Профиль

фон Терджиман

фон Терджиман

Украина, Симферополь

Рейтинг в разделе:

Последние статьи

* * *

  • 04.08.12, 21:16
Бедуин

Любовь как неук! Жар, она
дика, помчала — не видна;
любовь гульбе благоволит:
простор пустыни невелик,
сто лиг искристого песка —
не выпас. Будь моя рука
стократ мужской сильней,
я б свой аркан метнул за ней —
и, может быть, поймал бы ту
строптивицу, мою мечту!
Ох! как песок мела б она,
вертясь то там, то здесь; аркан
меня б вздымал, визжал и пел,
дрожа в руке, силён и смел!
Я б гриву рвал её, хоть сам —
добыча, и упал к ногам:
"Возьми, любовь седло, коня,
бичуй не насмерть, брось меня!"

Джеймс Уайткомб Райли
перевод с английского Терджимана Кырымлы



Bedouin

O love is like an untamed steed!—
So hot of heart and wild of speed,
And with fierce freedom so in love,
The desert is not vast enough,
With all its leagues of glimmering sands,
To pasture it! Ah, that my hands
Were more than human in their strength,
That my deft lariat at length
Might safely noose this splendid thing
That so defies all conquering!
Ho! but to see it whirl and reel —
The sands spurt forward— and to feel
The quivering tension of the thong
That throned me high, with shriek and song!
To grapple tufts of tossing mane —
To spurn it to its feet again,
And then, sans saddle, rein or bit,
To lash the mad life out of it!

James Whitcomb Riley

Из Эдварда Филда

  • 03.08.12, 23:40

Возвращение Франкенштейна

Он не погиб в стремнине близ мельницы,
куда упал,
будучи загнан поселянами.

Монстр сумел уцепитьться за выступ утёса
и дождался ухода толпы.

Выбравшись, он навсегда изменился:
его мягкое сердце огрубело —
и он стал настоящим монстром.

Он вернулся, чтобы отплатить им:
швырнуть ложь братской любви
в их белые христианские зубы.

Разве плоть его — не людская,
пусть она собрана из тел
наихудших преступников, найденных Бароном?

Ведь любовь не обязательно свойственна плоти людей,
чья ненависть теперь стала его;

так он начинает новое дело —
старое было делом жертвы,
доброго страдальца.

Отныне не дичь, а охотник,
он — повелитель своей судьбы,
и знает как быть холодным и сметливым,

не тая даже искры воспоминания
о старом, слепом музыканте,
однажды принявшим его и предложившим братство.

Его мысль — если его новое дело обдумано —
убить их всех,
любым способом держать их в страхе,
внушить им "мы жертвы".
Ведь они так мало
жалеют и любят других.

Лишь страдальцам присуща хоть какая-то добродетель.

Эдвард Филд
перевод с английского Терджимана Кырымлы



The Return of Frankenstein

He didn't die in the whirlpool by the mill
where he had fallen in after a wild chase
by all the people of the town.

Somehow he clung to an overhanging rock
until the villagers went away.

And when he came out, he was changed forever,
that soft heart of his had hardened
and he really was a monster now.

He was out to pay them back,
to throw the lie of brotherly love
in their white Christian teeth.

Wasn't his flesh human flesh
even made from the bodies of criminals,
the worst the Baron could find?

But love is not necessarily implicit in human flesh:
Their hatred was now his hatred,

so he set out on his new career
his previous one being the victim,
the good man who suffers.

Now no longer the hunted but the hunter
he was in charge of his destiny
and knew how to be cold and clever,

preserving barely a spark of memory
for the old blind musician
who once took him in and offered brotherhood.

His idea — if his career now had an idea —
was to kill them all,
keep them in terror anyway,
let them feel hunted.
Then perhaps they would look at others
with a little pity and love.

Only a suffering people have any virtue.

Edward Field



Франкенштейн

Монстр сбежал из темницы Барона,
с двумя грубыми швами на шее у головы,
заметными также прочих сочленениях тела.

Его, внешне злого и опасного урода-немтыря,
гонят грубые поселяне с пламенниками,
машут ему вслед дубьём и граблями,
а он бежит и видит хижину под соломой,
где старый слепой игрет на скрипке
"Весеннюю песню" Мендельсона.

Чуя гостя, слепой кивает ему:
"Войди, друг мой". И берёт его за руку:
"Ты верно устал"— и садит его.
Ведь слепой давно мечтал с иметь друга-
-напарника в своей одинокой жизни.

