Профиль

фон Терджиман

фон Терджиман

Украина, Симферополь

Рейтинг в разделе:

Последние статьи

* * *

  • 16.08.12, 16:40
Лес

Ты бы прилёг и вспомнил лес,
ведь он исчезает...
нет, он правда уходит,
но кое-что возвращённое тобой,
возможно, как-то оживёт.

Уповая на жизнь больше, чем  на кого-то,
— ты бы прилёг и вспомнил лес, —
тем не менее, ты можешь звать её "в лесу";
нет, она есть, но теперь ушла,
и начинается где-то с начала, а здесь конец.

Или ляг не сюда, а на вспомненное тобой место
(надеясь на жизнь больше, чем на кого-то),
словно оно твёрь под ногами, это — море,
тем не менее, ты можешь звать его "в лесу",
которым нам никогда не плыть, будь мы там,

где вместо поверхности решето. И пустота в жизни,
или вместо первого слоя вспомненное тобой место,
словно слои смыкаются во времени; здесь чёрный гумус,
словно он был твёрд под ногами, это — море,
как касание левой руки всё тех же клавиш.

Запятнанные птицы леса поют по обе стороны 
не поверхности, а решета. И пустота в жизни
поёт без музыки там, где не бывать порядку;
когда слои слежатся, останется чёрный гумус там,
где широкие свотчи* скользят между серых пней,

где воздух сыпок как сохнущий мох:
пятнистые птицы леса поют по обе стороны;
мускус грибов и кусков каменеющей плесени.
Они поют без музыки там, где хаос всегда,
хотя в сухую листву вершин что-то падает.

Ничего не падает нам сюда. 
Где воздух сыпок как сохнущий мох
(где я поднималась), лес был спутан;
мускус грибов и сгустков отвердевшей плесени
спутан со спеющей, гибкой ежевикой, с папоротью

и парными побегами ложной земляники, с сумахом**
ничего не падает нам сюда,
ржавым. Ветка колышется низко над ручьём
там, где я поднималась в путаницу леса,
рубя плечом просеку, подобную пещере.

Ты понимаешь, что я делаю, думая о входе...
и парными побегами ложной земляники, и сумаха**...
... как о пределе. Иногда я представляю себе нас гуляющих здесь
(... ягодки, ржавые; ветка колышется низко над ручём),
в чём-то подобном лесу.

Но это может быть иначе, где земля скрыта
(ты понимаешь, что я делаю, думая о входе...)
гибкими хвоинками, под сосновыми ветками
какой-то предел. Иногда я представляю себе нас гуляющих здесь.
И спешащими под бурыми падучими лезвиями,

и уродующую черноту, затем — лампочное свечение корней.
Но это может быть иначе там, где земля скрыта
так странно одинаково, притом уникально,
гибкими хвоинками и сосновыми ветками.
Однажды мы потерялись в таком странно одинаковом, притом уникальном лесу,
но правда то, что он потерян для нас теперь.

Сьюзен Стюарт
перевод с английского Терджимана Кырымлы
* swatch — марка швейцарских часов, зд. солнечные блики;
** дубильное дерево, тж. шмак



The Forest

You should lie down now and remember the forest,
for it is disappearing —
no, the truth is it is gone now
and so what details you can bring back
might have a kind of life.

Not the one you had hoped for, but a life
— you should lie down now and remember the forest—
nonetheless, you might call it "in the forest,"
no the truth is, it is gone now,
starting somewhere near the beginning, that edge,

Or instead the first layer, the place you remember
(not the one you had hoped for, but a life)
as if it were firm, underfoot, for that place is a sea,
nonetheless, you might call it "in the forest,"
which we can never drift above, we were there or we were not,

No surface, skimming. And blank in life, too,
or instead the first layer, the place you remember,
as layers fold in time, black humus there,
as if it were firm, underfoot, for that place is a sea,
like a light left hand descending, always on the same keys.

The flecked birds of the forest sing behind and before
no surface, skimming. And blank in life, too,
sing without a music where there cannot be an order,
as layers fold in time, black humus there,
where wide swatches of light slice between gray trunks,

Where the air has a texture of drying moss,
the flecked birds of the forest sing behind and before:
a musk from the mushrooms and scalloped molds.
They sing without a music where there cannot be an order,
though high in the dry leaves something does fall,

Nothing comes down to us here.
Where the air has a texture of drying moss,
(in that place where I was raised) the forest was tangled,
a musk from the mushrooms and scalloped molds,
tangled with brambles, soft-starred and moving, ferns

And the marred twines of cinquefoil, false strawberry, sumac —
nothing comes down to us here,
stained. A low branch swinging above a brook
in that place where I was raised, the forest was tangled,
and a cave just the width of shoulder blades.

You can understand what I am doing when I think of the entry —
and the marred twines of cinquefoil, false strawberry, sumac —
as a kind of limit. Sometimes I imagine us walking there
(. . .pokeberry, stained. A low branch swinging above a brook)
in a place that is something like a forest.

But perhaps the other kind, where the ground is covered
(you can understand what I am doing when I think of the entry)
by pliant green needles, there below the piney fronds,
a kind of limit. Sometimes I imagine us walking there.
And quickening below lie the sharp brown blades,

The disfiguring blackness, then the bulbed phosphorescence of the roots.
But perhaps the other kind, where the ground is covered,
so strangely alike and yet singular, too, below
the pliant green needles, the piney fronds.
Once we were lost in the forest, so strangely alike and yet singular, too,
but the truth is, it is, lost to us now.

