. Но это с легкостью могло вскружить ему голову. 

Ситуация напоминала ему книгу европейского писателя – «Запахи». Жаль, что он читал только ее аннотацию.

Говард не до конца отдавал себе отчет, слышит ли он это своим маленьким узким носом, или в нем просыпаются разом все пять чувств. Быть может, даже шестое. 

Странно, но этот запах он слышал только от Дороти. От этой огромной скалообразной дамочки с маленькими карими глазками, которые бегали со стороны в сторону, осматривая освещенную дневным светом часть дома. От человека, который если и был когда-то в постели с мужчиной – то только с отцом, читающим сказку на ночь. Он даже сомневался, бреет ли она ноги. Не говоря уже о подмышках и прочих местах. Но именно она и никто другой заставляли Говарда нервно ерзать на стуле. К сожалению, это единственное, что он мог сделать в свои-то годы.

- Как ты, старик. – Дороти улыбнулась и открыла свою бутылку пива. Крышка легла на маленький столик по правую руку.

- Дерьмово… - Говард вздохнул. Но совсем не для того, чтоб четче передать собеседнику свою безысходную ситуацию, которую он сам называл «фекальным адом под острым соусом Чили». 

Дороти снова улыбнулась, и вокруг глаз заиграли маленькие морщинки.

Запах становился все более пряным.

- Команда из Уиллоу-Ривер – настоящие сопляки. – вдруг сказал ветеран. – Знаешь, никогда больше не буду слушать радио.

- Выпей пива, Говард. Тебя обязательно станет легче.

Их разговор никогда не носил глубокого смысла. Со стороны порой могло показаться, что каждый из них разговаривает сам с собой. А собеседник лишь нужен, чтобы… Наверное, для этого у каждого из них могла найтись не одна причина. Но каждый из них желал оставлять их только своими причинами, скрытыми за чьими-то рождениями, чьими-то смертями, криками, стонами, выборами президента и сериалами с шести до семи.

- Ненавижу осень. – куда-то в сторону окна сказал Говард.

- А я люблю ветер. Он с легкостью уносит все старое. – глядя на потолок произнесла Дороти. Снова улыбка. На этот раз – немного грустная.

А запах.

Он все усиливался. Становился всемогущим. Разрушая мозг старика. Сводил его с ума. Он него хотелось скрипеть зубами. От него хотелось выть.

- Что с тобой, Говард? – Дороти предприняла попытку встать.

От него хотелось карабкаться под самый потолок.

- Говард, ты меня слышишь? – женщина шла к нему, по мягкому рыжему ковру.

Но, все, на что оказался Говард в силах – это потерять сознание и обмочиться. Трудно сказать, в какой последовательности.

Последнее, что помнил седой старик – какофонию запахов. Немного корицы, лаванды, дешевых духов и чего-то еще. Совсем неясного. Но настолько яркого и будоражащего, что его широкие синие штаны просто не могли остаться сухими.

Запах и улыбка.

Дороти.

Говард знал наверняка, в чем дело. Да, он точно знал. Пусть он и не разгадал секрета этого запаха. Но он был уверен на все сто. 

Он любил Дороти.

Я общаюсь с тобой

Я общаюсь с тобой эхом,
Ты мне шепчешь два слова тихо.
Я скучаю за громким смехом,
Ты считаешь, что это - дико.

Я общаюсь с тобой светом,
Ты мне шепчешь густым туманом.
Я скучаю за нашим летом,
Ты зовешь его своим шрамом.

Я кричу тебе диким ветром.
Ты молчишь кирпичной стеною.
Я иду к тебе, метр - за метром,
Ты считаешь меня - игрою.

Я молчу в никуда дождями,
Ты же - просто стоишь под зонтом.
Я впиваюсь в себя. Гвоздями.
Так добей же меня. Кнутом.

Ты огнями горишь неясными...

Ты огнями горишь неясными.
Ты молчишь, но я слышу крик.
Мне б руками своими, грязными.
Задержать бы тебя на миг.

А в глазах твоих - отражается
Весь тот фарс, что творится здесь.
И на шее твоей сжимается...
Хомутом - всех мучений смесь.