У жестокого Барона Монстр не знал доброты,
но он почему-то смягчился именно здесь,
в самом деле не тая зла на старика —
внешне ужасный Монстр был мягкосерд:
кто знает, чьё сердце ему досталось.

Старик садит его за стол, даёт ему хлеб
и говорит: "Ешь, друг мой". Отпрянув,
монстр в ужасе ревёт.
"Нет, друг мой, это добро. Есть — добро-о-о-о," —
старик показывает ему, как едят —
и утишенный монст ест
и тянет "есть — добро-о-о-о-о"
и смакует слова, тоже добрые.

Старик подаёт ему стакан вина:
"Пей, друг мой. Пить — добро-о-о-о-о".
Монстр ужасно шумно
хлебает питьё и гнусаво басит
"пить— добро-о-о-о-о", может быть,
впервые в жизни улыбаясь.

Затем слепой суёт ему в рот сигару
и чиркает большой деревянной спичкой, осветив ему лицо.
Помня факелы селян,
монстр отшатывается, хрюкая в ужасе.
"Нет, друг мой, курить — добро-о-о-о-о,"—
старик затягивается своей сигарой.
Монстр пробует то же
и во весь рот улыбается, вторит "курить — добро-о-о-о-о"
и разваливается как банкир, хрюкая и пуская дым.

И вот старик заиграл прежнюю сонату —
и слезы застят глаза монстра,
думающего о камнях толпы, об усладах обеда
и о нескольких усвоенных им волшебных словах,
а пуще всего — о друге, им найденном.

В то же время ему, простаку
не помышляющему о будущем, невдомёк,
что толпа найдет его и загонит
в конец его краткой неестественной жизни,
где его настигнут у водяной мельницы
и он утонет в глубокой стремнине.

Эдвард Филд
перевод с английского Терджимана Кырымлы



Frankenstein

The monster has escaped from the dungeon
where he was kept by the Baron,
who made him with knobs sticking out from each side of his neck
where the head was attached to the body
and stitching all over
where parts of cadavers were sewed together.

He is pursued by the ignorant villagers,
who think he is evil and dangerous because he is ugly
and makes ugly noises.
They wave firebrands at him and cudgels and rakes,
but he escapes and comes to the thatched cottage
of an old blind man playing on the violin Mendelssohn's "Spring Song."

Hearing him approach, the blind man welcomes him:
"Come in, my friend," and takes him by the arm.
"You must be weary," and sits him down inside the house.
For the blind man has long dreamed of having a friend
to share his lonely life.

The monster has never known kindness ‹ the Baron was cruel —
but somehow he is able to accept it now,
and he really has no instincts to harm the old man,
for in spite of his awful looks he has a tender heart:
Who knows what cadaver that part of him came from?

The old man seats him at table, offers him bread,
and says, "Eat, my friend." The monster
rears back roaring in terror.
"No, my friend, it is good. Eat— gooood"
and the old man shows him how to eat,
and reassured, the monster eats
and says, "Eat— gooood,"
trying out the words and finding them good too.

The old man offers him a glass of wine,
"Drink, my friend. Drink— gooood."
The monster drinks, slurping horribly, and says,
"Drink —gooood," in his deep nutty voice
and smiles maybe for the first time in his life.

Then the blind man puts a cigar in the monster's mouth
and lights a large wooden match that flares up in his face.
The monster, remembering the torches of the villagers,
recoils, grunting in terror.
"No, my friend, smoke —gooood,"
and the old man demonstrates with his own cigar.
The monster takes a tentative puff
and smiles hugely, saying, "Smoke — gooood,"
and sits back like a banker, grunting and puffing.

Now the old man plays Mendelssohn's "Spring Song" on the violin
while tears come into our dear monster s eyes
as he thinks of the stones of the mob the pleasures of meal-time,
the magic new words he has learned
and above all of the friend he has found.

It is just as well that he is unaware —
being simple enough to believe only in the present —
that the mob will find him and pursue him
for the rest of his short unnatural life,
until trapped at the whirlpool's edge
he plunges to his death.

Edward Field



Невеста Франкенштейна

Барон решил спарить монстра,
в общем, женить его
ради чистого научного интереса,
своего единственного бога.

Вот он поднимается в лабораторию,
устроеную им в башне замка
поближе к межпланетным силам,
где собирает нежнейшую
— ты таких не видел — монстриху
с девичьим телом фотомодели,
и малозаметными швами
пристёгивает к нему голову изнасилованной
и убитой королевы красоты.

