Профиль

фон Терджиман

фон Терджиман

Украина, Симферополь

Рейтинг в разделе:

Последние статьи

* * *

  • 10.08.12, 22:26
Плясун

Я в светлом сне живу средь бела дня —
волнует он меня, небесно жаля:
пляшу по чистых лесниц простыням,
что вверх и вниз ведут в просторном зале.

Босой, скольжу я к верху неуклонно,
мне тропку ширит множество огней;
и тело гнётся всласть головоломно
от волн и прыти во плоти моей.

Мой взор низы воймует долгим кругом,
где стали сотни многие мужчин,
смотрящих вверх с пристыженным испугом,
смакующих рискованный мой чин.

Пляшу я над, не путаясь во взоры —
прознён биеньем самости размах —
и знаю, что прогнать могу их в норы,
прыжком-волной слепя стоглазый страх.

И стены врозь. И звёзд видны ледышки.
Пространства нет, без времени видней.
Всё мужество земли держу в подмышке,
кругами знамя доблести моей.

Эрнст Вильгельм Лотц
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы



Der Taenzer

Ich weiss, dass ich in lichtem Traume bin,
Der mich bewege und mich himmlich quaele:
Ich tanze ueber blanke Treppen hin,
Die auf und nieder gehn durch weite Saele.

Ich gleite ungehuellt auf nackten Fuessen,
Viel Lichter breiten mir den Schaukelgang,
Mein Koerper biegt sich spielend in dem suessen
Gefuehl der Wellen und der Glieder Drang.

Und meine Augen langen in die Runde,
Wo drunten viele Hundert Mnner stehn,
Die aufwaerts starren mit beschaemten Munde
Und luestern meine ruehren Reize sehn.

Vorueber tanze ich den langen Blicken,
Durchpulst von einem eigen-sichern Schwung:
Ich weiss, ich banne hundert von Geschicken
In meines Leibes weissen Wellensprung.

Die Waende dehnen sich. Die Sterne scheinen
Vereist herein. Getilgt sind Raum und Zeit.
Und aller Erde Mannheit, sich um mich zu einen,
Umwogt die runde Fahne meiner Mannbarkeit.

Ernst Wilhelm Lotz

* * *

  • 08.08.12, 16:46

Алхимия любви (повесть, отрывок второй)

Поначалу отец отчаянно пытается превозмочь этот отживший предрассудок и впадает в страшное уныние. Он вдруг становится язвительным, ожесточённо ругает грубый материализм, вздыхает и жалеет, что нет уже идеальной любви и женятся теперь ради одной выгоды. Но поскольку Беба стоит на своём и начинает лить слёзы, которые словно сочатся сквозь все поры её тела, полковничек запаса меняет тактику и мельчает до неузнаваемости, словно для исследования под микроскопом, и сдавленным голосом просит дочь свою помиловать его и не разорять, дескать, бедняга останется на улице и будет просит корку на пропитание. При этом, мелкий хитрец, он внезапно задыхается, шатается, всхлипывает: "Ох! Ох! Сердце!" — и хватается за грудь, но Беба превосходит его, испытывая совершенно естественный припадок, причём она не теряет сознание, вскрикивая: 

— Господи, что за отец?! Он двести тысяч левов держит в банке и хочет кормиться на улице! Скряга! 

Поражённый неожиданным обличением отец теряет последнюю возможность выиграть партию и поэтому, когда Бебу настигает очредной припадок, он становится совсем другим. Смягчённый некой коварной нежностью к дочери, он объясняет ей, что всё нажитое им в однажды она унаследует, но пусть не витает в облаках и, самое главное, не считает родителей миллионерами Наконец, если она хочет спальню, он купит её спальню и да будет мир.

— В одном магазине я видела много спаленной мебели под орех! — кротко молвит Беба с просветлённым лицом.

— Ага, устроим дело! — несколько неопределённо обещает отставной полковничек и в эдисоновском его мозге зарождается вероломноый план.

Вечером, когда тричленная семья собирается в кухне за ужином и служанка, как печальный символ социального неравенства, оправляется к умывальнику, отец с подчёркнутым разочарованием обращается к Бебе:

— Смотрел я сегодня те спальни, о которых ты мне говорила. Да они просто подделки, Софочка! Материал — не материал, сработаны как попало, покрыли их там каким-то лакированным шпоном. чтобы глаз цепляли. И ты думаешь, я тебе такую спальню куплю? К утру, ты увидишь, кровати рассохнутся, петли дверей гардеробов сломаются — тебе просто стыдно будет показать их кому-то! 

Предугадывая дальнее намерение отца, Беба замирает с куском в горле.

— Нет! — испуганно возражает она. — Мы сходим в другой магазин, поищем везде. Всё равно мы где-то найдём что-нибудь получше!

— Я обошёл весь рынок — везде продают одну и ту же дрянь. Что за мошенники повадились! Этих мастеров надо сразу на виселицу, не ошибёшься!

— Э, значит, я останусь без спальни? — тихо спрашивает бедная дочь и в глазах её блещут предварительные слёзы. — Но другие разве не покупают мебель?

— Слушай, слушай, что я тебе скажу, оставь ты других! — ласково успокаивает её отец. — Нашёл я спальню, какая тебе не снилась! Только ты остынь и не сердись на меня!

И он расписывает как, обходив все магазины, случайно забрёл в бюро своего друга-комиссионера (посредника, — прим. перев.) выпить чашечку кофе, поболтать о том о сём. А комиссионер, роскошный такой, хлоп его по плечу и кричит:

"В самое время, бай Герчо! Ещё немного и ты бы упустил чудесный окказион (комиссионный товар, — прим. перев.)!"

— А-а! — всхлипывает, словно смертельно раненная, дочь и лицо её становится белым как скатерть. — Не желаю окказион! Не хочу ветхой мебели!...

— Погоди ты, девочка! — нервно прерывает её отец. — Ты ещё не слушала меня, а уже показываешь зубы: не хочу того, не желаю этого! Да это просто слово такое окказион, а мебель роскошная право слово! И стиль какой-то, но я его не запомнил. Рассмотрел я её — она и теперь у меня перед глазами. Блестит как новенькая. Владелец, один англичанин из посольства, продал её в связи с отъездом в Лондон, где он купит себе другую.

— Я на земле спать буду, а окказион не приму! — упорствует Беба, не слушая подробностей благородного происхождения сомнительной спальни, которую ей навязывают.

Затем вмешивается мать, она нежно кладёт руку на голову взволнованной дочери и евангельски кротко советует ей:

— Эх, какая же ты, Софочка! Не говори так, не серди батюшку! Разве он возьмёт тебе плохое?! Окказион — французское слово, значащее совсем не то что ты думаешь. Одно время, когда я была в пансионе, сестра Жозефина поговаривала: "Dans chaque maison — une belle occasion!", что значит "в каждом доме красивый окказион!"

— Да брось ты , зачем её упрашиваешь?! — вдруг вскипает отставной полковничек, ободрённый благоприятным вмешательством матери и ещё более благоприятным толкованием опозоренного французского слова. — Если не хочет она окказион, на здоровье! И это дочь! Какие неприличные речи за столом! Что за невоспитанное поколение, ах-ха-а-а!

Выказывая высшую степень возмущения, отец дрожащей рукой утирает губы, бросает салфетку, бустро встеёт и, хлопнув дверью, довольный собой шмыгает в тёмный коридор и затем закрывается в одной из комнат, неприступный как средневековый феодал.

Он несколько дней не разговаривает с дочерью, и Беба волей неволей проглатывает горькую пилюлю и смиряется со своей окказионной судьбой. При посредничестве матери она даже узнаёт, что отец готов отдать мебель какому-то отечественному мастеру, который покрасит их таким чудотворным лаком, что после хоть в море её бросай, хоть огнём жги — ничего с ней не станется. И поскольку полковничек запаса великодушно выставил на обсуждение цвет лака, бедная Беба подпрыгивает, оживая даже столь малой радости выбора и мечтательно молвит:

— Ах, есть лак, чудесно имитирующий слоновую кость!

Верно мы увлеклись пересказом различных подробностей относительно юрганов и спальни будущей семьи, и совсем забыли нашего героя, но надо быть бессердечным, чтобы уделить всего два-три слова столь мучительному выбору так называемого движимого имущества, без которого немыслимо какое бы то ни было домоустройство.

Мы знаем, что найдутся читатели, могущие возразить:

— Да ну, господин автор, что ты нам этакую мелочность рисуешь?! Что они за герои, раз крошку надвое делят? Ты бы наконец изобразил нам человека пощедрее, пошире, чтобы он распахнул кошель и устроил богатый подарок молодым, а не травил им души.

— Терпение, братья! — ответит им автор. — Вы немного подождите, мы дойдём до самой свадьбы! Вы увидите, какие славные родители у наших молодожёнов!

— Э, подавай быстрее! Долго готовится эта свадьба. Уж и родители согласны, а мы недоумеваем, поскольку дело становится несколько сомнительным.

Эх, жизнь-житуха! Но разве не ко всякой свадьбе случаются непредвиденные траты, разве невеста обходится без фаты? А наш герой, как известно, не сын Рокфеллера, не внук Ротшильда. Или вы скажете: "А ну-ка на скорую руку сообразите нам бракосочетание в обычной одежде, с одним бочонком карабунарского и половиной килограмма тонко нарезанной горнооряховской бастурмы. Что вы мудрите и всё усложняете процедуру?" Извините, друзья и братья, но так не выдают замуж единственную дочь, притом полковничью. Или вам надо осрамить молодожёна, чёрт его побери, а?! Придут на свадьбу приглашённые гости, — кто в котелке, кто в шёлковом платке, кто в перчатках из свиной кожи, — а ты им подаёшь, значит, по ломтику бастурмы и рюмке вина, и всё. Ах, вы ищете щедрого и душевного? Вот вам молодожён. Он душа-человек, он и распахнёт кошель.

Но между нами говоря, в кошельке души-человека нет и ломаного гроша. Углубился несчастный Буби в авансовую систему и выудил последний лев третьей по порядку будущей своей месячной зарплаты. Слава богу, что в середине прошлого века один умный человек по имени Герман Шульце Делич воплотил в жизнь благородную идею чудесных товариществ, которые теперь мы называем просто популярными банками (кредитные общества, — прим. перев.) — и теперь люди могут жениться, и детей рожать, и гробы покупать, стоит им найти пару благонадёжных поручителей, которые, не слишком интересуясь вопросом солидарной ответственности, поставят свои подписи на поданном бланке.