Одному мне с тобой - не справиться.
Обессилев - ты рухнешь вниз.
Не успеют крылья расправиться,
Ощутить... ласкающий бриз.

Помоги же ты мне, упрямая!
Протяни мне навстречу руки,
И я кожу твою, румяную,
Поизбавлю от вечной муки.

А затем, я пылью космической...
Да с ветрами - взлечу в небо.
Ты узнаешь мой плачь. Комический.
И дорогу из крошек хлеба.

Но увидешь ли ты некрупные,
Эти крошки? Начнешь ли идти?
Может быть, для тебя - недоступные
Из мечтаний и грез ассорти...

Снова сядешь, заплачешь тихо.
Будешь ждать звонкий шум сумотох,
И хомут, что сжимает лихо
Твою шею, блокируя вдох.

Время

Мгновение слабости... Помнишь?
И помутненье рассудка?
Ты их под дождь - гонишь...
Слабость, проступок, шутка?..

Дни - секундой... казались.
Мы закрывали очи.
Там, за дверью, остались.
Чьих-то безумств. Ночи.

Годы снегами... Укрыли...
Лишь одинокий след.
В нем - все, что мы забыли.
Все наши "да"... И "нет".

Завтра

Сейчас, в этот миг, и только.
Я расплываюсь в улыбке.
Ты сердца кусочек, долька,
Целуешь настолько зыбко.

Давно, час назад, когда-то...
Смотрели на мир врозь.
Так дивно и так диковато,
Вертелась земная ось.

А завтра - минутой позже -
Наступит не здесь и сейчас.
Стервятники сердце гложат,
Ведь завтра - не будет нас.

Время

Мгновение слабости... Помнишь?
И помутненье рассудка?
Ты их под дожь - гонишь...
Слабость, проступок, шутка?..

Дни - секундой... казались.
Мы закрывали очи.
Там, за дверью, остались.
Чьих-то безумств. Ночи.

Годы снегами... Укрыли...
Лишь одинокий след.
В нем - все, что мы забыли.
Все наши "да"... И "нет".

Портреты: Дороти

Дороти Шеппилд жила в маленьком деревянном домике по улице Рузвельта. Эта улица насквозь протыкала городок Сильвертаун, занесенный дурными ветрами на самый север штата Висконсин. Каким же торнадо занесло крупногабаритную Дороти, ранее проживавшую в Нью-Арк, не знал ни один житель Сильвертаун. Да ее никто особо и не расспрашивал. Собственно, никаких посиделок со свежей выпечкой тоже никто не устраивал. 

Но, тем не менее, знали ее все жители города и, непременно, здоровались с ней. В супермаркете, в банке или аптеке. Одни здоровались из жалости, другие – из страха, а третьи – потому что она им нравилась. Нет, третьи не были извращенцами. Просто в этой скалообразной Дороти Шеппилд действительно было что-то симпатичное. Что-то невероятно милое и по-домашнему теплое. За бесчисленными складками жира и завываниями при каждом шаге третьи видели в ней доброго человека. Несмотря на ее постоянные ссоры с соседской детворой и отсутствие улыбки на округло каменном лице. Несмотря на то, что она жила между 11-м и 15-м домами, а ее стены, волей администрации города, носили особый номер – 11-2.

Это означало лишь одно – дома под номером 13 на Рузвельт Стрит не существовало. Как не было его и ни на одной другой улице.
Жители Сильвертауна вообще были очень и очень суеверными. Почему? Точно никто не ответит на этот вопрос. Старожилы, вроде морщинистого ветерана Говарда Чаускиса, валили всю вину на русских и вьетнамцев; учитель географии Рупперт Грин утверждал, что это связано с тектоническими разломами плит; отец Колин настаивал на недоверии к Богу, а кассирша Марта Конрад предпочитала обслужить еще с десяток клиентов, чем отвечать на глупые вопросы. 

Суеверия местных жителей касались чуть ли не каждого чиха громкостью более 20 децибел. А, вступивший босой ногой в коровье дерьмо (или поймавший плечом птичий помет) – тут же начинал думать, к чему это. И лишь потом бежал принимать душ.