Он кипятит жидкости; реторты булькают,
и кольца над ними мигают и гудят;
Барон ждёт, когда электрическая буря
пронзит технику, родив животворную искру.
Та является — и оборудование
беснуется вовсю:
это похоже на кухню, полную современных приборов,
где сок молнии сдабривает тот хорошенький труп.

Барон идёт за монстром,
которого она, открыв глаза, должна тотчас увидеть
и влюбится в него с первого вгляда, как утёнок.
Монстр тужит цепи и чавкает,
будучи готов к делу:
его неделями готовил к случке
хозяин-угнетатель, бросавшие косые взгляды
и говоривший ему:
"вот будет тебе дрочилочка, малыш",
или "детка, хочешь какую-никакую пизду?"
Вся злоба монстра сосредоточилась на этом —
он весь стремится к цели.

Она медленно пробуждается,
она трёт глаза,
она встаёт с верстака,
и наконец стоит во всей своей шитой славе —
принцесса-монстриха во взбитом парике,
а на заднем плане полыхает молния,
подобная ореолу и свадебной фате,
подобная фотографу со вспышкой в знаменательный день.

Монстриха пучит электрические глаза,
постепенно понимая, что и в этой жизни
она — всего лишь новое тело для насилия.

Монстр наготове: видя её,
он восторженно ревёт.
Барон спускает его с цепи —
и тот сразу берётся за её причиндалы.
Та верещит так, что сердце твоё рвётся —
и ты понимаешь, что монстриха — новорождённая:
даже с этакими сисищами она просто дитя.

Но её инстинкты в порядке —
лучше смерть, чем розовые слюни,
и она прыгает с парапета.
И сексуальный пир монстра не знает удержу.
Их случка слишком насильственна, сублимация груба;
Монстр крушит лабу*, все эти гремучие реторты и жужжащие кольца,
он переворачивает пульт управления так, что
оборудование взрывается подобно бомбе —
и каменный замок трещит и рушится в буре,
ничтожащей всё и вся... возможно.

Может быть, Барон преодолел фиаско своих надежд
и с прежней злобой, с недобрыми намерениями
беснуясь пуще прежнего, продолжил своё страшное дело.
Возможно, и монстр выжил,
чтобы шататься по белу свету с прежним своим недовольством;
и влюблённые, гуляя в тенистых и безлюдных местах,
ещё заметят его нависший силуэт, свою судьбу;
и сонные дети в кроватках
с криком проснутся в тёмной ночи,
когда мерзкий живой труп сграбастает их.

Эдвард Филд
перевод с английского Терджимана Кырымлы
* лаборатория (простореч.)



The Bride of Frankenstein

The Baron has decided to mate the monster,
to breed him perhaps,
in the interests of pure science, his only god.

So he goes up into his laboratory
which he has built in the tower of the castle
to be as near the interplanetary forces as possible,
and puts together the prettiest monster-woman you ever saw
with a body like a pin-up girl
and hardly any stitching at all
where he sewed on the head of a raped and murdered beauty queen.

He sets his liquids burping, and coils blinking and buzzing,
and waits for an electric storm to send through the equipment
the spark vital for life.
The storm breaks over the castle
and the equipment really goes crazy
like a kitchen full of modern appliances
as the lightning juice starts oozing right into that pretty corpse.

He goes to get the monster
so he will be right there when she opens her eyes,
for she might fall in love with the first thing she sees as ducklings do.
That monster is already straining at his chains and slurping,
ready to go right to it:
He has been well prepared for coupling
by his pinching leering keeper who's been saying for weeks,
"Ya gonna get a little nookie, kid,"
or "How do you go for some poontang, baby?"
All the evil in him is focused on this one thing now
as he is led into her very presence.

She awakens slowly,
she bats her eyes,
she gets up out of the equipment,
and finally she stands in all her seamed glory,
a monster princess with a hairdo like a fright wig,
lightning flashing in the background
like a halo and a wedding veil,
like a photographer snapping pictures of great moments.

She stands and stares with her electric eyes,
beginning to understand that in this life too
she was just another body to be raped.

The monster is ready to go:
He roars with joy at the sight of her,
so they let him loose and he goes right for those knockers.
And she starts screaming to break your heart
and you realize that she was just born:
In spite of her big tits she was just a baby.