Вот и наш герой, чтобы выбраться из финансовых затруднений, вдохновиляется кооперативным принципом взаимопомощи, регистрируется в одном популярном банке и буквально через день-два заскакивает к директору просить разрешения взять кредит. А директор , знаете ли, вертится как лудильщик в кожаном своём кресле, иезуитски улыбается и знай болтает, что правление пока не провело ни одного заседания, что председатель заболел солитёром, а после контрольного совета он и облысел, а Буби слушает с тяжёлым сердцем слушает его излияния, бестолково ухмыляется и, по-юношески не теряя надежды и не хватаясь за другую соломинку, с неослабевающим любопытством спрашивает, когда состоится заседание. "В следующий четверг!" — с неизменной любезностью отвечает ему директор и, наконец, по прошествии десятка четвергов упорство нашего героя побеждает — он с радостью узнаёт, что ему выделили кредит.

Поспешил Буби за кредитом в банк, где чиновник некстати омрачил юношескую радость. Дескать, наш герой получит не десять, а восемь тысяч левов — две тысячи удержат в качестве взноса в оборотный капитал, вычтут проценты за три месяца вперёд, насилом назначат его членом фонда "Кооперативный муравей", взыщут с него гербовый сбор, продадут ему лотерейные билеты, сверх того получат с него известную сумму за порто-морто — и в конце концов новоиспечённый кооператор получает на руки нетто пять тысяч и несколько сотен левов. Конечно, Буби не отказывается от них, поскольку он не пахал и не сеял, но в душе его, так сказать, остаётся горький привкус от явной насмешки над великой идеей Шульце Делича. 

Как бы ти ни было, наш герой всё же бодрой походкой покидает банк и вечером отправляется с невестой на рынок купить обручальные кольца, оплатить давно готовую фату и приобрести разные необходимые мелочи для свадьбы. Они идут тесно прижавшись, мечтательно смотрят друг на дружку и то петляют, то сталкиваются с прохожими, то давят какую-то псинку, визжащую как клаксон под их ногами, но оба они не обращают внимания на столь незначительные земные препятствия, поскольку чувствуют под собой как бы огромное, пушистое облако, словно несущее их в райском эфире. Время от времени счастливые жених и невеста останавливаются у осиянных витрин и желают купить всё что за стеклом, но затем они продолжают свой путь, поколебленные вечным страхом бедняков, сжимающих в пропотевших ладонях последние свои деньги. Тогда им встречаются знакомые, поздравляющие молодых с близкой свадьбой — и наши герои вдруг ощущают такой прилив гордости, счастья и героического величия, словно они — единственные молодожёны со времени сотворения мира, и будто их грядущая женитьба значилась ещё в книгах Александрийской библиотеки. Улыбаясь до ушей, они принимают поздравления и поскольку им страшно дорого мнение людей, считающих их неделимим целым, обнимаются за плечи с вызывающей нежностью, которой именно молодожёны рисуются перед внешним миром. Так Беба и Буби завершают триумфальный поход на рынок, где покупают венчальные кольца, ненадолго присев у прилавка мастера, который гравирует их имена и непременную памятную дату, а затем связанные навсегда золотыми символическими звеньями брачного союза наши герои отправляются к швее и словно выкупают из плена долготерпеливую фату. Каждый рубец и шов которой Беба рассматривает под бой своего взволнованного сердца.

Нагрузившись ещё несколькими пакетиками, жених и невеста наконец отбывают в кондитерскую, выбирают кремовые пирожные и поедают их не без неожиданных неудобств, когда, например, глупая начинка, будучи неосторожно стиснута, вылезает как язык и падает, скажем, на венчальное платье насчастной невесты, которая визжит от ужаса и почти обезумевшая вскакивает со стула. Но слава богу, что фата надёжно упакована в бумагу -- и злополучный крем не причиняет ей никакого вреда. Этот злосчастный язык, будучи соскоблён ножом Буби, падает на пол, где его в тот же миг слизывает больной котёнок, таким образом уничтожая последнюю улику.

"Поздравления принимаются в церкви. Адрес для телеграмм: Омайников, ул. Майского букета, д.6"

Это опубликованное в газете за два-три дня до свадьбы объявление значит, что все вы, близкие, друзья и знакомые, наточившие зубы поесть-попить за чужой счёт, поначалу сходите в церковь, где увидим, кто из вас шёпотом получит приглашение на свадьбу. Стеснительный может не ходить в церковь, а телеграммой пожелать молодым "славных венцов", чтобы не выглядеть дураком или завистником. 

И всё-таки накануне свадьбы Беба и Буба берут карандаш и белую бумагу, и в сотый раз подсчитывают людей, который следует пригласить на свадебную трапезу после венчания. Поначалу, конечно, в их число входит только десяток душ, образующих, так сказать, элиту двух родов, но каждая из них влечёт за собой коварную и навязчивую тень новой, отчего общее количество едоков вырастает до двадцати, а следом за ними являются ещё двадцать, всего сорок, а стоит к ним добавить всех забытых, как количество нахлебников вырастает до шестидесяти -- все крупные, здоровые люди с широкими горлами и бездонными желудками, которых не удовлетворит и целое стадо поросят, а что и говорить о стульях, чашках, тарелках и вилках. Тьфу, чёрт побери, зоятся молодые и ломают головы над неразрешимой задачей. Если позовёшь этого, того нельзя забыть, но, пригласив его, как оставить без внимания его брата и сноху?

— Значит вот что, — вмешивается отец Бебы, — оставьте это дело леле (тёте, — прим. перев.) Ружице. Она знает кого пригласить, кого пешком послать на арбузную корку. Она так откажет, что и в гроб кого загонит, а ему приятно будет. Второй такой опытной женщины нет!

И правда леля Ружица, старшая сестра полковничка запаса, дробненькая как её братец, заговаривала так шустро и сладко, словно ласкала пёрышком уши — её была определена деликатная роль английского дипломата, могущего швырнуть тебя на сто метров ввысь, предварительно постелив тебе дюжину мягких матрацев так, что если и убьёшься, то без малейшего кровопролития. Впрочем, о бесподобной леле Ружице и её словесном искусстве мы подробно поговорим после венчания, а теперь давайте войдём в церковь и поприсутствуем на долгожданной брачной церемонии, не испытывая ни малейшего неудобства в качестве непрошенных гостей.

Большой род — великое дело, эге! Церковь полна народу. Посредине, в нескольких метрах от алтаря, постлан коврик, на который ступили Беба и Буби, довольные-предовольные тем, что через два с половиной часа станут они наконец законными супругами. Перед молодожёнами стоят трое священников: один читает евангелие, а другие двое что-то бурчат себе под нос и время от времени как породистые петухи пропевают бесконечное "ами-и-и-нь!" ради пущей торжественности венчания. А сразу за брачной парой высятся кум и кума, напоминающие бездушные манекены в магазине дешёвой готовой одежды, поскольку кума одета в вишнёвое шёлковое платье с блестящими металлическими пуговицами и бесчисленными рюшечками и бантиками, а кум — в костюм-двойку и новые лакированные туфли. Тут мы откроем скобки и сообщим читателю нарочно доселе хранимую тайну, что кумовья — никто иные, как известный нам по имени начальник отдела Министрерства финансов Власаки Топлийски и его супруга Мара, которая приходится нашему герою лелей по матери. По нескольким основательным соображениям были выбраны именно они, которым и без того вручат особенно богатые подарки, поскольку Власаки Топлийски явлается как бы ангелом-хранителем чиновничьей карьеры Буби, то есть, как говорится, молодожёны одной пулей убили двоих зайцев. 

Пока наши герои смиренно стоят на пёстром церковном коврике и с благодарностью приёмлют святое таинство бракосочетания, вокруг шумит и волнует публика, охвачанная некоим полурадостным, полуироническим настроением. Подруги Бебы собрались вместе и с завистливыми взглядами следят каждый жест невесты и жениха, иногда плачут с умилением и сморкаются с улыбкой, а в глубине души чувствуют, что настоящая причина их слёз — страх остаться незамужними и дожить до позорной участи старых дев. Задние в толпе встают на цыпочки и что есть мочи созерцают молодожёнов, которые действительно заслуживают такого любопытства и внимания.

Стоящие рядом в жестяных коронах, как царь и царица на каком-то карнавале, невеста и её избранник держат в руках две большие зажжённые свечи с шёлковыми бантами. О Беба, Беба, ты вся белом с этим огромным букетом гвоздик теперь выглядишь прекраснее даже сказочной феи, но можешь ли представить себя через три года весящую восемьдесят килограммов, непричёсанную, в спущенных чулках, приодетую дома в какой-то затрапезный бархатный пеньюар, веришь ли ты, что в образе золушки будешь следить за мужчиной, стоящим рядом с тобой? А ты, Буби, благодаря всего лишь новому галстуку и и белому восковому цветку в петлице выглядящий франтом в старом своём чёрном фраке, веришь, что очень скоро настанет время, когда ты будешь носить брюки с бахромой и замызганный пиджак, что ты забудешь сегодняшнюю свою грёзу о семейном очаге и станешь стучать кулаками по столу и бить тарелки, найдя в супе волос, или дохлую муху?

Но Беба и Буби ослеплены блеском венчального обряда и не сознают, что их ждёт. Священники дают им знак — и они начинают медленно обходить коврик. Вслед за ними трогаются кумовья, придерживающие головные уборы молодых, а корона жениха настолько мала, что косо держится на самом его темени и не тисни кум её что есть силы, она наверняка упала бы на пол и расстроила весь эффект брачного шествия. Именно в эту незабываемую минуту, когда молодожёны ходят по кругу под ободряющий смех присутствующей публики, откуда ни возьмись мышкой выскакивает мелкая женщина с большим серебряным подносом и щедро во все стороны принимается метать в толпу каремель и кислые леденцы, на которые сразу набрасываются как целая стая цыплят детки родственников, пришедших на свадьбу только ради этой дешёвой подачки. Глубоко убеждённые в чудотворной силе конфет, бросаемых в церкви во время венчания, обеспечивающий скорый брак тех, кто их вкушает, подруги Бебы также берут по конфетке, разве что, не оп-детски робко. Они наступают на конфетки, осторожно осматриваются и, поняв, что за ними никто не наблюдает, роняют платочки на волшебное снадобье, чтобы затем быстро сунуть его карман.