Susan Stewart

* * *

  • 15.08.12, 23:38
Жёлтые звёзды и лёд

Я далека как заглубь неба меж облаками,
а ты далёк как заглубь корня и рана,
и я далека как поезд вечером, далека
как не слышимый, или забытый тобою свист.
Ты далёк как испуганный всем
невообразимый зверь в вечной норе.
Я далека как цикады и акриды,
а ты далёк как чистейшая стрела,
пронзившая ветер на свет на фоне берёз.
Я далека как сон рек, красящих
заглубь неба меж облаками, а ты
далёк как выдумка, и я далека как память.

Ты далёк как лава красного мрамора,
где дети режут стопы о камни и кричат.
А я далека как их счастливые матери,
белящие новые холсты на траве
и поющие: "Ты далёк как другая жизнь,
как другая жизнь ты далёк".
И я далека как бесконечная азбука
из жёлтых звёзд и льда,
а ты далёк как ногти мертвеца,
далёк как взгряд моряка в полночь,
когда он пьян, а луна — пустая чаша, и ты
далёк как выдумка, а я далека как память.

Я далека как углы комнаты,
где никто никогда не молвил,
далека как четыре забытые стороны света.
И ты далёк как гласье немого,
как расплющенные руки святых и солдат,
как алое крыло дрозда-самоубийцы;
я дальше и дальше от тебя.
А ты далёк как конь без седока,
могущий скакать шесть лет, два месяца и пять дней.
Я далека как тот всадник,
трущий глаза мозолистыми руками м видящий 
как призрак облачается в  его кафтан и башмаки,
всадник, оставшийся нагим в пути. 
Далека как простор между словом и словом,
как сытый сон совершенно любимой,
и сирены войн, которые никто не помнит;
а ты далёк как выдумка, и я далека как память.

Сьюзен Стюарт
перевод с английского Терджимана Кырымлы



Yellow Stars and Ice

I am as far as the deepest sky between clouds
and you are as far as the deepest root and wound,
and I am as far as a train at evening,
as far as a whistle you can't hear or remember.
You are as far as an unimagined animal
who, frightened by everything, never appears.
I am as far as cicadas and locusts
and you are as far as the cleanest arrow
that has sewn the wind to the light on
the birch trees. I am as far as the sleep of rivers
that stains the deepest sky between clouds,
you are as far as invention, and I am as far as memory.

You are as far as a red-marbled stream
where children cut their feet on the stones
and cry out. And I am as far as their happy
mothers, bleaching new linen on the grass
and singing, "You are as far as another life,
as far as another life are you."
And I am as far as an infinite alphabet
made from yellow stars and ice,
and you are as far as the nails of the dead man,
as far as a sailor can see at midnight
when he's drunk and the moon is an empty cup,
and I am as far as invention and you are as far as memory.

I am as far as the corners of a room where no one
has ever spoken, as far as the four lost corners
of the earth. And you are as far as the voices
of the dumb, as the broken limbs of saints
and soldiers, as the scarlet wing of the suicidal
blackbird, I am farther and farther away from you.
And you are as far as a horse without a rider
can run in six years, two months and five days.
I am as far as that rider, who rubs his eyes with
his blistered hands, who watches a ghost don his
jacket and boots and now stands naked in the road.
As far as the space between word and word,
as the heavy sleep of the perfectly loved
and the sirens of wars no one living can remember,
as far as this room, where no words have been spoken,
you are as far as invention, and I am as far as memory.

Susan Stewart

* * *

  • 15.08.12, 21:19
***
Когда позднится над домами
и краска с кровель каплет,
ты на коленях здесь со мной на стуле у окна.
Во мне колотится "дивиться" — я
внимаю пульсу твоему, как будто кровь
твоя жила во мне.

Ты чётко видишь то,
как я слонюсь к окну
и, еле озарённый,
отсель на свет вытягиваю руки.
И пальцами лущу из зелени могил
вечерне красочную танцмузы`чку из кофейни.
В моих руках она крупнеет и пылает
под веяньем лета.

И вмиг сюда от золотого горизонта
растёт, огромное и белое в закате,
твоё утянутое вдаль мечтою тело.

И я раскидываю руки,
и в пёстро занавешенных потёмках
ищу его потерянность в мечте,
о девушка! и там, над крышами и веком я держу тебя
как здесь, как в сказке крепко обнимаю!

Эрнст Вильгельм Лотц
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы



***
Spaet ueber den Haeusern,
Wann die Daecher von Farben tropfen,
Kniest du bei mir am Fenster auf dem Schemel.
Ein Wundern bebt in mir,
Ich fuehle deine Pulse klopfen,
Als lebte dein Blut in mir. —

Kannst du das fest begreifend sehen:
Wie ich am Fenster lehne
Und, weich beglueht,
Die Arme in das Licht hinueberdehne.
Mit meinen Fingern pflueck ich aus den gruenen Grueften
Die kleine abendfarbne Tanzmusik vom Kaffeehaus.
In meinen Haenden wird sie gross und lodert in den Sommerlueften.