But her instincts are right —
rather death than that green slobber:
She jumps off the parapet.
And then the monster's sex drive goes wild.
Thwarted, it turns to violence, demonstrating sublimation crudely;
and he wrecks the lab, those burping acids and buzzing coils,
overturning the control panel so the equipment goes off like a bomb,
and the stone castle crumbles and crashes in the storm
destroying them all... perhaps.

Perhaps somehow the Baron got out of that wreckage of his dreams
with his evil intact, if not his good looks,
and more wicked than ever went on with his thrilling career.
And perhaps even the monster lived
to roam the earth, his desire still ungratified;
and lovers out walking in shadowy and deserted places
will see his shape loom up over them, their doom —
and children sleeping in their beds
will wake up in the dark night screaming
as his hideous body grabs them.

Edward Field


Проклятье женщины-кошки

Бывает, ты встретишься 
с женщиной, влюбишься в неё, а она
окажется той трансильванской породы,
причём кошачьей.

Ты сводишь её в ресторан, или на шоу,
или на вечеринку, будучи ведом
блеском миндалевидных глаз и кошачьей походкой,
и затем, конечно, заключишь её в обьятья,
и она превратится в чёрную пантеру
и загрызёт тебя насмерть.

Уцелев, ты остаёшься с зарубкой на носу,
а ей приходится мучиться своей подноготной,
не позволяющей тискать мужчину
без кровопускания.

Это обременяет вас,
загнанных влюблённых недотрог
в клетках темперамента —
тебе остаются жар битв да злословие,
иначе тепло страсти доводит до доброты.

Раз ночью на тёмной улице
услышав цокот лап пантеры,
ты оглядываешься и видишь тени,
нет, некий странный силуэт.

Ты к ней с окликом "кто там?",
а она прыгает на тебя.
К счастью, ты при мече —
и рубишь её насмерть.

И прежде глаза твои различат
пронзённую грудь любимой женщины,
полный крови её рот пробулькает: "Я любила тебя,
но не совладала с собой".

Так смерть избавила от дьявльского прокляться
твою женщину, чья ангельская улыбка
мёртвой головы
свидетельствует тебе победу любви
и небесное прощение грешной души.

Эдвард Филд
перевод с английского Терджимана Кырымлы



Curse of the Cat Woman

It sometimes happens
that the woman you meet and fall in love with
is of that strange Transylvanian people
with an affinity for cats.

You take her to a restuarant, say, or a show,
on an ordinary date, being attracted
by the glitter in her slitty eyes and her catlike walk,
and afterwards of course you take her in your arms
and she turns into a black panther
and bites you to death.

Or perhaps you are saved in the nick of time
and she is tormented by the knowledge of her tendency:
That she daren't hug a man
unless she wants to risk clawing him up.

This puts you both in a difficult position--
panting lovers who are prevented from touching
not by bars but by circumstance:
You have terrible fights and say cruel things
for having the hots does not give you a sweet temper.

One night you are walking down a dark street
And hear the pad-pad of a panther following you,
but when you turn around there are only shadows,
or perhaps one shadow too many.

You approach, calling, "Who's there?"
and it leaps on you.
Luckily you have brought along your sword
and you stab it to death.

And before your eyes it turns into the woman you love,
her breast impaled on your sword,
her mouth dribbling blood saying she loved you
but couldn't help her tendency.

So death released her from the curse at last,
and you knew from the angelic smile on her dead face
that in spite of a life the devil owned,
love had won, and heaven pardoned her.

Edward Field

* * *

  • 03.08.12, 16:22
Стыд

Эта зажатая, без внешней политики мини-страна
цела, поскольку беззащитна. Грамматика языка
не упорядочена согласно национальному обычаю
в нерешительности волочить каждое предложение.
Побывавшие в здешней столице Скузи* сообщают,
что железнодорожный путь из Шулдига* по стране
в лучшем случае характеризуется как монотонный.
Овцы — национальный продукт. Ворота столицы
по праву может украсить слаборазличимый лозунг:
"Боюсь, что вам здесь покажется малоинтересно".
Официальные статотчёты, согласно которым 
населения ноль, конечно, не заслуживают доверия.
Житейская бережливость как отражение местной
волнующе нерасчётливой настойчивости, 
а также — исконной стыдливости, отчего пол 
обозначается этакими множествами слов.
Мундирная серость непонятных зданий,
отсутствие церквей, или комфорных стоянок
вызывает у посторонних наблюдателей
странное впечатление показной низости,
и надо сказать, что гражданам (в крысах-дублёнках, 
они бормочут на ходу и зырят щербы тротуаров)
не хватает покоя неподдельно скромного ума.
Бережливый уклад жизни присущ даже строгим,
неулыбчиво-бесшабашным погранцам
и таможне, дающей всевозможное добро
не только обычным фурам дезодорантов,
но и цыганам, стрингам, гашишу и пигментам.
Впрочем, их полная безалаберность питается
чаемым вторжением, когда счастливый народ
(хихикающий, голорумяный и бесстыже пьяный)
ошеломит врага услужливой покладистостью,
подкупит генералов, просочится в начальство,
узурпирует трон, назовётся солнцебогами
и спровоцирует полный колапс империи.

