хочу сюда!
 

Ксения

38 лет, рыбы, познакомится с парнем в возрасте 40-45 лет

Заметки с меткой «йозеф»

Йозеф фон Эйхендорф "Страж"

Ночь. Господь края обходит,
видит, всё добро покуда,
но затворены повсюду
двери, души на исходе.
Опечалился наш Сторож
"Кто со мною бдит, не знаю,
лес лишь Ноченьку пугает,
гонит псалмами прожору".

А над лесом одиноко,
только слышно, через горы
благовест покоем торит
путь рассвету, что далёко...
-- Остучу врата повсюду,
и дворцов, и хижин: "Встаньте!";
Скоро ночь в заре растает,
бдите, бдите внемля чуду!"

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose 
 

Der Waechter

Naechtlich macht der Herr die Rund,
Sucht die Seinen unverdrossen,
Aber ueberall verschlossen
Trifft er Tuer und Herzensgrund,
Und er wendet sich voll Trauer:
Niemand ist, der mit mir wacht. –
Nur der Wald vernimmts mit Schauer,
Rauschet fromm die ganze Nacht.

Waldwaerts durch die Einsamkeit
Hoert ich ueber Tal und Klueften
Glocken in den stillen Lueften,
Wie aus fernem Morgen weit –
An die Tore will ich schlagen,
An Palast und Huetten: Auf!
Flammend schon die Gipfel ragen,
Wachet auf, wacht auf, wacht auf!

Joseph Freiherr von Eichendorff

Йозеф фон Эйхендорф "Благодарю"

Мой Бог, Тебя благодарю
за то что юность мне повыше всех пределов
возвысил звоном, даровал зарю,
а на возгорье белом,
пока не свечерело,
души усталость не срами--
блеск прелести уйми,
чтоб взор мой не вертело,
он Ночи ловит миг,
честны`м Величием ея маним.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose


Dank

Mein Gott, Dir sag ich Dank,
Dass Du die Jugend mir bis ueber alle Wipfel
In Morgenrot getaucht und Klang,
Und auf des Lebens Gipfel,
Bevor der Tag geendet,
Vom Herzen unbewacht
Den falschen Glanz gewendet,
Dass ich nicht taumle ruhmgeblendet,
Da nun herein die Nacht
Dunkelt in ernster Pracht.

Joseph Freiherr von Eichendorff

Йозеф фон Эйхендорф "Хворый"

Щебет на поле--
лету бывать;
выйти позвольте
мне погулять!

"Ночь наступила,
с нею-- гроза;
слышно, как ливень
башню лизал".

Милочка жалась,
долго ждала--
садик дрожал весь,
ну и дела.

Тише, бледнеет
Смерть, втихоря
ходит за нею,
гроб отворя".

Как я напуган
бледным лицом!
В колокол, други,
свечи на стол!

Песней голубишь
долю в нужде?
Умерла люба--
радости где?"

"Духи, подите!
Песнь, отвори
гроба обитель,
свет подари!"

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose


Der Kranke

Voegelein munter
Singen so schoen,
Lasst mich hinunter
Spazieren gehn!

»Nacht ists ja draussen;
's war nur der Sturm,
Den du hoerst sausen
Droben vom Turm.«

Liebchen im Garten
Seh ich dort stehn,
Lang musst sie warten,
O lasst mich gehn.

»Still nur, der blasse
Tod ists, der sacht
Dort durch die Gasse
Schleicht in der Nacht.«

Wie mir ergraute,
Bleiches Gesicht!
Gebt mir die Laute,
Mir wird so licht!

»Was willst du singen
In tiefster Not?
Lenz, Lust vergingen,
Liebchen ist tot!« –

Lasst mich, Gespenster!
Lied, riegl auf die Gruft!
Oeffnet die Fenster,
Luft, frische freie Luft!

Joseph Freiherr von Eichendorff

Йозеф фон Эйхендорф "Орёл"

Солнце, встань-ка
во зенит,
чернь гони!
А Земля в усладу канет.

Смело, прямо
ночь отринув,
леса римы
вознесились в засонье пряном.

С алтаря
скал-- орёл
за зарёй,
камнем, дротиком, горя.

Свежесть, вот ты!
Сердце, резво
небо резать!
Сон оставь, оставь заботы!

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose


Adler

Steig nur, Sonne,
Auf die Hoehn!
Schauer wehn,
Und die Erde bebt vor Wonne.

Kuehn nach oben
Greift aus Nacht
Waldespracht,
Noch von Traeumen kuehl durchwoben.

Und vom hohen
Felsaltar
Stuerzt der Aar
Und versinkt in Morgenlohen.

Frischer Morgen!
Frisches Herz,
Himmelwaerts!
Lass den Schlaf nun, lass die Sorgen!