Auf einmal waechst vom goldnen Horizont,
Weiss, riesengross und spaet besonnt,
Dein hingetraeumter Leib heraus:

Da spanne ich meine Arme weit
Durch bunt verhaengte Abenddaemmerungen
Um deines Leibes Traumverlorenheit,
Maedchen! und halte dich dort ueber Daechern und der Zeit,
Wie hier am Fenster, maerchenfest umschlungen!

Ernst Wilhelm Lotz

* * *

  • 15.08.12, 16:12
Я целовал тебя...

Все губы в пестрых брызгах
мои. Я слишком долго, сильно
целовал тебя. Пеструшка-сердце
к губам взлетела — слышишь,
как дышит, бьётся и звучит она
медовой песней.

Из рта из твоего она
вспевает реющую песню.
Лишь сердце губ твоё способно
по нотам разобрать её,
такую пёструю, поющую. Итак,
нам надо медленно свыкаться с нашим дивом.

Эрнст Вильгельм Лотц 
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы


Ich kuesste dich...

Meine Lippen sind bunt gesprungen.
Ich kuesste dich zu sehr, zu lang.
Mein buntes Herz hat sich in meine Lippen hinaufgeschwungen.
Hoerst du: Es atmet und zuckt. Es stimmt einen suessen Gesang.

Es singt ein wehendes Lied auf deinen Mund.
Nur dein Lippenherz kann begreifen sein Toenen,
So singend, so bunt.
Langsam muessen wir unser Staunen daran gewoehnen.

Ernst Wilhelm Lotz

* * *

  • 14.08.12, 16:28

***
Паркет подайте мне. Ходьбу сплясать я
хочу, крылат и ядровынут-зрел .
под ваши юбки, кроткие мадонны.
От стоп моих верти`тся ветр пустыни
под ваши юбки, кроткие мадонны.
Кипят июли, слышу. Обезьянам
кричать ночами в космах у меня.
Мой рот охрип от красноты желаний,
рука волнистая от спазм чиста...
Пади, безбрежный! Нет? юга задышат
из чресел этих чадом свервольтажным!
Враги тупые пристрасти моей,
о боге я одни амини знаю —
их лоб мой при падениях лепечет.
Тогда чужие зоны емлют солнце.
Мой дар — озвёзженные дива: их
не смею молвить.Ибо дали, дали
равнин, морей, лугов любви всецвета
мой рот наружу вытоптали грёзой.

Эрнст Вильгельм Лотц
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы




***
Gebt mir Parkett. Ich will den Ganges tanzen.
Ich bin beschwingt und reif entkernt.
Von meinen Fuessen kreisle Wuestenwind
In eure Unterroecke, sanfte Damen.
Ich hoere Sommer brodeln. Und die Affen
Schrieen die ganze Nacht in meinem Haar.
Mein Mund ist heiser von dem Rot der Wuensche,
Und meine Wellenhand ist blank vom Krampf. —
Fallt, Uferlose! Oder atmet Sueden
Aus meiner Lenden hochgestrengtem Rausch! —
Ihr dumpfen Feinde meiner Leidenschaft:
Ich weiss von Gott nichts als das Amen,
Das meine Stirn im Niedersinken lallt.
Wenn glaenzend fremde Zonen sich besonnten.
Und mein Gebet ist das besternte Staunen,
Das ich nicht sagen darf: — Denn alle Weiten
Der Ebenen, Meere und der Liebe Blutgestammel
Traten wie Traum heraus vor meinen Mund.

Ernst Wilhelm Lotz


***
И это ты?
Велик, ночами из космического всезерцала
звучит в моей душе твой образ изболелый.
Арфируют, гуляя, звёзды грудь твою.
А ты...

блистаешь, может быть, сыта, на белом пухе ложа
и тиснешь к лону сон.

Иль молодой любовник вожделенно
рельефные окружия твоих грудей обводит
перстом рисующим.
Вы очень горячи.
И пятна шкуры хищника по-царски метят ваши спины.

Эрнст Вильгельм Лотц
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы



***
Bist du es denn?
Gross aus dem Weltraum nachts, der Spiegel ist,
toent dein zerwehtes Bildnis in meine Seele.
Die Sterne durchziehen harfend deine Brust.
Du aber...

Du glaenzt vielleicht versehnt im weissen Federbett,
Traum liegt dir hart im Schoss. —

Oder ein junger Liebling
zieht fuehlsam mit zeichnendem Finger
die festen Runden deiner Brueste nach.
Ihr seid sehr heiss.
Und schoene Raubtierflecken zieren eure Ruecken.

Ernst Wilhelm Lotz


***
Я — дом с глазницами запавших стёкол.
Заходят люди, все холодные как тени,
мне в грудь, где празднуют подёнки-торжества.
Плешь, купол мой, звучащий в ведро,
легонькой риской вторит голосам:
"Ты даль. Планируешь. Ты звук по ветру!"

Авто, парившие
по бдящим улицам,
те узнают твою походку
робкой ночью.

В несветлых башнях, тех, что вечер кличут,
сбираются неостывающие дали:

"Хочу тебя!" —
лёд колется на глыбы —
так, надвое, мои
вскричали руки!

Венчала юная листва мой сон, когда
весну слепили резкие лучи...
О неуклонная. Великая. В лесу всеградья!