Ричард Вилбур
перевод с английского Терджимана Кырымлы
* scusi (итал.) извини, schuldig (нем.) в долгу, виноват



Shame

It is a cramped little state with no foreign policy,
Save to be thought inoffensive. The grammar of the language
Has never been fathomed, owing to the national habit
Of allowing each sentence to trail off in confusion.
Those who have visited Scusi, the capital city,
Report that the railway-route from Schuldig passes
Through country best described as unrelieved.
Sheep are the national product. The faint inscription
Over the city gates may perhaps be rendered,
"I'm afraid you won't find much of interest here."
Census-reports which give the population
As zero are, of course, not to be trusted,
Save as reflecting the natives' flustered insistence
That they do not count, as well as their modest horror
Of letting one's sex be known in so many words.
The uniform grey of the nondescript buildings, the absence
Of churches or comfort-stations, have given observers
An odd impression of ostentatious meanness,
And it must be said of the citizens (muttering by
In their ratty sheepskins, shying at cracks in the sidewalk)
That they lack the peace of mind of the truly humble.
The tenor of life is careful, even in the stiff
Unsmiling carelessness of the border-guards
And douaniers, who admit, whenever they can,
Not merely the usual carloads of deodorant
But gypsies, g-strings, hasheesh, and contraband pigments.
Their complete negligence is reserved, however,
For the hoped-for invasion, at which time the happy people
(Sniggering, ruddily naked, and shamelessly drunk)
Will stun the foe by their overwhelming submission,
Corrupt the generals, infiltrate the staff,
Usurp the throne, proclaim themselves to be sun-gods,
And bring about the collapse of the whole empire.

Richard Wilbur

* * *

  • 02.08.12, 23:14

Моя сладчайшая Лесбия

Милашка Лес, давай любить и жить;
пусть немудрёны наши виражи,
да от души. Огромный бог-фонарь
то канет в ночь, то полыхнёт как встарь,
но скоро наш погаснет огонёк —
и век нам спать, мой жаркий камелёк.

Люби весь мiръ всю жизнь подобно мне,
не быть мечам кровавым, и броне;
и барабан поспал бы на трубе,
пока не грянет гонг "любить тебе".
Но люди гасят жизней огоньки —
с утра больны, и к ночи дураки.

Как кончусь с миром в час урочный я,
пусть не горюют милые друзья,
пусть на могилу любящие все
придут — и быть весь год на ней весне.
А ты храни мой огонёк, затем
чтоб увенчать любовью эту темь.

Томас Кэмпион
перевод с английского Терджимана Кырымлы



My Sweetest Lesbia

My sweetest Lesbia, let us live and love,
And though the sager sort our deeds reprove,
Let us not weigh them. Heaven’s great lamps do dive
Into their west, and straight again revive,
But soon as once set is our little light,
Then must we sleep one ever-during night.

If all would lead their lives in love like me,
Then bloody swords and armor should not be;
No drum nor trumpet peaceful sleeps should move,
Unless alarm came from the camp of love.
But fools do live, and waste their little light,
And seek with pain their ever-during night.

When timely death my life and fortune ends,
Let not my hearse be vexed with mourning friends,
But let all lovers, rich in triumph, come
And with sweet pastimes grace my happy tomb;
And Lesbia, close up thou my little light,
And crown with love my ever-during night.

Thomas Campion


Ах, как сладостно любить!

Ах, как сладостно любить! 
Ах, Желанье молодое!
Первый раз в огне Любви
боль не кажется бедою —
всласть затем, она милей
чем меды, вино, елей.

Общий вздох сердца крылит,
врозь целебны слезы даже —
лечат, шельмы, что болит,
невиновные в пропаже,
но любовь не емлет твердь:
"Кровь остыла? Лучше смерть".

Юный гость, Любовь и Век,
почитай, дары в дорогу
принимай как человек —
что дадут и слава Богу:
злато сыщешь и в пути,
где подарков не найти.