Когда все конфеты размётаны и венчальная церемония близится к неизбежному концу, невеста и жених отходят немного в сторону и начинают приём поздравлений. Рядом с ними собираются кумовья и их родители, и молодым приходится пожать восемь пар рук и с улыбкой выслушать одни и те же пожелания, чтобы засвидетельствовать не только свою воспитанность, но и необходимое по такому случаю терпение. Один за другом тянутся в бесконечной очереди родственники, близкие и знакомые, и каждый считает себя обязанным сказать нечто умное и возвышенное, на что наши герои отвечают ликующими улыбками. Подходят к центральным фигурам свадебного парада и уходят офицеры, судьи, купцы, напудренные дамы в модных шляпах и в приятных нарядах, друзья и коллеги Буби, заплаканные подруги Бебы, затем наступает черёд тихим и скромным простым людишкам, как-то деревянно хватающие нежную руку невесты своими крупными, мозолистыми лапами, и, в конце концов идут представители некоего неопределённого сословия — крупнотелый предприниматель в сандалиях и с железным посохом, расфуфыренная старушка с чёрном платке и хромой мастер-оружейник с булавкой в виде оскаленного черепа в алом галстуке, открыто манифестирующем опасную профессию его владельца. 

Пока молодожёны принимают поздравления, дробная женщина, в чьём лице читатель безошибочно узнаёт прекрасную лелю Ружицу, шастает по церкви, липнет к разным высокопоставленным личностям и шушукает им на ухо приглашение в дом невесты, где найдётся что поесть-попить. Наконец та самая женщина тем же образом обращается к другим, которым деликатнейшим образом внущает приказ проститься с мыслью о каком бы то ни было свадебном гулянии и пойти прямо к себе домой.

— У-у-у-у, мари (дружеское обращение женщины к подруге,— прим. перев.) Божанка, — говорит она одной тётушке, — где ты пропадаешь, мари? Мы-то родственницы, а никак не свидимся. Вчера, знаешь, думала я о тебе и в уме звала, мол, чем ты занята, Блжанка? Вот погоди, я тебя приглашу к себе после свадьбы и мы поговорим с тобой вволю. А те, молодые, знаешь, решили пригласить только офоциальных гостей, как говорится, от кумова срама. Что вы делаете, кричу я им, ведь у вас только одна кака (старшая сестра, — прим. перев.) Божанка! Почему вы её не пригласите? Стыдно нам, стыдно, говорят они, но её мы особо пригласим, купно с другими родственниками, чтобы в каким-нибудь вечером после свадьбы отпраздновать в своём кругу... Э, как ты? Получила экстренное письмо от Василчо?

Но публика не глупа. Врождённым инстинктом обжоры она понимает, что в доме невесты ей приготовлена трапеза, на которой будут присутствовать и официальные гости, и родственники, и бог знает ещё какие объедалы. И всё это общество, ещё несколько минут назад с неподдельнейщей искренностью поздравлявшее и напутствовашее молодожёнов, вдруг озлобляется и враждебно настраивается не только к ним и их родителям, но и к удостоенным высшей чести быть приглашёнными на гуляние.

И когда по-прежнему торжествующие Беба и Буби выходят из церкви и садятся в автомобиль чтобы отправиться в фотоателье, когда вслед за ними скрываются в автомобилях их родители, кумовья и самые близкие родственники и знакомые, в церковном дворе вполне явно слышны следующие достойные упоминания реплики:

— Эх-ма, дело ведь не в том чтобы наесться! Выпить там, скажем, рюмку вина и закусить сандвичем не великое дело! Вопрос в соблюдении традиции!

— Ну да, ещё бы! Что им стоило сказать, мол, милости просим выпить за здоровье молодожёнов?! Сказали бы только, а нам идти на пир не обязательно!

— Невоспитанные они, господа эти! Элементарной учтивости у них нет! Я оказал им честь, пришёл в церковь поздравить их, а они тебя за своего не приняли. А ведь мы какие-никакие родственники!

— Чему ты удивляешься, а? Таков он, болгарин. Его злебом не корми, дай только ему полицемерить и похлопать тебя по плечу, а только дойдёт дело до выпивки, он извини, говорит, друг мой, мы соберёмся позже. Да оставьте вы этих крохоборов, пусть они там свернут себе шеи! Больно нужны нам их сандвичи и вино! Мы себе свои способны сделать сандвичи получше их!

В прежние годы в фотоателье имелись незабываемые кулисы, на фоне которых клиент чувствовал себя в самых недрах природы: замшелые скалы и вековые деревья на холсте, ведущая в замок широкая лестница, идиллические роднички с буйной растительностью, а на переднем плане — некий столик на трёх ножках с толстой книгой, символизирующей кабинетную науку. Тогдашние фотографы выпрямляли клиента как памятник у столика, глубокомысленно совали палец первого в толстую книгу и таким образом творили портрет с физиономией философа. Тогдашние фотографы, значит, уважали клиентов и индивидуализировали их с помощью искусственной природы и книжной мудрости, дабы представить первых более умными, чем они были в действительности. Современные фотографы, наоборот, старательно оглупляют человека, поскольку снимают его не только без пейзажа, не только без столика и книги, но ещё и вынуждают его позировать в самых нелепых позах. Вывернут, знаете ли, голову его так немилосердно, что подбородок оказывается чуть ли на на плече, а глаза блестят в какой-то страшной агонии, а когда клиент наконец увидит свой снимок, он не протестует, поскольку фотограф успокаивает его замечанием, дескать, теперь такая теперь мода, чтобы на портрете видны были именно белки глаз, или отверстия ноздрей, или одно громадное ухо вместо лица, другим словом, на фотопортрете модно выглядеть зарезанным.

Но здоровая традиция вечного изобразительного искусства всё же окончательно не миновала в угоду капризам и своеволию современного фотографа и проявляется, когда тот запечатлевает, скажем, некое крупное событие человеческой жизни. Так выходят, например, групповые портреты выпускниц гимназии, всегда трогательно целомудренных, фотографирующихся амфитеатрально вместе со своей классной наставницей и преподавателями в первом ряду, а также портреты полных составов управляющих советов различных обществ, где председатель сидит непременно посредине, бесцеремонно скрестив толстые свои ноги так, что под задранными брючинами видны шнурки кальсон, таковы наконец свадебные портреты, где невесте и жениху полагается выглядеть разнеженными сверх всякой меры. В снимках такого рода недопустима любая подделка и фотограф обязан блюсти законы классического реализма.

Вот почему когда Беба и Буби переступают порог ателье "Уважай себя", художник-фотограф вопреки своей врождённой потребности извращать действительность мигом соображает, чего они изволят. Мастер взгромождает наших героев на какое-то продавленное канапе, затем с шумом срывает за ними обширное полотно, вешает другое столь же обширное, в стороне зажигает две ослепительные вольфрамовые лампы и начинает вприщур присматриваться к своим клиентам, скаля зубы и гримасничая согласно всем точным правилам своего тонкого ремесла, дабы впасть в нужное настроение. Затем он вдруг спускается к своему аппарату, прячет голову под чёрную завесу, вставляет мутную стеклянную пластинку, вертит объектив фокуса, затем выходит на старое своё режиссёрское место и приказывает:

— Вашу голову, господин, немного влево! Вашу, госпожа, немного вправо! Так! Очень хорошо! Смотрите сюда на дважды пятнадцать сантиметров выше объектива! Так! Отлично! Прошу улыбнуться! Внимание!

Беба и Буби замирают в странной позе стереотипного блаженства новобрачных — она со свадебным букетом, он с восковым цветком на лацкане фрака — и щёлк! — и на чувствительном фотографическом стекле высвечиваются и навсегда запечатлеваются их торжествующие изображения.

— Готово! - восклицает фотограф, закрывает кассету со стеклом и вынимает её из аппарата.

Молодые супруги встают с канапе с приятным ощущением приобретённого ими бессмертия для грядущих поколений и спрвишивают мастера, когда будет готов пробный снимок.

— Вы конечно отретушируете губы и брови? — мелодраматически спрашивает Беба, сознающая дефект своего несколько непревильного рта.

— Будьте спокойны, госпожа! Такое фотогеничное лицо как ваше я вижу впервые в жизни, — с профессиональной любезностью лжёт хитрый фотограф и расточительно кланяется во все стороны.

После этого весьма приятного комплимента наши герои дают фотографу сто левов задатка, прощаются как благодетели с ним и покидают его ателье. На улице останавливаются случайные прохожие и удивлённо смотрят на молодожёнов, но те невозмутимо садятся в автомобиль и катят в высокий кооперативнй дом, где уже началось скромное свадебное торжество.

В знакомом нам зелёном вестибюле поставлен долгий стол, за которым сидят добрые люди все как на подбор. Тут присутствуют кумовья, родители молодожёнов, сестра Буби с её мужем-агрономом, старый генерал запаса с фиолетовым лицом, молодой атташе из Министерства внешних дел с блестящим теменем, подстриженными усиками и в синей шёлковой сорочке, чьи манжеты достигают почти кончиков его пальцев, здесь также пять-шесть дам, шесть супругов дам, никому тут не знакомый загадочный мужчина лет пятидесяти, который тем не менее набрался смелости явиться на пир, здесь наконец имеется и некий неопределённый родственник, которого одни называют бачо Димитром, другие свако Димитром, третьи просто Димитром или даже Митей.

Все эти прекрасные гости уж так стыдливо тянутся к длинному фарфоровому блюду с будто разорванному бомбой поросёнку, накалывают вилочками какой-нибудь жирный кусочек мясца, или печёной кожицы и, чтобы отвлечь внимание от себя, постоянно понукают своего соседа: "Что вы ничего не кушаете? Прошу вас, не стесняйтесь! Поросёнок как мозг!" Взаимно взбадриваясь, гости постепенно освобождаются от мучительной стыдливости, мешающей им насладиться поросёнком, глотают по нескольку рюмок вина, веселятся и вдруг начинают ожесточённо жрать наперегонки.

Появление Бебы и Буби избавляет счастливых сотрапезников и от того малого стестения, с которым челоек рождается, чтобы носить в обществе маску известной благопристойности. В момент прибытия молодожёнов вся свадебная компания испытавает присутп какой-то лихорадки, а один из присутствующих полнимает бокал и кричит: "За здоровье молодых супругов!"— и молодые супруги берут по бокалу вина, чокаются со всеми подряд и пьют за своё здоровье и жизненные успехи. Воспользовавшись желанной суматохой, несколько смельчаков вполне открыто сметают остатки жертвенного поросёнка к смертельному ужасу остальных гостей, которые вопросительно переглядываются и впадают в некую особенную гастрономическую меланхолию.