Эрнст Вильгельм Лотц
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы




***

Ich bin ein Haus aus tief gefuegtem Glas.
Nun kommen alle Menschen, kuehl wie Schatten,
In meine Brust und feiern weiche Feste.
Glanz, meine Kuppel, die im Klaren toent,
Ein leiser Riss durchzittert ihre Stimme:
Du Ferne. Gleitende. Du Klang im Wind!

Die Wagen, die in wachen Strassen
Schwebten,
Wissen um deinen Gang
In zager Nacht.

In dunklen Tuermen, die den Abend riefen,
Versammeln sich die ungekuehlten Fernen:

Ich wuensche Dich!
Das Eis zerriss in Schollen:
So schrieen meine Haende
Nach dem Zwei!

Schon kroenten junge Lauben meinen Schlaf,
Doch schrille Lichter blendeten den Fruehling. -
O Taumellose. Gross. Im Staedtewald!

Ernst Wilhelm Lotz



Пляж на Эльбе

Брег туго осиян, светла купель
Кишмя кишит живое у палаток.
Слепит простынок белых карусель,
и лунный свет купающихся сладок.

А море веет солью и смолой,
чем копоть лёгких города скородит.
Смешок по пляжу скачет как живой
и языки распущены по моде.

Из океана — лайнер-великан.
Ревёт он. Воздух сразу стал печален.
По-детски все — в волну, держи карман.
Сердца на взводе. Мимо, непричален.

Вновь многолюден блёсткий городок.
Мы сквозь "кварталы" медленно шагаем
и слышно: "... пальмы, небосвод высок,
какао, кофе, негры, обезьяны, попугаи".

Эрнст Вильгельм Лотц
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы



Elbstrand

Der Strand glaenzt prall besonnt und badehell.
Es wimmelt um die Zelte wie von Maden.
Die aufgesteckte Waesche blendet grell,
Und Mondschein kommt von Leibern, welche baden.

Vom Meere weht ein Wind mit Salz und Teer
Und kitzelt derb die Stadt-verweichten Lungen.
Da springt ein Lachen auf dem Strand umher,
Und unvermutet redet man in Zungen.

Ein grosser Dampfer kommt vom Ozean.
Stark ruft sein Bass. Die Luft wird ploetzlich trueber.
Man draengt ans Wasser kindlich nah heran.
Ein Atem braust. — Die Woermann schwimmt vorueber.

Die Zeltstadt glaenzt bevoelkert wieder bald.
Wir schreiten langsam durch die hellen Reihen
Und hoeren hier: Es kam ein Palmenwald,
Ein ganzes Land mit Dueften, Negern, Affen, Papageien.

Ernst Wilhelm Lotz

* * *

  • 13.08.12, 16:42
Алхимия любви (повесть, отрывок третий)

— А, прошу, прошу! — оправдывается Беба. — Я не принимала никакого участия в этом деле! Если кто заслужил похвалы, то это моя подруга Пепи, которая перед вами! Впрочем, я представляю вам её без формальностей!

— Нам очень приятно, очень приятно! — слышны голоса со всех сторон.

— Прошу тебя, Софочка, зачем ты так? Ведь именно ты приготовила всё, а я тебе только помогла! — скромничает златовласка в салатном платье и с известным самодовольством краснеет.

— Итак, вы только замолвили слово о президенте Соединённых штатов Рузвельте, — поворачивается к Власаки Топлийски пожилой господин в очках с сандвичем с тонкой как гвоздь рыбкой. — Вы правы, Рузвельт гениален! Будь у них другой президент, японцы теперь проглотили бы Америку, — наскоро заключает он и глотает соблазнительный сандвич.

Вот как новоподанные закуски внезапно преображают всё общество и всем развязывают рты. Даже знаменитый Брия Саварен, автор "Физиологии вкуса", позавидовал бы необычайному аппетиту нашей свадебной компании и написал бы какое-то новое сочинение из области гастрономии, встань он из могилы и увидь это почти сладострастное выражение лиц гостей, которые, жмурясь, глотают угощение. Нет прежнего молчания, нет нервной ломки серных спичек. Чёрт побери, человеческий мозг находится словно не в голове, а в желудке! Удовлетворённое благоутробие воистину неисчерпаемый источник вдохновения. Какие прекрасные мысли возбуждает хотя бы ломтик колбасы, или сандвич с икрой семги, украшенный колечком лука! Весёлые чревоугодники с увлечением едят и беседуют на разные темы. Бачо Димитр бает как однажды он познакомился с турком, который затем оказался обыкновеннем болгарином, мошенником из национал-либеральной партии; другой господин, врач-ветеринар, держит патетическую речь о душевном состоянии стельной коровы и об интеллигентности мулов; агроном в свою очередь говорит об универсальных свойствах сои, из которой производятся разнообразнейшие товары, даже музыкальные инструменты; толстенький господин всерьёз утверждает, что существует загробная жизнь и сам он видел наяву свою покойную супругу, которая явилась однажды поздним вечером и попросила не забыть о ней в поминальный день Не менее словоохотливы и остальные сотрапезники. Говорит и генерал, говорит и Власаки Топлийски, говорит и старый учитель, говорят и женщины, говорят все — просто чтобы занять головы болтовнёй. А Буби здесь за виночерпия, он постоянно откуда-то приносит вино в фарфоровом кувшине, добросовестно обходит стол и подливает в опустевшие бокалы. 