По весне свежа, любовь
прибывает в юных венах,
но поток, волнуя кровь,
неповторен в переменах:
хлынут осенью дожди —
чистоты былой не жди.

Джон Драйден
перевод с английского Терджимана Кырымлы



Ah, how sweet it is to love!

Аh, how sweet it is to love!
Ah, how gay is young Desire!
And what pleasing pains we prove
When we first approach Love's fire!
Pains of love be sweeter far
Than all other pleasures are.

Sighs which are from lovers blown
Do but gently heave the heart:
Ev'n the tears they shed alone
Cure, like trickling balm, their smart:
Lovers, when they lose their breath,
Bleed away in easy death.

Love and Time with reverence use,
Treat them like a parting friend;
Nor the golden gifts refuse
Which in youth sincere they send:
For each year their price is more,
And they less simple than before.

Love, like spring-tides full and high,
Swells in every youthful vein;
But each tide does less supply,
Till they quite shrink in again:
If a flow in age appear,
'Tis but rain, and runs not clear.

John Dryden

Стихи Карла Эрнста Кнодта (вторая подборка)

  • 02.08.12, 12:34

Звёзды

Когда в пути ориентиры слепы,
ты, злату звёзд доверившийся, следуй —
и ночь тебя до нитки не разденет,
не погребёт твой жребий в перемене.

Как в Вифлеем звезда вела пустыней
по бездорожью мрачному, так ныне
обязан ты, избравший цель дороги,
чтить звёзд указ, ценя и прах убогий.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы
Карл Эрнст Кнодт
http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, "Sterne"


На небо

Полушутя просил я у него
из закромов высот не златопада,
но песен — сердца сердца моего,
что мне милей, чем тучная отрада.

Из вечностей низин — в том соль молитв —
питается высот незримых вечность.
.. да, часто, песнь подъемля из пыли,
искать мне взглядом неба безупречность.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы
Карл Эрнст Кнодт
http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, "An den Himmel"



* * * (мои стихи)

  • 01.08.12, 14:55

*** Я пользуюсь нерусским языком, живу в стране, которая чужая, и, эту власть ничуть не уважая, под ней кажусь последним дураком. Кто я такой чтоб мнение иметь? Дебилу легче встретить смерть. Я слишком беден, чтоб протестовать на экслюзивном киевском майдане, где не слышна моя Россия-мать. Нет, лучше голым негром, как в Судане, жевать на солнце плавленый банан под вопли диких обезьян. Ты любишь Украину? Ночью я подкрался к холодильнику и съел все наши вареники, выпил компот и вернулся в постель. — Ваня, ты любишь Украину? Я дышал в сторону. — Нет. Она старая, бедная, больная и слишком большая для меня. — Она твоя Родина. — Украина не любит меня. Подумав, ты с оловянным вызовом выдавила: — Е-е-ес-ли она-на-а те-бя... Я тихо рыгнул. Ты запнулась. Мы уснули. Дальше я не помню, какой-то чёрный провал. Я очнулся лежащим в мятой косоворотке и грязных шароварах на ступенях Украинского Дома. Босой и пьяный, я был без языка. А ты, Маша, ты покоилась рядом совсем голая и по-украински нежно стыдила меня на ухо.

Мечта

  • 31.07.12, 21:22
Мечта

Я пауком мечтался,
огромным, жирным, жорным,
здоровым паучищем
с двенадцатью ногами,
да с дюжиной ужалок,
где три скотины-мухи
болтаются с жужжаньем,
отпев себя самих.

Над ними я смеялся,
как дикий чёрт смеялся,
который любит пекло,
рога, копыта, хвост,
и ткал чудесный коврик
из милой паутинки,
которым рты заклеил,
уняв последний стон.

Я лыбился от плача
несчастных насекомых —
печальки их смакуя,
облизывался я
и трёп сердец их слышал,
болел за них душевно,
пока они не стали,
сладчайшие мои.

Как мастер искушённый,
я метко наслаждался,
я пил свою усладу
как терпкое вино;
душа моя смертяшка
в божественном экстазе
зашлась на пике страсти
на зависть паукам.

Безумно, страстно, дивно
я вился и кривлялся,
и прыгал трое суток,
поймав деликатес,
и голод длил нарочно,
чем вызвал и растрогал,
и возбудил чертовски
свой зверский аппетит.

И жертвы умирали,
шепча: "Увы, погибнем...
напрасно мы боролись...
теперь нам не летать..."
В трагическом театре
я даже чуть молился,
когда кончал их с лаской
и жрал троих затем.