В этот миг именно Беба почти со страхом озирает пустой стол и уходит на кухню. А Буби удобно устраивается рядом с генералом и с лицемерной заботой спрашивает его скоро ли начнётся война.

— Война будет! — авторитетно цедит генерал словно держитель судеб всей Европы.

И другие гости пытаются завести какой-нибудь разговор, но впустую. Каждый ощущает в своём желудке этакую дьявольскую пустоту, лишающую его способности правильно и спокойно обсуждать обыкновеннейшие житейские дела. Кажому ещё по три-четыре куска — и всё бы устаканилось. Но поскольку сотрапезники стоят как кони над пустыми яслями, меланхолия их, прямо скажем, превращается в ипохондрию. Будучи кумом и духовным отцом молодой пары, Власаки Топлийски чувствует себя обязанным оживить упадший дух присутствующих и пытается молвить несколько похвальных слов в адрес Рузвельта, но толстенький господин в лицо ему стреляет припухшими своими животными глазками так, что несчастный столоначальник поджимает хвост и на полуслове рвёт дифирамбы гениальному американцу. Со своей стороны родители Бебы и Буби также пытаются развлечь гостей разными милыми пустяками, а гости притворяются глухими, нервно ломают спички и посматривают на хозяев с тупым безразличием. Один атташе из МИДа хихикает без всякого повода, словно кто-то его щекочет под столом, живо вертится так и этак и делает вид, что нехватка съестного нисколько его не впечатляет.

И вот как в сказке происходит чудо. Открывается кухонная дверь — и в вестибюль торжественно входят одна за другой подобные богиням спасения из сна Беба, одна стройная златовласая девушка в платье салатного цвета и, наконец, растерянная леля Ружица. Первая несёт два огромные блюда с сандвичами, вторая — столь же огромные подносы с колбасой, а третья — весьма приличный в окружности пятнадцатисантиметровый торт и стеклянную вазу с морсом. 

Сначала гости не верят своим глазам и на лицах их сияют робкие улыбки, словно они боятся стать жертвой какой-то оптической иллюзии. Но в следующее мгновение все свыкаются с действительностью неожиданной перемены, разминаются, веселеют и, когда сандвичи, колбаса, торт и морс оказываюся на столе, ипохондрия улетучивается как дым.

— Эге, вы нас как на убой кормите! — радостно заявляет толстенький господин и, храбро идя первым навстречу общей смерти, кладёт в свою тарелку колечко колбасы.

— Гляди ты как они украсили сандвичи! — восторгается второй. — Писаные картинки!

— Смотри, смотри, рыбка свита колечком, а семга с листиками кислой капустки выложена цвтеочками!

— Браво, Софочка, великая ты мастерица! Вот тебе и невеста! Такая умница редко кому достаётся!

Светослав Минков
перевод с болгарского Терджимана Кырымлы

* * *

  • 07.08.12, 16:31
Алхимия любви (повесть, отрывок первый)

Мне, знаете ли, до сей поры не ясно, почему мир устроен так, что поросячий хвост, например, завит колечком, а лисий спокойно свисает, а может и по земле влачиться. Не ясно мне также, почему зубы негров белы как наши, хотя кожа их черна как дёготь. Наконец, мне не ясно, почему люди, которые объясняются в любви и, скажем так, в совершенно эфирных своих чувствах, обыкновенно впадают в такие делириумические состояния душ, что решаются жениться и превратиться, прошу прощения, в животных. 

— Эй, приятель, а ну закрой рот! Дело не настолько простое, как ты думаешь!

Да, знаю я братья, мне очень хорошо известно, чего не избежать, читал я малость и о карме, годы напролёт ломал голову над темой семейного счастья, но всё же видится мне необъяснимое: как человек, который ещё вчера дарил своей любимой букеты роз, стоя на коленях декламировал ей разные там бриллиантовые поэмы о луне, сегодня на указательном пальце несёт ей связку шпината, или салата, чтобы вечером задать ей же штопку своего пахучего носка, и даже выругать за то, что игла для примуса не на месте.

— Э, да ты перешёл все границы приличия! Что за грубость в выразительных средствах?

Что вы, братья, почему вас возмущает откровенность автора, а не шпинат, пахучий носок и примус? И вы скажете, что "такими словами литература не пишется". Прошу вас, давайте разберёмся. Значит, по-вашему, литература не перламутровая*, она вроде пахлавы, или кадаифа**? То есть, скушаешь кусочек — сладко и сытно, а затем выпьешь чашку воды — и на боковую, правда? Верно, есть и такая литература, но она для библиофилов. Живые и любознательные люди, сплетничающие на каждом шагу и за глаза говорщие всякие гадости, вы продадите другим вашу парадную эстетику, а теперь молчите и слушайте. Житейские влпросы следует рассматривать немного по-медицински, сиречь без стыда и стеснения. Незачем нам лгать и благоприлично играть в бирюльки.

Итак, было время...

Нет, сказке положена другой зачин. Простой и короткий, скажем так.

Сначало оно мёд и как по маслу. Кажется, что и загробная жизнь тебе не грозит, стоит только объясниться в любви с той, которая снится и среди бела дня снится тебе. Вы шушукаетесь, знаете ли, обмениваетесь с дорогой половинкой нежнейшими излияниями, отфильтрованными через тройное шёлковое сито, с неким божественным умилением переглядываетесь и чувствуете, что не можете ни мгновения прожить друг без друга. Вы на всё согласны, всем довольны. Никаких разногласий между вами нет, характеры ваши абсолютно подходят. Глядя на вас хочется прыгать от восторга. Вами милуешься как только что вылупившимися цыплятами. Вы именно чистенькие, пушистенькие, добренькие -- вторую такую пару поди поищи на белом свете. Эх-ма, чёрт побери, рассуждает посторонний наблюдатель, славная штука эта любовь!

— На Нептуне живут люди! — изречёт один из двоих.

— Конечно живут! — сразу согласится вторая.

Или:

— Я не люблю вареное яйцо!

— И я!

Или:

— У меня мозоль на левой ступне.

— И у меня на ней!

А на зеркальной глади нерушимого согласия и единомыслия цветёт и смеётся белая лилия возвышенных чувств. Вы машете руками друг дружке и взаимно клянётесь в вечной любви, сравниваете глаза половинки с васильками, с фиалками, с лазурью небесной, решаете проблемы на пустом месте, ругаете недалёких обывателей и делаете вид, что не замечаете бродячих собак, задирающих ноги на заборы и столбы — в общем, совершенно отчуждаетесь от так называемой пошлой действительности и с гордой самоуверенностью поэтизируете. Вы будто кончаете свою жизнь и, переступив порог смерти, сразу лказываетесь в своей стихии. С трогательной серьёзностью, которая пробуждает в вас плаксивую нежность к своей погибающей личности, вы заявляете, что броситесь под трамвай, или повеситесь, что вы отравитесь цианистым калием, или застрелитесь, что заболеете и умрёте от чумы, тифа, дифтерита, перитонита — только ради устрашения вашей половинки и приблизительной оценки её горя в случае вашего исчезновения с белого света. И когда та, всхлипывая, ответит вам, что не переживёт вашу смерть, что убьёт себя каким-то ножичком в сердце, вы успокаиваетесь, улыбаетесь самодовольно и на неопределённый срок откладываете свою прогулку в катафалке. Именно тогда вы возвращаетесь в жизнь и заодно с вашим верным спутником уходите в какую-нибудь кафешку кушать простоквашу, или же заходите в некий пустой ресторан, где единственный кельнер машет вам салфеткой как фокусник. Так незаметно проходит время, а затем вы долгими часами рука в руке ходите по улицам и с заплывашими счастьем глазами уверяете друг дружку, что ждёте не дождётесь далёкого часа вашей завтрашней встречи.

Поскольку взаимные отношения влюблённых с каждым днём становятся всё интимнее, с этого места для большего удобства мы станем говорить о последних в третьем лице. Чтобы и волк был сыт, и овцы остались целы, автор займётся совсем незнакомыми людьми, а читатель впредь не будет неловко в положении главного героя.

В таком случае, значит, чтобы освободиться от какой бы то ни было предположительной ответственности, нам надо подыскать имя нашему будущему персонажу.

Согласно старой сентиментальной традиции влюблённые смертельно ненавидят свои настоящие имена, которые они считают совершенно варварскими и неблагозвучными. Они предпочитают ласкательные обращения, как то "цыплёночек", "голубка", "лягушечка". "мышка" и так далее, в общем — зоологические эпитеты. Но чаще всего, это понятно, одна из двоих зовётся Бебой, а второй — Буби (от англ. the baby и сугубо австрийского, но такого литературного der Bubi, или Bub = мальчик, — прим. перев.) . Эта пара имён словно обязывает ко взаимной нежности, такая расхожая, она стала неизбежной для каждой влюблённой пары, хотя Буби, простите за откровенность, звучит почти как собачья кличка невольно вызывает в памяти образ дрессированного фокстерьера с декоративным кожаным ошейничком. Впрочем, мы далеки от желания переустроить мир, поэтому поплывём по общему течению и впредь станем называть наших героев Бебой и Буби.

Итак, со дня второго своего крещения взаимные отношения Бебы и Буби приобретают всё более интимный характер — наших героев всё сильнее увлекает действительность: незаметно для себя они орошают свои души касторовым маслом обыденности. Последние несколько слов по праву могут быть истолкованы двусмысленно и возбудить ивестное неприличное подозрение, плэтому мы сразу возвысим примиряющий девиз английского ордена юмористов:

"Ноnni soit qui mal y pense!", сиречь "Позор тому, кто думает о плохом!"

Да, в интимности двоих наших героев нет ничего аморального и предосудительного, ничего вызывающего румянец стыда стопроцентного девственника. Короче говоря, романтическая сердечная близость Бебы и Буби постепенно начинает выражаться во взаимной и непрестанной заботе здравии, широта чувств сменяется тревожным эгоизмом их физического бессмертия — так наступает вторая фаза любви нашей пары, когда таблетка аспирина становится волшебным снадобьем счастья. Беба дрожит над своим любимым просто как сестра милосердия, чуть не на привязи водит его к зубному врачу, суёт ему ментол, мажет его экзему неким жёлтым бальзамом, отчего лицо последнего напоминает безнадёжную и трагическую рекламу фармацевтического бессилия, наконец она хватает его за руку и как детку водит по магазинам, выбирая ему калоши, причём она рискует быть увиденной своими знакомыми и окликнутой домашними. Со своей стороны Буби сердится на Бебу за то, что она не одевается потеплее, покупает ей "реглисовые" леденцы от кашля, заходит с ней в первую встречную аптеку и просит аптекаря: "Простите, не могли бы вы капнуть немного йоду на палец барышни?" — одним словом, внешне они вполне выглядят супругами.