— А что, разве не с кем тут спеть?— отзывается отец Бебы и его пискливый голосок неожиданно прерывает все разговоры.

— И то верно, разве бывает свадьба без песни?! — поддакивает другой и все присутствующие с подозрением переглядываются.

— Пепи, Пепи, спой что-нибудь! — радостно заявляет невеста, садясь к подруге и вдохновляюще обнимает её.

— Ах, Софочка, этого не ждала я от тебя! — сердится златовласка и стыдливо скрывается за широкой спиной агронома.

— Прошу тебя, Пепи! — настаивает Беба. — Сделай мне удовольствие!

— А, барышня, хатыр (зд. желание, из тур. — прим. перев.) невесты исполняй! Таков обычай! — наставнически заключает бачо Димитр.

— Да мне ли этакой петь?

— Не слушайте её, у неё чудесный голос! Она на последнем курсе Музыкальной академии! — поясняет Беба.

Давно бросающий плотоядные взгляды на живой сандвич в салатном платье, встаёт со стула и грациозно близится к стыдливой певице.

— Мадемуазель Пепи! — с торжественным поклоном произносит будущий дипломат. — От имени всей компании коленопреклонённейше прошу Вас спеть нам какую-нибудь песню!

— Но которую?... Мне ничего не приходит на ум, — бормочет златовласка, будучи смущена и поколебоена восхитительным обращением галантного кавалера.

— Выбор мы предоставляем вам! — говорит атташе, сгибаясь дугой и подавая руку певице, чтобы увести её к пианино в соседней комнате.

— Боже мой, вы убедитесь, что я не умею петь! — кокетничает Пепи и хватает кавалера под руку.

Всё общество замирает в учтивом ожидании музыкального номера. Атташе снимает чехол со старого пианино из красного дерева, чьи пожелтевшие клавиши дышат чем-то чахоточным. Пепи садится на круглый стульчик и, взяв несколько бравурных аккордов, поворачивается к своему импресарио и интимно шепчет ему на ухо своё намерение. 

— Внимание, прошу! Мадемуазель Пепи исполнит предсмертную арию Виолетты из оперы "Травиата"! — сообщает импресарио.

После столь важного анонса девушка в салатном платье приобретает очень серьёзный вид и после трёх-четырёх однообразных тактов смело поднимает красивую головку и запевает арию с таким неожиданным здесь лиризмом, что всех собравшихся пронимает холодная дрожь. Бескрайне печальный голос певицы медленно покоряет смолкшую атмосферу просторной квартиры и вызывает искуственное затмение в сердцах слушателей. При этом лицо Пепи принимает некое сверхтрагическое выражение, словно она сама готова испустить дух за честь и славу искусства оперы, но, будьте спокойны, это всего лишь актёрская мимика, подсказывающая присутствующим, как выглядела Виолетта в смертный час. Не важно, что аккомпанемент опрощён, без диезов и бемолей — главное то, что исполнительница всё-таки достигает желанного эффекта скромными средствами импровизации и вызывает общее впечатление чего-то воистину безвозвратно уходящего. 

— Браво! Браво! Чудесный голос! — раздаются одобряющие вскрики в зелёном вестибюле, когда певица завершает номер под покровительственные аплодисменты своего щедрого кавалера.

— "Травиата" написана Моцартом, правда? — наивно интересуется бачо Димитр, а ветеринарный врач презрительно усмехается и нарочно громко отвечает ему:

— Вы ошибаетесь! "Травиату" написал не Моцарт, а Верди.

— Ах, верно, я же всегда её путаю с "Севильским цирюльником"! — снова ошибаясь, поправляется симпатичный профан, нисколько не чувствуя себя задетым язвительным замечанием соседа.

— То что вы пропели, барышня, очень красиво, но, по правде скажу вам, отдаёт европейщиной. А сообразите вы "Воркуй мне, воркуй, горлица" ("Гукни ми, гукни, гугутке"), чтобы сердца наши на место своё упали! — говорит загадочный и никому здесь не известный господин с крупной как тыква головой и длинными, пышными усами, похожий на околийского (районного, — прим. перев.) начальника времени режима Стамболова (1887 – 1894 гг., когда Стефан Стамболов, убеждённый западник, — прим. перев.)

— Да, да, "Гукни, ми гукни, гугутке"! — живо отзываются некоторые гости, любители народных песен.

Воодушевлённая удачным дебютом Пепи не заставляет долго упрашивать себя. Покружившись на стульчике, она сильно бьёт по клавишам и запевает голосисто и весело:

— Гук-ни, ми гук-ни-и, гу-у-гутке, ле-ле!...

Загадочный господин откидывается на стул, благостно икает, достаёт из кармана розовый гребешок и под пение девушки блаженно расчёсывает пышные свои усы, которые трещат и искрятся как электрическая машинка. Со стороны он совершенно похож на отца кого-то из молодожёнов, или по меньшей мере на кума, настолько непринуждённо его поведение и столь победоносна его улыбка во всю ширь тыквенного лица. Полковничек несколько раз, насупившись, крестит взглядом этого неведомого гостя и всё пытается идентифицировать сомнительную личность, но то генерал с ним заговорит, то кто иной из присутствующих отвлечёт его внимание — и загадочный господин подобно сфинску остаётся под покровом тайны. В конце концов, естественно, провидение приходит на помощь — и его милость изволит демаскироваться самолично. Вот как это происходит.