Джеймс Уиткомб Райли
вольный перевод с английского Терджимана Кырымлы



A Dream

I dreamed I was a spider;
A big, fat, hungry spider;
A lusty, rusty spider
With a dozen palsied limbs;
With a dozen limbs that dangled
Where three wretched flies were tangled
And their buzzing wings were strangled
In the middle of their hymns.

And I mocked them like a demon —
A demoniacal demon
Who delights to be a demon
For the sake of sin alone;
And with fondly false embraces
Did I weave my mystic laces
Round their horror-stricken faces
Till I muffled every groan.

And I smiled to see them weeping,
For to see an insect weeping,
Sadly, sorrowfully weeping,
Fattens every spider's mirth;
And to note a fly's heart quaking,
And with anguish ever aching
Till you see it slowly breaking
Is the sweetest thing on earth.

I experienced a pleasure,
Such a highly-flavored pleasure,
Such intoxicating pleasure,
That I drank of it like wine;
And my mortal soul engages
That no spider on the pages
Of the history of ages
Felt a rapture more divine.

I careened around and capered —
Madly, mystically capered —
For three days and nights I capered
Round my web in wild delight;
Till with fierce ambition burning,
And an inward thirst and yearning
I hastened my returning
With a fiendish appetite.

And I found my victims dying,
'Ha!' they whispered, 'we are dying!'
Faintly whispered, 'we are dying,
And our earthly course is run.'
And the scene was so impressing
That I breathed a special blessing,
As I killed them with caressing
And devoured them one by one.

James Whitcomb Riley

Уйти из стен...

  • 30.07.12, 22:24
***
Днесь должен я уйти из стен,
днесь должен я покинуть дом,
который слишком тесен — в нём
мой дар велик, велик с трудом.

Мой шаг тишает на меже,
где не топчу цветов уже,
где с летней жизнью и жука
не разлучит стопы указ.

Волнует ветер злато ржи,
чудесна неба синева;
небесным взлядом дорожи
той златовласки, что права.

Под ширью неба мир красив,
в душе — блаженства перелив,
заходит солнце в алый зал.

Иду-бреду к себе домой,
несу великий дар с собой —
ему дворец под небом мал!

Антон Ренк
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы
http://www.deutsche-liebeslyrik.de/renk.htm Anton Renk, "Heut muss ich aus dem Haus hinaus..."

Стихотворения Карла Эрнста Кнодта

  • 30.07.12, 10:13

Любите землю! В Небесное царство хочется вам? Не чуете вы, что Земля жива — как мать вас у сердца, не зная сна, хранит и лелеет всю жизнь она? Что нужно вам от небесных палат? Любите Землю, мой кормящий плат! А если к звёздам стремите взор, то чтите их как невесты убор — Земли: я украсила им чело, чтоб ваше профанство его не смело, чтоб вы украшали сердца и чела пречистой верой, что всегда бела. перевод с немецкого Терджимана Кырымлы Карл Эрнст Кнодт http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, "Liebt die Erde!"

Я поднимаю глаза к горам! Мо`ря могучее достойные горы суть высокие образа вышнего Бога. На равнине кажутся люди-заморы великими. Но стать их убога на складках заснеженного плаща, где, как жизни небесной ища, Альп священые велеты мо`льбы рекут — не лепеты. Героизм, честь и все идеалы не в долах — в горах растут немалы. перевод с немецкого Терджимана Кырымлы Карл Эрнст Кнодт http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, "Ich hebe meine Augen auf zu den Bergen!"

Конец с началом Вначале Бог о свете молвил: "Да будет...!" — творческая мощь Им посланная в первом слове теснит над всей землёй всенощь. Им вся земля полна всечасно: ни дня без света в мире нет — и с каждым утром он согласно нам дарит новый свой привет. Концу последней жизни, верю, в ночи не быть, конечно нет! На том стою и знаю меру: конец един с началом — свет! перевод с немецкого Терджимана Кырымлы Карл Эрнст Кнодт http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, "Das Erst und Letzte"

Осенью Белый свет и летний сад переменны по природе: чуть серей, поблёкли вроде — вот чему я век не рад! Ты мне век таишь беду, осень, но прошу, пожалуй дней моих златой, хоть малый плод, пока я не уйду! перевод с немецкого Терджимана Кырымлы Карл Эрнст Кнодт http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, "Im Herbst" Осенняя картина Сизы низы` мглою густой... Над туманом, в лазури больной летних полдней сгущеную кровь и зарницу мою разлюбовь, вижу, солнце неловкое сносит, словно шар золотой, верно в осень домой... ... где за злато сердца платят щедрым теплом до конца? перевод с немецкого Терджимана Кырымлы Карл Эрнст Кнодт http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, "Herbstbild"