Joseph Freiherr von Eichendorff

Йозеф фон Эйхендорф "Эхо"

В тиши да на пригорке
в лесу устроен дом,
он ,видно, одинокий,
один в лесу густом.

Там девица, глядите,--
ей вечер тихий рад--
прядёт шелковы нити
на свадебный наряд.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose


Anklaenge

Hoch ueber stillen Hoehen
Stand in dem Wald ein Haus;
So einsam war’s zu sehen,
Dort uebern Wald hinaus.

Ein Maedchen sass darinnen
Bei stiller Abendzeit,
Taet seidne Faeden spinnen
Zu ihrem Hochzeitskleid.

Joseph Freiherr von Eichendorff

Йозеф фон Эйхендорф "Зимняя ночь"

Заснежен вкруг улёгся мир;
ничто не радует меня:
морозец липу уморил,
а ветер листья в снег умял--

один в тиши ночной метёт,
шатаясь, кланяется ей,
макушку тихо огребёт
бормочет что-то как во сне.

Весны грядущей грёзит новь,
луга, источников молву,
где в новом  платье из цветов
шумит он Богу похвалу.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose

Winternacht

Verschneit liegt rings die ganze Welt,
ich hab’ nichts, was mich freuet,
verlassen steht der Baum im Feld,
hat laengst sein Laub verstreuet.

Der Wind nur geht bei stiller Nacht
und ruettelt an dem Baume,
da ruehrt er seinen Wipfel sacht
und redet wie im Traume.

Er traeumt von kuenft’ger Fruehlingszeit,
von Gruen und Quellenrauschen,
wo er im neuen Bluetenkleid
zu Gottes Lob wird rauschen.

Joseph Freiherr von Eichendorff

Йозеф фон Эйхендорф "Ко свадьбе"

О, что за щебет на пригорке!
В лазури ласточки снуют,
пищат :"Жених-невеста, горько!";
из крон малиновки поют.

Журавль фасонит, долгоногий:
"Пойду-ка, рыбы наловлю..."; 
А вечер сонный у порога
глядится в зарева салют.

И, что во сне, я из зенита
своей любимой вижу дом,
чья крыша тучкою умыта;
погасли звёзды, ми`нул гром.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose


Zur Hochzeit

Was das fuer ein Gezwitscher ist!
Durchs Blau die Schwalben zucken
Und schrein: »Sie haben sich gekuesst!«
Vom Baum Rotkehlchen gucken.

Der Storch stolziert von Bein zu Bein;
»Da muss ich fischen gehen -«
Der Abend wie im Traum darein
Schaut von den stillen Hoehen.

Und wie im Traume von den Hoehen
Seh ich nachts meiner Liebsten Haus,
Die Wolken darueber gehen
Und loeschen die Sterne aus.

Joseph Freiherr von Eichendorff

Йозеф Рот "Рассматривая старые батальные полотна", очерк

Старые батальные полотна не пугают, но, напротив, трогают. Крававая краснота ,что когда-то царила на них, стала кирпичной, слегка морковной- это суть мирные нюансы красноты, её пацифизм. Разорванные знамёна развевалются на передовой. Верно, они саблями исполосованы, копьями проткнуты, пулями продырявлены. Но уже одно то обстоятельство, что они, нежные творения из сукна и шёлка, несмотря на отвратительное оружие, переживать по многу битв, создаёт впечатление, что в старые времена битвы были не такими беспощадными, какими они изображены в исторических книгах. Наличе бесчисленных павших налицо. Однако, смерть их не выглядит свершившейся. У них ещё есть время умереть с проклятием на устах, или с благословение того, за что они сражались было. Очевидно, в смертный миг им совершенно ясно, что они либо чудом воскреснут для бесшабашной боевой житухи, либо уже видят они военный отдел Небес, куда вот да и воспарят.
Никакого чуда! Враги суть ,как обычно, невероятны: турки, янычары, татары- в сущности, возможно, монофизиты, но лишь в одном существенно заблудшие. Это демонстрируют уж их кривые мечи. Те ,кто бьются на нашей, христианской стороне, при прямых мечах (они символизируют характер бойцов) ,с грифами, в которых во всяком случае приедставлен крест. В то же время татары налетают на сарацинских мелких, юрких и рыжеватых лошадках; гарцуют восточные герои и на конях мастью схожих с голубями-сизарями. Выдающиимся героям в последний миг суждено быть спасёнными неразлучными друзьями. Спаситель же будет смертельно ранен. А носилки уже наготове- для подоспевших, выдающимся же суждены слава и ликование.
Обычно, битва разыгрывается на равнине, что подчёркивают вкруг неё лежащие холмы. На них-то стоят абсолютные начальства, ради которых , во имя которых будут здесь биться. Невидимы, вероятно, за холмами высятся их белые шатры, к которых полёживают черновласые куртизанки и держат оттопыренными большие пальцы сжатых рук. Выдайся битва неудачной, те, во имя которых она начиналась, окажутся в авангарде отступаюших, заглянут в свои шатры, которым в таком случае суждено быть поспешно собранными. Но в любом случае у побеждённы останется ещё время мельком обнять своих возлюбленных.
Иногда бывает так, что холмы и то, что за ними оказываются на острие атаки. Тогда победители напирают с равнины вверх и машут тем, кто пока остался внизу. Вообще, жесты на войне играют большую роль. Постоянно один машет другому- к победе, во славу, на смерть. И по виду жестикулирующих ясно нам, что те определённо знают: они -примерны, и таковыми взойдут на Небо.  То, за что борются они и к чему призывают, суть хорошо. Следующие за героями тотчас ощущают это- и не мешкают.
Небо голубое, Солнце горячее и жёлтое, пыль бела. Глотки сражающихся сухи- и зритель жаждет уже окидывая взглядом на полотно. Раны препполагают лихорадку и сильную жажду. Хочется наполнить свежей водою бадью и отнести её в подмогу народу, кототый здесь на солнечной жаре исполняет свой тяжкий долг. Хочется укрепить бойцов. Не выйдет! Нет никакого родника поблизости и , прежде всего,- бадьи в руке! Озаботиться ими! После битвы напьются они.
Битва заканчивается, когда вечер наступает. Известно, что солнечная часть дня  приблизительно равна двенадцати часам. Как только Солнце закатится за нарочно представленный живописцем холм, сыграют трубы "отбой", даже если исход битвы ещё неясен. Серп месяца медленно карабкается из-за горизонта и напоминает о кривых мечах врагов. Невредимые укладываюся спать, а раненные начинают стонать.