После завершения концерта старый волчий аппетит снова овладевает гостями, и они жадно набрасываются на оставшиеся блюда. И пока все чавкают и беседуют между собой, сидящий слева от усача господин в очках любезно обращается к соседу и заговаривает с ним, скажем, о прошлогоднем снеге. Слово за словом двое увлекаются беседой и обмениваются самыми различными вопросами. Сначала их разговор идёт вполне естественно, но лицо таинственной особы затем выражает изумление, после — разочарование, наконец — смущение и необъяснимую неловкость. Затем таинственный гость вдруг испуганно оглядывается и под сурдинку незаметно встаёт из-за стола и покидает вестибюль. Незаметно, разумеется, для всех, но не для отца Бебы, который вонзает ему в спину свой недружелюбный взгляд.

— Знаком ли ты, Милан, с этим господином? — спрашивает господина в очках запасной полковничек, когда человек с пышными усами исчезает.

А Милана разбирает хохот, он неудержимо, истерически смеётся с перекошенным лицом, чуть не лопаясь.

— Ну в чём дело? — удивляется хозяин, пока господин в очках весь сотрясается в спазмах припадочного хихикания и держится за живот обеими руками. 

— О-ох! — устало стонет он, наконец приходит в себя и трёт слезящиеся глаза. — Никогда я не думал, что подобное может случиться!

— И что же? Что произошло?

— Ох, итак, вы все видели этого господина, который сидел рядом со мной?!

— Видели! Ну и что?

— Ну вот, разговорился я с ним о том о сём и возми да спроси его, вы, спрашиваю, родич Потайниковых, или Омайниковых? Кто такие, спрашивает он, эти Омайниковы и Потайниковы? Господи, отвечаю я ему, Потайников говорвам, да не сте нещо роднина на Потайникови или на Омайникови? Кои, казва той, Потайникови и Омайникови? Ами че, казвам, Потайников — отец невесты, а Омайников — жениха. Вот как, удивился этот господин, значит, невеста в девичестве никогда не звалась Харлампиевой? Не звалась, говорю я ему. С чего это вам пришло в голову? Таким образом я совершенно сбил его с толку. Оказывается, приехал он из Белоградчика в Софию, гостил у какой-то своей родственницы, у старой женщины. А во второй день его пребывания в Софии та сломала ногу и слегла в кровать. И заверещала она, дескать ,в воскресенье мне надо быть на свадьбе Харлампиевой! Десать лет, сказала она, жили мы с её семьёй по соседству. А невесту, говорит, знала я с детства, даже качала её на руках. Дескать, ты обязан хотя бы поздравить её. 

Обязательно наведаюсь, пообещал гость и тем успокоил старуху. Что она ему затем наговорила, в котором часу приказала явиться в которую церковь, один Господь знает. Важно то, что он всё перепутал и направился не на свадьбу Харлампиевой, а явился к нам. 

Рассказ господина в очках озадачил присутствующих, которые зацокали языками и принялись оживлённо комментировать невероятный случай.

— Неужели он не смог в самом начале понять что ошибся? — довольно сердито обращается отец Бебы к очкарику к известному Милану, которого он едва ли не подозревает как соучастника визитёра из Белоградчика. — Наконец, перепутал он так перепутал, но зачем ему были идти к нам домой и распоряжаться тут? Хочу, говорит, барышня, чтобы вы спели мне "Гукни ми, гукни, гугутке"! Что за нахалы живут на этом свете.

— Интересно, откуда он узнал наш адрес?! — размышляет вслух Власаки Топлийски.

— Он выведал его у кого-то из нас, — поясняет толстенький господин. — Он спросил, где живут молодожёны, и кто-то ему назвал улицу и номер дома. Церковь недалеко отсюда.

— И когда он пришёл сюда следом за нами?

— Чёрт его знает, когда он пришёл! Мы сели за стол, а он — на тот стул. Только тогда я его заметил.

— Поймите вы в чём дело, господа! — строго говорит старый генерал запаса и его фиолетовое лицо тотчас испещряют синие жилки. — Непростительно наивно думать, что его милость уж так случайно перепутал свадьбы и по ошибке пришёл к нам. У мення есть все основания утверждать, что этот незнакомец не из Белоградчика и он вообще не намеревался прийти на свадьбу некой Харлампиевой, а попросту явился нарочно на наше торжество. Он затесался среди нас как шпион!

— А-а-а! — испуганно восклицают дрогнувшие гости, устрашённые неожиданным открытием генерала.

— Чтобы шпионить за нами? — неосторожно переспрашивает господин в очках. — Да кто мы такие?! Что за интерес шпиониить за нами?

— За вами может быть никакого, — перебивает его генерал, — но я — генерал запаса, а господин Потайников — полковник запаса! Не зная в чём дело, вы лучше не вмешивайтесь!

— Но он не был похож на...

— Прошу тебя, Милан, замолчи! — серчает хозяин и неразумный гость наконец умолкает, отказываясь от дальнейшей защиты господина с пышными усами.