Последний лист Последний лист давно белел — так долго книгу я итожил, ведь совершеннейший предел труду глубокому положен. На ум пришёл эпиграф мал "любовь бессмертна, не иначе!"— и я перо своё убрал, мол, больше не о чем рифмачить. перевод с немецкого Терджимана Кырымлы Карл Эрнст Кнодт http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, " Das letzte Blat"

Тихий сад 

Улеглось мне солнце в садик как в силок оно попало, где удел мой снова сладок, ждёт утех меня немало. Мира внешнего не чую за калиткой на запоре: буря пусть, своё бичуя, сердце мне не тронет горем. Месяц зрю в саду — и ладно, также звёздам радо око: вдаль по злату не накладно, все пути зовут далёко. перевод с немецкого Терджимана Кырымлы Карл Эрнст Кнодт http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, " Der stille Garten"

Лишь человек Кто страждет в меру человека? Ни зверь, ни ангел, кои в нём живут в боях до кромки века, то холодея, то с огнём. Коль горний ангел чуть болеет, то ради Бога, много рад. Лишь человек снести умеет эдем отрад и боли ад. перевод с немецкого Терджимана Кырымлы Карл Эрнст Кнодт http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, "Nur der Mensch" 

К ночи

Великой жизни тайно внемлю.  ...Луна на страже. Ночь тиха... Несёт великого емелю, помолом ставшим — в чьи меха? В великих вечностей закромы. Поток силён, неся одно — веков приплоды и хоромы в великий омут Тишь-вино. перевод с немецкого Терджимана Кырымлы Карл Эрнст Кнодт http://gedichte.xbib.de/gedicht_Knodt.htm, Karl Ernst Knodt, "Zur Nacht"

* * *

  • 29.07.12, 23:44
Кость

Ты словно пила меня под столом первого свидания,
когда искала в сумке сигареты,
а я жался в углу барной стойки,
щурясь на твою хлипкую красоту
сквозь "Гиннес" и поток находок — 
полбатончика "Марс", карминовая помада...
И как добрую примету,
ты вручила мне
ворсистую бархотку в пуху,
в коей я нащупал "паззл"
из негодного мяча для гольфа,
или просто камень. Но ты вынула
артрозный нарост твоего отца —
аккуратно вырезанную хирургом кость
в прекрасных кратерах далёкого мира.

Каминная полка в комнате;
серебряная каске*;
пепел его тела в прозрачной сашетке**,
которую ты вручала мне —
сухая дробь пустыни сквозь пластик.
Не спя, ты медлишь
в розовом мираже великой пустыни,
куда надо всем костям.
Ты настаивала, что пьёшь как он
и настойчиво выпытывала у меня
каково "иметь мячи"***,
на что это похоже.
Я лежал в розовых простынях,
как в шелках и песках, внемля
бледному предрасссветному длению,
куда отцы сходятся на марш-прогулку.

Стефен Дункан
перевод с английского Терджимана Кырымлы
* шкатулка (фр.), иногда с прозрачной крышкой;
** пакетик (фр.);
*** тестикулы (?)



The Bone

Drinking me under the table on our first date
you rummaged in your bag for cigarettes
as I wedged myself into the corner of the snug,
focussing on your thin beauty across the Guinness
and the flow of your finds:
half a Mars bar, a carmine lipstick.
And as if this was to be a good sign
you placed in my hands a velvet pouch,
nap caught with the fluff,
and I could feel inside a fragment,
the puzzle of a rotten golf ball
or just a stone. You revealed it to me:
your father's arthritic hip,
the lump of bone neatly sawn by a surgeon
pitted with the fine craters of a distant world.

A silver casket on the mantelpiece of your room,
the ash of his body in a transparent sachet,
you wanted me to hold him -
the dry grit of a desert through the plastic.
You still linger, sleepless,
in the pink mirage of the great deserts
where all bones must go.
You claimed to drink like him
and holding mine wanted to know
what it was like to have balls,
what it was like.
I lay in your pink sheets,
a sensation of silk and sand, listening
lingering in the pale shimmer before dawn
where fathers come to stroll.

Stephen Dunkan