Но давайте-ка займёмся третьей фазой отношений влюблённой пары и увидим, что происходит в дальнейшем.

Представив себе время в виде длинной-предлинной сосиски, а циферблат часов — ненасытным обжорой, который постоянно кусает её, мы очень легко поймём, что когда циферблат справится с половиной сосиски, между Бебой и Буби возникнут первые серьёзные недоразумения. Обычно они начинаются с того, что родители Бебы неким загадочным образом догадываются о её связи с Буби и решаются сделать всё возможное, чтобы разделить её с ним. В большинстве случаев, конечно, строгость родителей — всего лишь поза, которой они декларируют непоколебимую пуританскую мораль старого поколения. Но так или иначе важно то, что близкие Бебы смущают души наших героев и посыпают перцем сливки их уже созревшей любви.

Но давайте несколько оставим живописания. Однажды к Беба приходит к Буби с покрасневшими глазами и опухшими веками, и прерывисто сообщает ему, что её батюшка знает всё, что он обещал запереть её дома, если она ещё раз поздно вернётся домой и солжёт, будто ходила в кино с Анечкой, что он, как полковник запаса с двумя орденами за храбрость, желает встретиться с Буби и предостеречь его от прогулок с его дочерью, не то он прибегнет к личному парабеллуму... Беба окончательно запинается, поскольку она задыхается от волнения и из глаз её капают крупные слёзы.

Буби стоит как оглушённый и долго не может прийти в себя. Где-то вдалеке ему видится храбрый полковник запаса с пистолетом наготове — и от этого страшного зрелища кровь стынет в жилах Буби. Но понемногу он берёт себя в руки и засыпает любимую ворохом вопросов.

Откуда её отец выведал все подробности? С чего ему взбрело в голову перечить счастью своей дочери? Наконец, сливу ли держала во рту его дочь, которая не удосужилась сказать отцу, что любимый её — не какой-нибудь простак и перекатиполе, а — главный писарь в Министерстве финансов, который может выйти и в бухгалтеры, и в столоначальники, если только нынешнее правительство удержится во власти?

— Странный ты, правда! — стонет Беба и с глубокайшей печалью взирает на жестоко оскооблённого Буби. — Ты думаешь, я смолчала и не сказала ему всё?

— Э, и что он тебе ответил?

— Ничего. Он просто не хотел меня слышать. Он только трезвонил, что такая любовь, как наша — пустая трата времени. Он нашёл мне одного адвоката и ждёт сватов.

— И ты, конечно, того и ждёшь! Расстанешься со мной — и, оп-ля! пристанешь к адвокату?!

— Если ты не способен придумать что-то поумнее, прошу тебя, не расстраивай меня ещё больше! Ты знаешь, что я люблю лишь тебя и только за тебя выйду замуж!

Будучи воодушевлён вызывающим признанием, Буба взрывается какой-то неукротимой экзальтацией решимости и жажды возмездия одновременно.

— Эй, господин! — кричит он невидимому полковнику. — Айда с тремя парабеллумами, если тебе угодно! Я и глазом не моргну, как убью тебя, варвар ты архиварвар! За адвоката дочь свою выдаёшь, а?

Беба трепещет от страха и старательно успокаивает внезапно взбешённого честолюбца.

— Не тревожься, Бубинька! — шепчет она. — Всё устроится. Мой отец не настолько плохой, каким ты его представляешь.Наконец, согласись, что он вправе усомниться в твоих добрых намерениях, поскольку ты пока не явился к нему и не попросил моей руки.

— Ах, вот в чём дело?! — вскрикивает как ужаленный Буби и отпрыгивает назад. — Прочь с глаз моих, несчастная! Значит, и ты думаешь как он?! Ты, которая клялась мне, что любишь меня совершенно бескорыстно и пойдёшь со мной хоть на край света, теперь подбрасываешь мне дурацкий намёк на женитьбу? Я больше не хочу тебя видеть! Иди к своему отцу! Иди к адвокату!

Но вот и Беба восходит на золотой престол своей женской гордости и самолюбия, и отвечает не в бровь, а глаз:

— Хорошо, я не стану тебе докучать! Наконец я поняла, что ты все мужчины. Значит, ты хотел провести время со мной и в конце концов выбросить меня за ненадобностью! Так поступают только подлецы! Боже, боже, как я обманывала себя!

— Нет, я никогда не подличал! — оправдывается Буби. — Я любил тебя, люблю и теперь, и не раз говорил, что женюсь на тебе. Но я не выношу, когда ты так вульгарно говоришь о нашей женитьбе. Пусть всё идёт своим естественным путём, без насилия, и ты не создавай впечатление, будто замужество — твоя единственная цель!

— Но, боже мой, — возмущается Беба, — что вульгарного в намерении создать семью, узаконить связь с любимым, чтобы с утра до вечера заботиться о нём, готовить ему завтраки, провожать на работу, отгонять мух от него спящего? Или нам всю жизнь вот так скитаться по улицам и скрываться от людей как преступники?

Снова тронут и пленён редкостной самоотверженностью своей будущей супруги, Буби сомневается в нечистых своих подозрениях и сразу видит всё в розовом цвете.

Он объясняет любимой, что и ему давно надоело скитаться как нелегал по улицам, что он хочет наконец устроиться с ней пусть в одной комнате, ну да, чтобы сидели они рядком-ладком, пили чай, а затем она вязала бы, скажем, кружево, а он читал бы ей какой-нибудь роман, или играл на флейте.

Беба внемлет половодью нектарных планов укрощённого ей фантазией Буби и не нарадуется неподдельной искренности его пламенных слов. В жаждущей спокойного существования её душе проростает тонкая и зелёная как побег петрушки надежда на скорое, может быть, скорейшее облачение тела в белое венчальное платье, и на веселый приём поздравлений своих пока незамужних подруг.

Но вопреки благолепию этой фальшивой рафаэлевской картины со стайкой ангелочков над головами будущих супругов, с этого дня скандалы и недоразумения между нашими героями учащаются с упорным автоматизмом. Беба сгорает от нетерпения поелику быстрее осуществить историческую встречу Буби и своего батюшки, а Буби всё откладывает, колеблется и моргает как ослеплённый магнезиевой вспышкой. Так двое влюблённых испытывают на разрыв нервы. В безостановочном беге за периметром ипподрома брачного счастья они теряют самообладание, шлют друг дружку к чертям и доходят чуть не до драки. Иногда они вздрагивают от тревожного осознания какого-то надлома своей любви и от страха взаимного удаления навсегда, но затем внезапно разнеживаются, обнимаются и обмениваются ласками, а затем впадают в прежнюю сентиментальную неврастению и ещё острее язвят взаимные разногласия. В конце концов, разумется, Буби смиренно кладёт меч к ногам своего достойного противника и наконец решается незамедлительно предстать пред тёмные очи человека с парабеллумом дабы просить руки его дочери.  

Это происходит обычно в один из будних день, когда предупреждённому отцу предстоит разыграть удивление неожиданным явлением кандидата в женихи.

До часа судьбоносного визита Буби пребывает в особой печали и безнадёжной рассеянности. Облачась в чёрный пиджак и брюки в полоску, утром он приходит в канцелярию с таким тоскливым выражением лица, что его коллеги полагают, будто главному писарю предстоит посещение похорон. Ни к с кем не обменявшись парой слов, Буби садится на своё место, бросает равнодушный взляд на бумаги, затем вперяет взгляд в пузырёк клея и надолго замирает задумавшись. Рядом с ним захлёбываются треском пишущие машинки — и в этой металлической какофонии скачущих клавиш, шипящих валиков и дребезжащих звонков, в этом анархическом канцелярском хаосе, рождающем записанные на белой бумаге великие мыысли бюрократии, ты испытываешь страшное головокружение, будто находишься метре от Ниагарского водопада. Буби берёт запутанный как египетский папирус черновик и пытается перепечатать его набело, но клавиши под его пальцами выдают странные сочетания букв, не имеющие ничего общего с членораздельной человеческой речью. Осознавший свою неработоспособность в столь знаменательный для него день, главный писарь еле дотягивает до обеда, испрашивает отпуск, хватает шляпу и со вздохом облегчения покидает канцелярию.

Где проводит он послеобеденные часы, по каким кривым дорожкам блуждают его мысли и в какой оранжереее цветёт его душа, верно скажут только ясновидящие. Во всяком случае, ранним вечером точно в условленный час, Буби медленно поднимается по широкой каменной лестнице некоего кооперативного дома; побритый, напудренный и парфюмированный, он останавливается на площадке пятого этажанка и внимательно всматривается в латунные таблички на дверях квартир. Когда глаза его схватывают знакомое имя, Буби словно силится проглотить какую-то рыбью кость, вслушивается десятью парами ушей, внезапно выросшими на его носу, подбородке, плечах и ногах, а затем тянет руку и вполсилы, неуверенно тиснет кнопку. Но электрический звонок как нарочно звенит вовсю, озвучивая нечаемое им касаение пальца неизвестного господина — и тотчас где-то совсем близко за дверью раздаётся стук сваленного стула, затем — торопливый шёпот, затем — шум поиска тапок. Пока Буби не понял что произошло, чьё-то око стреляет ему в лицо из решётчатого глазка, а вот и дверь широко распахивается — и служанка, накрашеная и принаряженная, предъявляет ему праздничную улыбку.

— Простите, тут живёт господин Потайников? — могильным голосом вопрошая, пятится Буби, и сердце его сжимается в горошину.

— Здесь, здесь, милости просим! — живо откликается служанка, которая словно угадывает интимное намерение незнакомого гостя.

Буби переступает порог и погружается в тесный, полутёмный коридорчик, где его окутывает запах кислой капусты, но служанка живо отворяет вторую дверь — и душок исчезает. Вот гость вешает шляпу на крючок у зеркала, куда посматривает украдкой, и входит в квадратный вестибюль с зелёными стенами, грузным буфетом, круглым столом и несколькими креслами на пружинах, в настолько бесцеремонно белых чехлах, что всё тут выглядит одетым в ночные рубашки.