Старый генерал отпивает несколько глотков вина, чем перекрашивает своё фиолетовое лицо в тёмно-синий цвет и наконец обращается к покорной ему аудитории, продолжая разоблачение прежним непоколебимо уверенным тоном.

— С известной поры, — заявляет он, — коммунисты приняли совершенно новую тактику. Они шастают на свадьбы, на похороны, завязывают знакомства с людьми из хорошего общества и мотают на ус их разговоры. Приходишь ты, например, в помывочную, где банщик оказывается коммунистом. Он знай трёт и заговаривает тебя, расспрашивает, чем ты занимаешься, каково твоё мнение насчёт международного положения и только невзначай шутит, дескать, на вас, господин мой, грязи (игра слов: "кир" — "грязь, ороговевшая кожа". тюркизм, но также и уст. "господин", — прим. перев.) многовато. Никакого кира на мне нет, ответит дурак и ничуть не заподозрит провокации. А умный поймёт, что дело пахнет Карлом Марксом. Знаете, что значит фраза "у вас, господин мой, кира много"? Это намёк, что вы, господин, принадлежите к гадкой буржуазии. Дескать, айда к нам, мы соскребём ваш кир и сделаем из вас коммуниста. Как видите, банщик с одной стороны шпионит за вами, выведывает ваши мысли, а с другой — открыто проповедует коммунизм там, где ему, пропагандисту, ничего не угрожает. Так и этот, только что сбежавший отсюда господин прокололся на ерунде, будучи в сущности махровым коммунистическим функционером. Он загодя узнал, что выходит замуж офицерская дочь, выведал наверное, что на свадьбе буду присутствовать и я. Он похоже решил выведать тут интересные сведения. Разве вы не заметили его манёвр, когда он вынудил барышню спеть "Гукни ми, гукни, гугутке"? Он хотел испытать наш патриотизм, чтим ли мы болгарское. Не поддержи его, я уверен, он приказал бы: "Тогда, барышня, исполните нам "Интернационал"! А то, смотрю я, этот тип всё на меня зыркает и ухмыляется, ведь он выуживал у меня хоть какие-нибудь сведения, чтобы затем донести их в Москву. Хорошо, что шпион сам поймался в рытую им яму и раскололся, иначе я бы разоблачил его и набио ему морду. Эй, господа, берегитесь и посматривайте! Замечайте с кем говорите и о чём! Ложась спать, хорошенько запирайте двери и под кроватью смотрите! Эти люди способны на всё. Не заметите как полыхнёт революция!

Глубоко потрясённые гениальной прозорливостью генерала многие присутствующие трепещут от мысли, что они только что благостно сиживали с опасным большевицким агентом и совершенно нечаянно могли стать родоотступниками (изменниками родины, — прим. перев.) и пораженцами (зд. пацифистами, — прим. перев.) Есть среди них, конечно, и те, кто думает, будто господин с пышными усами не был таким страшным, что он всё-таки прибыл Белоградчика и по ошибке попал на чужую свадьбу, но никто из маловеров не смеет подать голос, поскольку старый генерал непоколебим в своём убеждении как пирамида Хеопса и ,встретив малейшее возражение, он устроил бы настоящий скандал и заклеймил бы неверующего как смертельного врага государства.

— По его манере есть видно было, что он коммунист! Этот тип глотал, не жуя, куски поросятины! Ишь какой конспиратор! — злобно добавляет хозяин, который никак не может смириться с мыслью, что незнакомый гость каннибальствовал и портил ветер в его доме.

Но разговоры людские подобны облакам. Реют они взад и вперёд, то рассыпаются, то вновь собираются, принимая чудеснейшие очертания, пушистые и белоснежные, они внезапно становятся мрачными и грозовыми, но наконец небо яснеет и на горизонте воцаряется прежний покой. Сотрапезники скоро заговаривают на иную тему и забывают неприятную историю с незнакомцем, их внимание влекут подобно мощным магнитам влекут блюда с закусками, весело звенят бокалы, звучат новые тосты, высказываются новые пожелания — и так незаметно наступает поздний вечер, когда в соседней комнате начинает оглушающе бубнеть радио, и Буби вертит волшебную стрелку этого музыкального перпетуум мобиле, словно пытая огромный кран, из которого щедро льются звуки по всей квартире. И в музыкальном коктейле, где слышатся по нескольку тактов из Девятой симфонии, увертюры "Парсифаля", коронных арий оперных певцов и певиц, наконец из громкоговорителя звучит в целое танго, увлекая за собой пёструю вереницу танцевальных шлягеров. 

И вот стол и стулья сдвигаются в сторону, ковёр в вестибюле скатывается — и в образованном свободном пространстве начинаются танцы. Первыми на импровизированную домашнюю арену выходят атташе и Пепи, за ними — бачо Димитр и полненькая дама с пером в шляпке. Трое девушек танцуют по всем правилам танцевального искусства и всё же взаимно сталкиваются, обмениваясь "пардонами", а самым неуклюжим оказывается агроном, который движется как танк и постоянно давит ноги своей жене.

В это время люди поумереннее сидят за краем стола и кончают закуски, а отец Бебы раздаёт всем по тонкой брошюре, собственное сочинение с тревожным заголовком "Почему мы проиграли войну".