В виду этимх идиллических батальных полотен самое ужасное то, что  п о с л е д н я я   в о й н а  уже было начиналась. Ровно десять лет, как она завершилась! Особенно- в странах -победительницах, которые воображают себя примерно вот этими рыцарями христианства на холмах. Отравляющие газы выглядят как миловидные облачки гарантирующего воскресение уничтожения. Пушечки плюются ладными огоньками. Аэропланчики резво мельтешат на воздусях. Геройчики чёркают трогательные почтовые карточки домашним любонькам. Особенно милы атаки. В точности как на сарацинов! В штыковую -на занятый неприятелем холм. Потроха на мотках колючей проволоки. И машут! Жестикулируют! К победе, во славу и на смерть!
А мы пока живы. Мы, сарацины и христиане. И присматриваемся, какими рисуют нас, наших отцов, наших младших братьев. Они снимают фильмы о нас, пишут батальные полотна, чтоб их на стеночки повесить. Чтоб внукам было чем полюбоваться. На наших живых глазах портретируют они наши потроха. Уж приукрашивают они наши смерти. Уж возводят они командную высотку на холме наших трупов. Каких-то десять лет. Десять годиков! Они снова строят... заново!- и они пишут!..
Но кармин, которым пишут они- и это наша единственная, жалкая забота! - никогда впредь не обретёт пицифистского кирпичного оттенка. Он останется красным, красным как кровь и пламя. Наша кровь, наше пламя. Ненешние краски созданы на иной основе. В них подмешана настоящая кровь. А наша смерть - последняя из идиллически оболганных. Наших живописцев постигнет иная смерть, не картинная. Зарежут их дома, в студиях, с палитрами в левой, с кистями во лживой правой.

Йозеф Рот

(оригинальный текст см. в сборнике Joseph Roth  "Der Leviathan. Erzaehlungen, Erzaehlfragmente, Kleine Prosa",  Aufbau-Verlag, Berlin und Weimar ,DDR, 1979 j.)

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose

Йозеф Рот ,Отель "Савой", роман (глава 4.29-30)

29.

Прежде, чем я успел сообразить, показались солдаты. Они кричали точно так, как мы, зато- маршировали, широкими двойными шеренгами, с офицером впереди и с барабанщиком на фланге. Они были при винтовках с примкнутыми штыками наготове, они шагали сквозь дождь, растаптывая говно- и вся плотная солдатская масса печатала марш как машина.
Командный крик понукал послушную массу. Двойные разомкнулись- солдаты стояли здесь как жидкий лес, далеко друг от друга по всей рыночной площади.
Они окружали весь квартал, толпу в отеле- и затворили узкий проулок.
Звонимира я больше не видел.


30.