— Присядьте! Немного подождите! Он скоро выйдет, — поясняет любезная служанка и так же проворно скрывается, как ласка.

Мы могли мы многое рассказать о душевном состоянии нашего бедного героя, который сидит как ошпаренный в кресле, могли бы даже поэму написать о трепете сердца накануне великой неизвестности, как бездонного колодца, куда падает каждый кандидат в женихи. Но лучше мы не станем растекаться мыслию по древу, а заметим только, что Буба теряет ум и речь в четырёх зелёных стенах по-прежнему приветливого вестибюля. Словно сам чёрт как лимон тиснет мозг главного писаря и исцеживает из него все мысли, все предварительно заученные фразы и трогательные доводы для предстоящего словесного поединка между рыцарем прекрасной девушки и её отцом. В голове смущённого гостя мелькают только отдельные слова — начало и конец блистательной речи, могущей подвигнуть и самого отчаянного пессимиста своей бодрой и светлой житейской философией. Но не в силах собраться и разбудить глубоко уснувшую память и припомнить хоть что нибудь из домашних заготовок, Буби всё сильнее рассеивается, с робким любопытством осматриватся и вдруг задумывается о Бебе.

Боже мой, она словно не живёт в этой квартире! Ах нет, вот её приоткрытая кожаная сумочка лежит на буфете, с её краешком тонкого кружевного платочка наружу. Ужель Беба таится где-то за этими стенами? Может быть, она дрожит от плохого предчувствия, может быть, плачет, может быть, стоит на коленях перед бессердечным своим отцом и просит его унять жестокость к человеку, которого она любит и не разлюбит в последний свои час?

Неожиданное, резкое и нервное покашливание прерывает хаотические размышления нашего героя и велит ему смотреть в сторону.

В глубине вестибюля как чёрт из табакерки возник мелкий человечек с поседевшей шевелюрой, подстриженными усиками, большими врастопырку ушами и с тонкой, птичьей шеей. Одет этот человечек прилично, даже, мы бы сказали, весьма недурственно, только белый его крахмальный воротник великоват для птичьей шеи, и зелёный галстук как-то смешно сдвинут набок, из чего можно заключить, что наш новый знакомый с похвальной для такого возраста небрежностью относится к тонкостям своего туалета.

При появлении этой загадочной фигуры Буби встаёт с кресла со смешанным чувством удивления, сострадания и внезапного успокоения.

Человечек подошёл наполеоновскими шагами, как бы постарался напустить строгости своему доброму лицу, важно подал руку гостю и чеканно вымолвил свою фамилию:

— Потайников! (рус. Скрытников, — прим. перев.)

Буби смело схватил его руку, ударил своим током и с ухмылкой ответил:

— Омайников! (рус. Чародеев, — прим. перев.)

Затем они садятся друг против друга за круглый стол и молчат известное время, а хозяин достаёт из кармашка жилетки никелированный ключ и размеренно постукивает им по столу, а Буби смотрит на него и думает: "Смотри ты, каков отец Бебы! Он вовсе не выглядит таким страшным. Дунь — упадёт".  

— Ваше имя мне знакомо, — подхватывает наконец хозяин, кладя ключ в кармашек и кроткими, белёсыми глазами пытает главного писаря.

Чудеса в решете: Буби уже не боится. Радостная стихия жизни возвращается и переполняет всё его существо. "Говори что хочешь, дружок, — рассуждает кандидат про себя, — но сегодня я тебе задам урок, который ты запомнишь на всю оставшуюся жизнь!"

И востину необъяснимо как в голове гостя внезапно воскресает всё то словесное великоление, ещё недавно погребённое в памяти. С чудесным, головокружительным красноречием Буби раскрывает перед хозяином цель своего посещения, он украшает свою речь мужрыми афоризмами о жене, любви и о браке, становясь то простаком, то хитрецом, иногда неся восхитительную околесицу. Никак не останавливаясь, он всё сильнее увлекается и распаляется, будучи вдохновлён смиренной и беспомощно молчаливой фигурской своего собеседника.

Мелкий человечек, который скорее походит на продавца библий, чем на полковника запаса, да ещё с двумя орденами за храбрость, строит трагическую гримасу, словно готовится чихнуть, снова достаёт из кармашка жилетки свой никелированный ключ, котроым будто открывает золотую шкатулку своих жемчужных мыслей, и говорит:

— Я, господин Омайников, очень рад видеть такого редкого идеалиста как вы. Такиех людей ныне днём с огнём не сыщешь. По словам видно, что вы умный и серьёзный юноша, но этого, к сожалению, не достаточно. Криво сидим — ладно беседуем, а время наше понурилось — и человечек трудненько сводит концы с концами. Ну да, холостяки-то всё себе найдут ломоть хлеба и одеяльце. Но семейный вопрос немного посложней. То надо, это требуется — дом такой, дело нешутейное. Итак, вы, холостяки, решаясь жениться, имеете ли возможности заботиться о жёнах, о детях, вообще быть надлежащими супругами?

— Видите ли, господин Потайников, — восторженно подскакивает Буби, — о том не беспокойтесь! Немного нескромно нахваливать себя, но скажу вам, что я уже всё обдумал, и ваша дочь будет жить со мной как в истинном раю. Я не пью, не курю, в карты не балуюсь —с работы прямо домой. Да чтоб вы знали, я просто умираю по семье! Но лучше вам пока не говорить об этомю. Вы сами будете иметь возможность узнать меня накоротке и поймёте что я за человек!

Хозяин доверчиво смотрит на своего будущего зятя, самодовольно глотает и продолжает расспрашивать его с прежней серьёзностью:

— Вы, если не ошибаюсь, служили в Министерстве финансов, правда?

— Да. Там я временно главный писарь, с видами на повышение. Мой свако (диал. дядя, или зять, — прим. перев.) — начальник отдела, через него я пойду выше. Мне положительно обещана должность бухгалтера, жду утверждения нового штатного расписания.

— Мило, очень мило. Хорошо что вы в финансовом министерстве. Государственное учреждение, джаным (тур. душа моя, — прим. перев.) всё лучше. И уголь на зиму вам дадут, и доставку мармелада вам, чиновникам, устроят, и разные кредитные льготы полагаются, а придет время — пенсийку назначат. Главное глаза открытыми держать чтобы место не потерять, а то за околицей конторы такой страшный кризис... Да, вы только что упомянули вашего свако, начальника отдела. Могу я ли знать его имя? 

— Топлийски! Власаки Топлийски!

— Топлийски... Топлийски... Власаки Топлийски.. Нет, не знаю. Он верно муж вашей сестры?

— Да, замечательный человек. Он выучил сам, представьте себе, четыре языка и постоянно читает заграничные книги. Интересуется главным образом вопросами экономики и финансов. Его статьи публикуются в итальянских журналах. Недавно просили его адрес для занесения в один международный альманах. 

— Браво! Вот пожалуйста, такими людьми может гордиться наша страна!... А родители ваши живы? Отец ваш чем занят?

— Да, они живы. Отец мой был учителем. Теперь он пенсионер.

— Что он преподавал?

— Географию.

— Так-так, очень рад. Добрые болгары наши бывшие учителя. Не то что нынешние — всё к коммунизму их воротит... Вы единственный их ребёнок? Братья, сёстры у вас есть?

— У меня только старшая, замужняя сестра.

— За кем?

— За агрономом. И он очень культурный. Часто путешествует в провинции и рассказывает истории о сое.

Видимо довольный объяснением кандидата в женихи, полковник запаса, или точнее говоря, полковничек запаса откидывается на спинку кресла и засматривается в потолок, а сознании его сурдинкой звучит приятная мысль, что дочь его попадёт в хорошую семью. А Буби сидит несколько испуганный долгожданным счастьем, видя, что атакуемая крепость вот и падёт ему в руки, и с трудом удерживает себя, желая вскочить и расцеловать будущего своего тестя.

Пока они этак сидят, связанные невидимыми нитями близкого родства, ручка соседней двери дрожит как живая и невольно подсказывает, что по ту сторону стоит некто затаивший дух и следящий развитие судьбоносного разговора двоих мужчин в вестибюле. 

Но вот хозяин нарушает молчание и с подчёркнутой снисходительностью молвит: 

— Ну да, что касается меня, господин Омайников, то я не имею ничего против вашей женитьбы. Не знаю только, что скажет моя дочь. Вы оосудили с ней этот вопрос?

— О, это вы оставьте нам, — воротит рыльце улыбающийся Буби. — Мы давно любим друг друга.

— Э, если вы нравитесь друг другу и думаете, что сможете жить в мире и согласии, мне нечего мешаться. Вы млад человек пойдёте на повышение, и Софка умная девушка — экономная, домовитая, на пианино там малость играет; одно время в четвёртом классе гимназии она брала уроки у одного профессора, который болтал, будто у неё музыкальный талант, но затем, знаете, войны начались, я пошёл на фронт, профессор умер, одним словом, всё смешалось. И хочу сказать вам, что она не из тех, у которых на уме только пудра и помада. Она серьёзная, скромная — я хвалю её вам не потому что она моя дочь, но просто потому что я люблю высказываться начистоту. Верно, что она, как любая молодая девушка, несколько неопытна в домашнем хозяйстве, но Софка научится и привыкнет. Никто ещё не родился учёным на этот свет. 

— Нет, она у меня ручек не замарает. Я служанку возьму, кухарку...

— А-а, видите ли, я с этим делом не согласен. Коль будет у вас денедек побольше, вы их не на кухарку тратьте, а копите по леву, дабы в один прекрасный день взять себе квартиру — под своей крышей оно уютнее.

— Но я давно записался в кооператив и внёс поныне три тысячи восемьсот левов! — гордо заявлвет Буби, проникаясь величавым сознанием этим благородным стремлением к ипотечной собственности.

— Вот как? Смотри ты, смотри, какой предусмотрительный и практичный юноша! Вы воистину заслуживаете чего-то большего похвалы. И как, скоро ли ваша очередь?

— В правлении кооператива у меня есть человек, который всё устроит: свой пай мы получим в первейшую очередь.

— Отлично! А я, поскольку теперь занимаюсь посредничеством и имею связи с разными предпринимателями, постараюсь найти вам квартирку получше. Две комнаты и кухня вас вполне устроят...


В миг апогея домопритяжательского взаимного откровения тестя и зятя дверь с заколдованной ручкой скрипит, отворяется — и в вестибюль входит крупная престарелая дама в тёмно-коричневом платье, вдвое выше хозяина. Полковничек запаса поднимается из кресла, обращается сначала к даме, затем — к дорогому гостю и представляет их друг другу:

— Знакомьтесь с моей женой! Поликсена, знакомься с господином Омайниковым!