Так было всегда и с этим ничего нельзя было поделать. Такова была особенность городка на севере Висконсина. Его полупрозрачное проклятье и милая нелепость. Обходящая стороной лишь одного человека в городе. Ростом ровно шесть с половиной футов и весом не менее двухсот девяносто фунтов. 

Звали этого человека Дороти Шеппилд. 
Она приехала сюда на старом Шевроле Марун лет шесть назад. Преодолев на своем пути четыре штата, два пробитых колеса и несколько ночей в дешевых мотелях, Дороти (по паспорту Дороти-Лейн) обосновалась в маленьком домике. В меру уютном. В меру – печальном, как и она сама. 

До нее по адресу Рузвельт Стрит, 11-2 жила старушка Бетти Кармайкл, любившая этот дом от фундамента и до дымохода на крыше. Любившая этот дом всю жизнь и всю жизнь пытавшаяся извести гадких крыс с чердака и подвала. В итоге, они исчезли. Вместе с Бетти, отправившейся на тот свет в возрасте девяноста семи лет. Видимо, грызуны не смогли перенести боль утраты родного человека и отбросили свои маленькие когтистые лапки.

Так что Дороти получила дом без единой крысы. И это ее вполне устраивало. Как и устраивал ее вид на озеро из окна на кухне, небольшой задний двор и приблудившийся пес неопределимого окраса, с хвостом-метлой и большими выразительными карими глазами. Она назвала его Тото и чувствовала себя героиней какой-то детской книги.

Отчего и улыбалась. 
Но только так, чтоб никто не видел.

***

Утро двенадцатого сентября было точно таким же, как и утро одиннадцатого – холодным, серым и тихим. На заднем дворе шелестела яблоня, северный ветер заносил в дом шепот озера. Пес Тото, пол ночи прогонявшийся за своим хвостом спал в кровати хозяйки, не замечая, что самой хозяйки рядом уже давно нет. 

Дороти шла по невинной субботней улице. Казалось, что каждое движение дается ей с большим трудом. О чем говорило постоянное гортанное «грррруффффф!» и громкое сопение. Создавалось впечатление, что едет маленький паровоз, набитый ребятишками с фруктовым мороженным в одной руке и охапкой билетов на остальные аттракционы – в другой. И, как обычно бывает в парке развлечений, паровоз, подъезжая к тоннелю, объявляет всем о своем намерении пройти через опасный участок дороги. Тоннелем для Дороти служили раскидистые деревья по обе стороны дороги. Они нагибались, словно только ради нее одной, в утреннем, воскресном приветствии, а совсем не потому, что их сгибал ветер. Выбивая монотонную мелодию своими короткими каблучками, она лишь еще больше походила на железнодорожный состав.

Женщина прошла мимо бакалейной лавки, а сразу за парикмахерской свернула налево, на узкую улочку, ведущую к церкви Св. Патрика. Асфальт сменился брусчаткой, отчего цокот подбитых каблучков Дороти стал слышен еще лучше. Каблукам и брусчатке подпевали сонные голуби и линии электропередач.

У входа в церковь стоял, прислонившись к двери, отец Колин. Он смотрел куда-то на восток, спрятав руки за спину.

- Когда-то он был красив, - тихо и в сторону, прошептала Дороти, - чертовски красив. 

Так считала не только она. Многие, в том числе и замужние женщины Сильвертауна, думали точно так же. И никакие глубокие морщины или седые волосы не могли упрятать то, чем наделила священника природа или, как считал он сам, - Бог. Смени он рясу на костюм за три тысячи долларов, не было бы у него отбоя от девушек как минимум вдвое моложе его самого. Понимал ли это он сам? Кто знает. Но, даже оставаясь священником, он продолжал следить за собой, заставляя сомневаться, что блестит ярче: глаза отца в момент проповеди или же его идеально вычищенные ботинки.