Я всю ночь прождал Звонимира.
Было много убитых. Наверное, Звонимир оказался среди них? Я написал его старому отцу, что сын умер в плену. Зачем должен я рассказывать старику, что смерть настигла его крепкого сына по дороге домой?
Многих возвращенцев постигла смерть в отеле "Савой". Она шесть лет преследовала за ними, на войне и в плену,- а кого смерть преследует, тот ей попадается.
На фоне сереющего рассвета высились полуобугленные останки отеля. Ночь была прохладна и ветрена, она кочегарила пожар. Утро подало серый, косой дождь- он гасил подугасшее пожарище.
С Абелем Глянцем иду я на вокзал. Следующий поезд должен отправиться вечером. Мы сидим в пустом зале.
- Знаете, что Игнац и был Калегуропулосом?.. А Гирш Фиш тоже сгорел в отеле.
- Жаль, -отзывается Абель Глянц,- хороший отель был.
Мы медленно катим с югославскими возвращенцами. Они поют. Абель Глянц затягивает своё: "Когда я прибуду к своему дяде в Нью-Йорк, то..................
Америка, думаю я, Звонимир говаривал так, постоянно- "Америка".

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose

Йозеф Рот ,Отель "Савой", роман (глава 4.28)

28.

Утро, как и все предыдущие, началось косым дождём. Перед отелем "Савой" стоит полицейский кордон. Полиция заперла оба конца узкого проулка.
Толпа с рыночной площади мечет камни в пустой проулок. Камни заполняют середину его. Хоть бери да мости заново.
Полийейский офицер со своими дико-жёлтыми перчатками стоит у входа. Он гонит нас со Звонимиром обратно.
Звонимир обманывет его. Мы крадёмся, прижимаясь к стене, чтоб избежать камней. Мы минуем полицейски кордон, продираемся сквозь толпу.
У Звонимира много друзей- они окликают его.
- Друзья,- речёт мужчина с баррикады, - ожидаются войска. Сегодня вечером они непременно прибудут.
Мы идём по городу- он тих, лавки закрыты. Нам попадается еврейская похоронная процессия- носильшики вприпыжку с гробом, а женщины ,крича, трусят следом.
Мы знаем, что больше никогда не вернёмся в отель "Савой".
Звонимир лукаво ухмыляется: "Мы не оплатили постой".
Мы минаем табачную лавку, на которой висит доска с выиграшами лтерейки. Я вспоминаю о тираже.
- Вчера был, -молвит Звонимир.
Лавка опасливо ограждена и всяко заперта, но номера висят рядом с зелёной дверцей- доска приколочена к стене. Я не вижу своих чисел,- наверное, их вчера написали мелом, а дождь их смыл.
Абеля Глянца встречаем мы в еврейском квартале. Он ,однако, не ночевал в отеле. Он делится новостями:
- Вилла Нойнера разнесена; Нойнер с семьёй уехал прочь на автомобиле.
- Уничтожить!- кричит Звонимир.
Мы возвращаемся в отель- толпа ещё на взводе.
- Вперёд!- кричит Звонимир.
Пара возвращенцев кричит то же.
Мужчина продирается через толпу вперёд. Останавливается. Вдруг вижу я, как он выбрасывает руку- грохот, кордон смешивается, толпа валит по проулку.
Полицейский офицер пронзительно вопит, приказывает. Раздаётся пара жалких выстрелов- двое рабочих падают, некоторые женщин ползут.
- Ур-ра!- кричат возвращенцы.
- Пропустите меня!- взывает Тадеуш Монтаг, рисовальщик. Он длинный и тощий, он выше всего на голову. Он кричит впервые в своей жизни.
Его пропускают, а за ним следуют другие. Многие насельцы отеля напирают толпе навстречу, к рыночной площади.
Директор отеля стоит на площади, незаметно он туда пробрался. Он сложил ладони рупором- и кричит ,запрокинув голову, восьмому этажу:
- Герр Калегуропулос!
Я слышу, как он кричит- и торю к нему дорогу. Столько всего происходит здесь, Но мне же интересен Калегуропулос.
- Где Калегуропулос?
- Он не желает спуститься!- кричит директор.- Не хочет, и всё!
В этот миг отворется люк на крыше- и является Игнац, старый лифтовой мальчик. То ли он так высоко загнал сегодня свой "стул"?
- Отель горит!- кричит Игнац.
- Спускайтесь же сюда, -зовёт его директор.
Тут вырывается из люка сноп пламени- голова Игнаца пропадает в нём.
- Нам надо спасать его, -говорит директор.
Жёлтый сноп огня скачет над крышей, как зверь.
Седьмой этаж весь занялся- в окнах видны языки пламени.
Шестой горит, пятый. Горит на всех этажах в то время, как толпа штурмует отель.
Я замечаю в сутолоке Звонимира- и зову его.
Тяжко бьют куранты, едва превозмогая многоголосый гам.
Звучит барабанная дробь, слышны грубый топот подкованных сапог и обрывки команд.

окончание следует
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose

Страницы:
1
2
4
предыдущая
следующая