— Ах, это вы господин Омайников?! — приятно удивляется крупная дама, улыбаясь жирно-сытно так, что блестят две шеренги золотых зубов. — Очень рада, господин Омайников, видеть вас в нашем доме. Софочка давно рассказывает мне о вас много приятных вещей. Вы было познакомились с ней на каком-то чаепитии и с тех пор случайно встречались на улицах. Пригласим-ка господина Омайникова, говорю я ей, а она "оставь, мама, знаешь, он такой стеснительный и ему будет неловко". Хорошее дело, говорю я ей, чего же он стесняется? Нешто мы людоеды какие? Слава богу, что вы наконец решились и пришли оказать нам честь своим посещением! 

После вступительного слова дама садится рядом с супругом, который почти исчезает в близком и величественном соседстве.

Но людская природа чёрт знает какая. Многие учёные занимались нею, многие философы исследовали её до самых сокровенных глубин, но и сегодняшнего времени человек остаётся тёмной загадкой, какой он был при сотворении мира.

К этим отвлечёным мыслям нас толкает резкая перемена душевного состояния нашего героя, который при появлении Бебиной матери испытывает приступ необъяснимого страха, лёгкое помешательство ума и отупение. Хотя мать акцентирует добрые чувства к нему и предупреждает, что она не есть людей, Буби прозревает в её лице некую хищную полуженщину-полуакулу, готовую наброситься на него и перекусить золотыми челюстями.

— Благодарю, благодарю вас, — бессвязно бормочет гость и чувствует, как кресло проседает и он утопает в каком-то мякише.

К счастью, именно в это время является Беба ,а с ней — желанная разрядка атмосферы. И поскольку человек устроен так, что он свыкается с самыми жуткими ужасами и они больше не трогают его, наш герой понемногу свыкается с женщиной-акулой, приходит в себя, кушает поданные ему Бебой черешневый морс и даже веселеет.

И долго, долго ещё счастливая четверийа сиживает за круглым столом в вестибюле и строит планы на будущее; наконец Буби смотрит на свои часы, извиняется, что отнял время, прощается по очереди со всеми, целуя руки тестя и тёщи, которая в знак благодарности за кавалерский жест лобызает зятя, затем оборачивается к Бебе, подмигивает ей и доверительно молвит:

— Софочка, проводи господина Омайникова!

Мы не станем подробно описывать все последующие милые картинки и сцены жизни теперь знакомой нам семьи, которую наш герой начинает посещать ежедневно и ужинать с ним, не будем говорить, с каким трогательным вниманием относятся к нему родители Бебы, кладущие ему в судок крупнейшую скумбрию и щедро выжимающих половину лимона, наконец, мы не обмолвимся о том, насколько визиты таинственного жениха вскоре заинтриговали насельцев кооперативного дома. Мы не станем рассказывать и о том, как в один воскресный вечер отец и мать Буби берут такси и наносят свой первый визит семье Потайниковых, во время которого старый учитель с напряжённым интересом слушает сказ о воинских подвигах отставного полковничка, с жена учителя обясняет своей сватье вернейший способ предохранения маринованных баклажанов от плесени. Мы не распишем также крайнюю степень взаимного восхищения и обожания двух роднящихся семей, и как Бебе подобно бабочке порхает вокруг сладкоречивой свекрови, и так далее, и так далее. Всё это вещи сами собой понятны, и для их описания мы израсходуем столько страниц, сколько надобится авторам для подготовки и совершения не менее трёх убийств, или суицидов некоторых лишних героев. 

Вот почему мы совершим сальто и сосредоточим внимание на самом значительном событии в человеческой жизни, каковым бесспорно является свадьба. Но прежде отправиться на пир и вкусить поросятины, давайте посмотрим, что происходит за несколько недель до него.

Предсвадебная суматоха начинается с заказа юрганов (стёганых ватных одеял, — прим. перев.) , чей цвет даёт повод оживлённым спорам матери с дочерью — спорам, могущим вылиться в скандал, не вмешайся в роли посредника сам продавец и не заяви он открыто, что оранжевый практичнее фиолетового. Таким образом упорство Бебы было сломано — и юрганы были заказаны из апельсинового сатина, конечно, не чешского, а болгарского, поскольку, по словам матери, хороши и тот и другой, но каждому у себя надо быть патриотом и поддерживать отечественное производство. Таком образом, вопрос юрганов был решён не очень мирно, но следом за ним возникает сложная задача подарков невесты родным Буби. Которая вопреки провозгласившему её экономной отцу старается вовсю: в неком маленьком ателье на краю города с молниеносно шьются хлопчатые пижамы, хлопчатые ночнушки, хлопчатые комбинезоны и, как минорное довершение этого хлопчатобумажного свадебного каприччо — мужская поплиновую сорочку плюс пару воротничков и две пары манжетов. Когда наконец дары готовы и родственники Бебы никак не насмотрятся на них, не натрогаются, не наахаются от восторга, за их спиной начинают болтать, что ничего особенного — и наступает тот трагический день, когда отставному полковничку приходится услышать горькую истину, что каждый отец на свадьбу дочери обязан купить обстановку спальни со всякими там гардеробами, тумбочками, трюмо и так далее.

Светослав Минков
перевод с болгарского Терджимана Кырымлы
* т.е. не рыбья чешуя;
** вид пирожного

Порбу*

  • 07.08.12, 00:27
Порбу*

Подобно ребёнку с дружком
в охапке незамкнутыми руками,
когда мордой к воле тот
наблюдает её в полуотрыве,
земля да камень — плоть бухты,
не замыкая, обнимает малое море,
трепетное по зримому им большому,
где корабли и дельфины, а выше -- солнце.
В ярком зимнем зареве сижу я на парапете моста,
охватив ладонями скатку газеты,
и ум мой пуст как блеск каменного седалища,
ведь я ищу образ,
а, видя его, считаю чеканные слова,
вспоминая детство на мысах Порбу.
Скрипнув, тормозит грузовик — вижу тёплые,
веющиеся как флаги лица милиционеров,
зырящих в мою французскую газету:
"Что там пишут о войне за фронтиром**?"
Их улыбчивые лица мирят войну,
но голодные стволы ржавых карабинов
трут их брюки в труху, как тростник;
А жуткие пулемёты — точно старухи-матери —
покоятся, закутанные в холстины.
Ездоки кричат и машут мне вслед,
ведь грузовик рванул вперёд
на оживлённых холм, в тыл мыса.
Мимо идёт старик и текущим трезубым ртом
словно плюётся пулями: "пом-пом-пом".
Следом бегут дети и спешит жещина
с охапкой одежды — на холм:
село пустеет до конца стрельб.
И я один на мосту точно там,
где стойкие струйки реки подобны слюне.
В точном центре, одиноком как мишень,
где на фоне карточных домиков мельтешат
одни постыдно скулящих псов;
начинается стрельба над гаванью с мыса на мыс.
Пятна белой пены метелит свинец —
и порка моря отдаётся эхом,
хлещущим склоны холмов.
Мои руки сжимают скатку газеты,
мой ум видит пыль и краску на бумаге,
я говорю себе, что это просто учения,
но моё тело видит брюки, строчимые пулемётом,
подобным швейной машинке с катушкой,
а одиночные, не размеренные жидкие "пиф-пафы" карабинов
длинными иглами тянут белые нити свозь мой пупок.

Стефен Спендер
Примечания переводчика:
Действие происходит в конце Гражданской войны ы Испании
* Небольшой порт на Средиземноморском побережье Франции на границе с Испанией (Каталонией);
** frontier (фр.) граница



Port Bou

As a child holds a pet,
Arms clutching but with hands that do not join,
And the coiled animal watches the gap
To outer freedom in animal air,
So the earth-and-rock flesh arms of this harbour
Embrace but do not enclose the sea
Which, through a gap, vibrates to the open sea
Where ships and dolphins swim and above is the sun.
In the bright winter sunlight I sit on the stone parapet
Of a bridge; my circling arms rest on a newspaper
Empty in my mind as the glittering stone
Because I search for an image
And seeing an image I count out the coined words
To remember the childish headlands of Port Bou.
A lorry halts beside me with creaking brakes
And I look up at warm waving flag-like faces
Of militia men staring down at my French newspaper.
'How do they write of our struggle, over the frontier?'
I hold out the paper, but they refuse,
They did not ask for anything so precious
But only for friendly words and to offer me cigarettes.
In their smiling faces the war finds peace, the famished mouths
Of the rusty carbines brush against their trousers
Almost as fragilely as reeds;
And wrapped in a cloth — old mother in a shawl —
The terrible machine-gun rests.
They shout, salute back as the truck jerks forward
Over the vigorous hill, beyond the headland.
An old man passes, his running mouth,
With three teeth like bullets, spits out 'pom-pom-pom'.
The children run after; and, more slowly, the women,
Clutching their clothes, follow over the hill,
Till the village is empty, for the firing practice,
And I am left alone on the bridge at the exact centre
Where the cleaving river trickles like saliva.
At the exact centre, solitary as a target,
Where nothing moves against a background of cardboard houses
Except the disgraceful skirring dogs; and the firing begins,
Across the harbour mouth from headland to headland.
White flecks of foam gashed by lead in the sea;
And the echo trails over its iron lash
Whipping the flanks of the surrounding hills.
My circling arms rest on the newspaper,
My mind seems paper where dust and ink fall,
I tell myself the shooting is only for practice,
And my body seems a cloth which the machine-gun stitches
Like a sewing machine, neatly, with cotton from a reel,
And the solitary, irregular, thin 'paffs' from the carbines
Draw on long needles white threads through my navel.

Stephen Spender

Почтовый рог

  • 06.08.12, 20:34
Почтовый рог
   
Две монахини-молодки
со стены отвесной смотрят
в соловьиную долину,
где тоске их птахи вторят.

Ночь, луна, весна — чудесно!
Ветер носит перезвоны:
серебром полна долина
бледнолунным, благовонным.

Чу, земля дрожит: погудка
слы`шна рога почтово`го;
отвернулась та, что младше,
и всплакнула... ох, немного.

Вот и колокол ярится,
заглушая рог-емелю —
и пошли себе сестрицы
отмолиться на ночь, в келью.