- Здравствуй, Дороти. – отец Колин улыбнулся и жестом предложил женщине войти в церковь. 
- Здравствуйте, отец. – Дороти инстинктивно сжала рукой серебряный крестик на груди и переступила святой порог…

…По дороге из церкви она не раз останавливалась, рассматривая себя в витринах и поправляя тонкие кучерявые волосы, казалось бы идеально собранные в пучок по выверенному центру макушки. То, о чем она говорила с отцом Колином – осталось позади, за углом, в десятке метров хода по брусчатке. 

Долгое время она не решалась зайти в церковь на исповедь. Шесть... Шесть долгих лет Дороти оставалась сама по себе. Никакого Бога. Никакой Библии. Только тяжелый крест, бьющий аккурат между двух величественных грудей при каждом шаге, гора бессонных ночей в невыносимом одиночестве, сотни смятых пачек имени Филиппа Мориса и постоянный страх. Страх сойти с ума. Каждый удар креста напоминал ей о прошлом. Каждая ночь без сна – с силой чемпиона-рестлера крутила ноги и руки, заставляя слезы литься сплошным, нескончаемым потоком.

«Отправляйся домой и выпей бокал вина» - предложил ей отец Колин. На прощание он поцеловал ее в лоб и улыбнулся своей шикарной, успокаивающей улыбкой героя голливудских вестернов.

«Теперь все будет хорошо». Так ей сказал священник. Дороти верила ему. Дороти очень надеялась, что так оно и будет – хо-ро-шо. Как надеялась она на то, что завтра будет новый день, а следующий президентом США станет женщина. 

«Хорошо бы, рыжая…» - подумала Дороти.
Подумала и громко чихнула.

На руках...

Я вижу твои слезы. Они режут. Словно осколок стекла. Острее и больнее самого острого ножа. Оставляя в рваной ране маленькие частички себя. Обычной соленой воды из глаз. Обычного прозрачного, окровавленного стекла.
 
Я слышу твой тихий шепот. Едва различимый на фоне телереклам и спешащих куда-то маршруток. Но я его слышу. Среди тысяч сотен других. Не таких же. Ше-по-тов. Я знаю, это слово. Оно начинается букву, похожую на клюв хищного ястреба.

Я чувствую, как ты дрожишь. Не от холода. Не от страха. И даже не от дикой боли. Где-то там, внутри. Нет, ты дрожишь не поэтому. Ты дрожишь, потому что дрожит земля под ногами, ускоряющая свое глупое вращение в самый неподходящий момент. Она предлагает выйти из игры, ехидно подмигивая тебе витринами магазинов в Париже. Или Милане.

Я знаю, ты справишься. Со мной или без меня. Сейчас или завтра. С чашкой кофе или с бокалом вина. Глядя в окно, ожидая весну или просматривая свой любимый сериал по кабельному каналу. С идиотской ухмылкой или загадочной улыбкой на твоем прекрасном лице.

Я тебе нужен только в эту секунду. Потому что я мягкий. Потому что я мягкий и добрый. Но я не смогу сделать тебя счастливой. Не смогу сделать несчастной…Я не смогу подарить тебе лучшие секунды твоей короткой жизни. Как и не смогу вскружить голову. Не смогу помочь забыть. Обо всем. И обо всех.

Да и нужно ли?

Ведь я всего лишь кот.
Большой серый пушистый кот с маленькими янтарными глазами. Кот, которого ты берешь на руки, когда тебе плохо.
И о котором забываешь, когда становится хорошо…

Мур?...

Вопросы на засыпку

Значит так, перед сном у меня три вопроса:

а) Почему хлеб свежий, а сухари - нет?

б) Почему, когда отключают воду, сразу чешится голова, а в туалет хочется в два раза чаще?

в) Почему у Ниф-Нифа и Наф-Нафа были халабуды, а триппер заработал Нуф-Нуф?)))).

Спокойной ночи.

И не воспринимайте меня серьезно, прошу:)

Между нами

Между нами с тобой – пропасть.
Между «взмыть» и «упасть» – миг.
Как стоять? Что такое – скорость?
Что – молчанье, а что – крик?

Между нами с тобой – небо.
Между «было» и «будет» – век.
Ты – была, ну а я – не был.
Ты есть бог. Ну а я...