Генрих Зайдель
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы



Das Posthorn

Horchend ueber schroffe Mauern
Auf die Nachtigallenlieder
Schaun zwei jugendliche Nonnen
In das Thal voll Sehnsucht nieder.

Wundervolle Fruehlingsmondnacht!
Klang und Sang in lauen Lueften,
Luft`gen Silbers volle Schale,
Schwimmt das Thal in Glanz und Dueften.

Horch, da rollt`s im Grund; es klinget
Eines Posthorns muntres Toenen,
Und die Juengste huellt ihr Antlitz,
Und sie wendet sich mit Thraenen. —

Doch die Klosterglocke schrillend
Uebertoent das Horn, das helle —
Und die Nonnen wandeln schweigend
Zum Gebet in ihre Zelle.

Heinrich Seidel

Бессмертники

  • 06.08.12, 16:49
Бессмертники

Пока дымят, негашены, костры,
в степях мертвецких дни кровопролитны
и ночи для безумств, а не молитвы,
ножи пока стервозны и остры.

Обугленные пламенем борьбы,
испив восторг и чёрное неверье,
мы снова непреклонны и грубы —
и города трепещут к перемене.

Тверды и здравы мыщцы боевые,
черны-земны рамёна у рабкласса!
Мы муравьи-бессмертники рябые,
мы миллиардов жилистая масса!

Мы ринемся, мочучи и горды,
минуя рвы, не плача над могилой —
и, свергнув зло железное твердынь,
запретный плод отымем общей силой!

Асен Расцветников
перевод с болгарского Терджимана Кырымлы



Безсмъртни

Още димят незагаснали клади,
ножът все още е остър и стръвен —
още над мъртвите степи припадат
дни на безумства и нощи на кърви.

Но — обгорени със въглен и пламък,
пили възторзи и черна невера,
ние отново издигаме рамо
и градовете отново треперат.

Мишците ни са твърди и здрави,
плещите — камък и черна земя са!
Ний сме безсмъртните мургави мравки,
ний сме милярдната жилава маса!

Ний ще преминем могъщи и горди
през трапища и гробове безкръстни —
и, разрушили железните порти,
ний забранения плод ще откъснем!

Асен Разцветников

Обитель

  • 05.08.12, 23:26
Обитель

Что за весёлый, тайный водопад,
уклон горы, иль светотени лад,
чья неизведанная девья слава
днесь зелена — не книжная отава,
Ты населял? иль тучи грозный вал
шатром сходил и на ночь укрывал
Тебя, Господь? иль горняя звезда
Тобой манима, хоть она горда,
искрясь улыбкой, снисходила смело,
дарила свет и светом богатела?

Мой милый, милый Бог! Не знаю я
Твои жилые прежние края,
но верю, ныне часто ходишь ты
в пенал, где стол и убранство просты,
где многого Тебе недостаёт,
о Боже, в сердце грешное моё.

Генри Воган
перевод с английского Терджимана Кырымлы
Евангелие от Иоанна, глава первая
38. Иисус же, обратившись и увидев их идущих, говорит им: что вам надобно? Они сказали Ему: Равви, — что значит: учитель, — где живешь?
39. Говорит им: пойдите и увидите. Они пошли и увидели, где Он живет; и пробыли у Него день тот. Было около десятого часа.



The Dwelling-place

What happy, secret fountain,
Fair shade,or mountain,
Whose undiscover'd virgin glory
Boasts it this day, though not in story,
Was then thy dwelling? did some cloud
Fix'd to a Tent, descend and shroud
My distrest Lord? or did a star
Beckon'd by thee, though high and far,
In sparkling smiles haste gladly down
To lodge light, and increase her own?

My dear, dear God! I do not know
What lodg'd thee then, nor where, nor how;
But I am sure, thou dost now come
Oft to a narrow, homely room,
Where thou too hast but the least part,
My God, I mean my sinful heart.

Henry Vaughan
John: 1:38-9
Then Jesus turned, and saw them following, and saith unto them, what seek ye? They said unto him, Rabbi /which is to say, being interpreted, Master/, where dwellest thou? He saith unto them, Come and see. They came and saw where he dwelt, and abode with him that day: for it was about the tenth hour.

* * *

  • 05.08.12, 20:48
***
Над озером закат пока дрожит —
его колышат волны: словно гривы,
вольны в метаньи лёгком и счастливы, 
они, шепча, зовут, как миражи.

И молвят волн вертящиеся нивы,
что жару солнца годы не служить,
что каждый миг забыт, когда прожит —
и вновь как дети бегают, игривы.

Над ними время без следа палит
на ниве лета вечного снопы
и злата мимолётного заплаты.

И берегов печаль темна как пыль,
но отблеском невинности болит
Офелия в оттенках волн скупых.

Николай Лилиев
перевод с болгарского Терджимана Кырымлы



***
Над езерото заника трепти,
вълните се люлеят като гриви,
и лекостъпни, волни и щастливи
те шепнат и зоват като мечти.

Мълвят талазни вретенили ниви,
че слънцето завеки не пламти,
че всеки миг в забравата лети,
и бягат пак като деца игриви.

Над тях безследно времето стопява
на вечното си лято сноповете
и златото на мигновена слава.

Като печал тъмнеят бреговете
и в своята невинност засиява
Офелия, среди вълните цвете.

Николай Лилиев


* * *

  • 05.08.12, 14:53

Степь

Я лежу и молчу точно птица, увязшая в травах,
во траве-мураве, где крылатые ветры играют.

Нет в груди ни живинки-искринки, ни капельки веры,
нет на свете родимого брата, ни девушки милой.

И тону я в степи, замираю, и дни мои, вижу,
великанскими косами валят траву, а ночами

светляки в черных платьях с лампадами в ручках.
по бескрайнему полю блуждают и светят-канючат.

Ветер шалый, устанешь ты, взбесишься — всё мне едино,
всё равно, кто колышет траву надо мной без помина.

всё едино, пыльца, или дождь меня мает —
я бездумно лежу и молчу, ничего не желая.

Асен Разцветников
перевод с болгарского Терджимана Кырымлы



Степ

Аз лежа и мълча като птица заплетен в тревата, 
във тревата, където играе крилатия вятър.

Нямам жива искра, нито капчица вяра в гърдите,
нямам нийде в света роден брат, ни любимо момиче.

И потъвам в степта, и замирам, и гледам как дните
със грамадни коси преминават и свалят тревите,

как светулки със черни наметки и с лампи в ръцете
всяка нощ над безкрайните степи блуждаят и светят.

Полудей или спри, ако щеш, ти, немирнико вятър,
все едно ми е кой ще люлее над мене тревата,

все едно ми е мен дали цвят, или дъжд ще ме плиска —
аз лежа и мълча, и не мисля, и нищо не искам.

Асен Разцветников


Как барка

Ты как барка, везущая камни, 
тянешь сроки над бездной, дурак —
над бездонной, куда тебя манит
на покой распоследнейший мрак.

Тяжек совести якорь — усталость
барку давит, пытая тебя: 
"Аль семейка на суше осталась,
кто с цветами дождётся любя?"

Никуда. Барка бродит и бродит.
Никому. Гибнет вечный твой зов.
И душа молчаливо городит
безнадёжный восторг и любовь.

О, разбейся безмолвно о скалы,
утони как приблуда-звезда,
удружи колыханьем усталым
темноте для тебя навсегда.

Вечер ветры сзывает на воды,
ночь тебе не подарит уют,
утони и отыщешь свой отдых —
и последнюю в мире семью.

Асен Разцветников
перевод с болгарского Терджимана Кырымлы


Като кораб

Като кораб, натегнал от камък,
ти минаваш над бездната пак —
тая бездна, в която те мамят
и покоят, и сетният мрак.

И умората, спътница вечна, 
като котва тежи ти сега —
де е твойта родина далечна,
кой те чака с цветя на брега?

Знаеш: нийде. И бродиш в безкрая.
Знаеш: никой. И мре твоя зов.
И душата ти мълком блуждае
в безнадежден възторг и любов.

О, разбий се безмълвно в скалите,
потъни като странна звезда,
потъни при ония, които
в тъмни пазви люлей пропастта.

Идат бури и гасне простора,
няма пристан за тебе в нощта,
потъни и ще найдеш отмора —
и последна родина в света.

Асен Разцветников

* * *

  • 04.08.12, 23:45
Родные болота

О, дымные гро`бы моих мемуаров изорванных,
приюты последние — гонят мятежные дни,
я вновь к вам вернулся, устав в разорениях грохотных,
и вновь безнадёжность в душе еле слышно звенит.

Я вспомнил, как в сумраке, спрятавшись в иву плакучую,
следил я полёт и загадывал что-то звезде —
так ваших дочурок бессмертных, чуму и трясучую,
зову с фонарями по тихой и сонной воде.

Я матушку снова припомнил на одре простёртую,
и много цветов, и горение жёлтых свечей,
и люд незнакомый, зарывший родную и мёртвую,
и вечер затем, и укоры сиротских ночей.

А после — лугами за белыми, за лунорогими — 
волов выпасал я с лоскутной сумой на спине,
а стих мой летевший звучал и мечтой, и восторгами,
и тихой, вовек неизбывной печалью по ней.

Мои корабли поглотила пучина бездонная,
но к вам я на щепке плыву и надеюсь на вас;
эй, бледные девочки, гавань задымлена, тёмная —
зажгите мне бакены жёлтые в поздний мой час!

Асен Разцветников
перевод с болгарского Терджимана Кырымлы



Родни блата

Вий, димни ковчези на моите разломени спомени,
Вий, сетни пристанища в моите разбунени дни —
аз пак се завръщам при вас, уморен от погромите,
и пак безнадеждност в душата ми тихо звъни.

Аз спомням как нявга съм кършил върбите ви клюмнали
и гледал съм вечер как в здрача излитат звезди,
как вашите щерки — безсмъртната треска и чумата —
с фенерчета бродят във тихите, сънни води.

Аз спомням пак своята майка, простряна на одъра,
и многото цвете, и тънките жълти свещи,
и чуждите хора, които я с песни загробиха,
и първата вечер, и първите страшни нощи.

И дните, когато кръстосвах полята ви весели
с воловете бели и с пъстра торбичка на гръб,
и в моята сбирка звучаха и нежност унесена,
и много възторзи, и много сподавена скръб.

О, моите кораби в морските бездни останаха
и хванат за малка дъсчица, аз плувам към вас —
хей, бледни девойки от тихите димни пристанища,
запалвайте жълтите фарове в късния час!

Асен Разцветников