— Есть у меня эта книжка. Вы мне дали её в прошлом году, — говорит генерал при подношении ценного дара.

— Ничего, ничего, господин генерал, возьмите второй экземпляр! — настаивает щедрый автор, почти насилом пихая в генеральские руки премудрую брошюрку.

Далеко за полночь веселье благополучно завершается. Первыми ускользают молодожёны. Они заявляют, что устали, наскоро прощаются со всеми и направляются в свой будущий дом на улице Майского букета, восьмой номер, сиречь в квартиру Буби. Хоть гостям неприятно совершенно естественное завершение торжества, они посматривают на свои часы, одеваются и по одному уходят. Власаки Топлийски и агроном со своими жёнами образуют нагруженную свадебными дарами счастливую четвёрку и уходят вместе. Не менее счастлив атташе, которому вменяется приятная обязанность доставить Пепи домой.

Родители Буби остаются спать у своих гостеприимных сватов. Неудобно, знаете ли, смущать молодожёнов в брачную ночь.

Старый учитель извиняется за беспокойство.

— Прошу тебя, сват, — успокаивает его отец Бебы, — не говори мне такие вещи! Вы со сватьей ляжете на наши кровати, а мы с женой устроимся на кушетке и миндере (пристенная лавка, — прим. перев.)!

— Нет, лучше мы поспим на кушетке и миндере, а вы устроитесь в спальне! — возражает учитель.

— Да ну, как же вам спать на кушетке и миндере? Куда это годится? — препирается хозяин и хлопает дорогого гостя по плечу.

— Почему нет? — упорствует сват. — Если вы желаете доставить нам удовольствие, извильте спать на кушетке и миндере!

Поговорив о том же тем же образом ещё полчаса, они начинают неудержимо зевать друг другу в лицо — и старый учитель с его женой наконец уступают галантности хозяев, и отправляются ночевать в спальню.

Окна квартиры на четвёртом этаже скоро гаснут в ночи и высокий кооперативный дом засыпает глубоким сном.

Вдалеке вижу я, братья мои, как литературный критик строит кислую мину и сердится, поскольку автор уделил столь много места свадьбе двоих героев. Ничего, пусть он сердится. Таково его ремесло. Ведь, правду скажем, с точки зрения литературной геометрии ропот критика оправдан: каждое произведение состоит из вступления, изложения и заключения. Нельзя так уж произвольно описывать разные свадьбы и занимать воображение читателя совершенно обыденными людьми, пока главные герои постоянно ждут твоего пера и представления их во всевозможых ракурсах и ситуациях. Что за нахальство, в самом деле? Где тут алхимия любви? Что за тянучие сказки ты, господин автор, выдаёшь нам за изысканное повествование?

От такого упрёка, естественно, автор должен защититься. Прежде всего, скажет он, алхимия без свадьбы невозможна. Более того, свадьба, так сказать, — важнейший процессалхимизации людей. Она осуществляет помешательство жизни влюблённых, будучи чем-то вроде легендарной панацеи, при помощи которой стародавние алхимики превращали олово в золото. Но если тогдашняя алхимия преобразовывала неблагородные металлы в благородные, то алхимия любви обеспечивает совершенно обратный процесс: после свадьбы благородные влюблённые становятся неблагородными. 

Впрочем, лучше всего нам рассказывать простенько и так напрямик достичь самой правды.

Есть одна пословица, которая гласит: каждое чудо на три дня. Так и наши герои быстро свыклись с новым своим супружеским статусом, худо бедно протянули свой медовый месяц, изредка ссорясь и поругиваясь — и вдруг оказались по пояс в мутной канаве пустого житейского существования. Так и зажили они на улице Майского букета в одноэтажном домике старого учителя. По праздникам Буби и Беба ходят на прогулки как провинциалы, жаждущие поглазеть на дворец, посещают именины родителей, на заговение носят своим кумовьям пару апельсинов, а на Пасху — кутью и крашенки, посещают раз в месяц ресторан, где они кушают кебабы, или ходят в кино посмотреть на Грейс Мур — и всё это происходит как-то машинально, глупо и в то же время преднамеренно так, что приобретает значение событий в серой жизни брачной пары. 

Домик, в котором живут молодые супруги, состоит из трёх комнат. В одной находится их знаменитая английская спальня, в другой — спальня свёкра и свекрови, а третья комната — кабинет старого учителя, переступать чей порог он не позволяет никому. Целыми днями он сиживает в тапках в этой третьей комнате, где мастерит какую-то рельефную карту Болгарии, и только вечером обувается в старомодные ботинки с ластиком и ненадолго заходит в квартальную корчму выпить ракии, увидеться с друзьями и сообразить, что вообще происходит в мире.

 
А свекровь неустанно шастает с раннего утра до позднего вечера по всему дому и всё о чём-то бурчит: то уголь кончился, то трубы закопчены, то дети забрались в сад и обобрали яблоню, то, наконец, соседская кошка забралась в курятник и украла два цыплёнка у квочки. Конечно, сноха не сидит сложив руки. Она ходит следом за своей свекровью, успокаивает её, зовёт её мамой, но старая женщина немного нервная —постоянно хмурится и уличает свою помощницу в нерасторопности.

Так проходят недели и месяцы, и молодой супруг с каждым днём сильнее утопает в долгах, поскольку зарплаты ему не хватает, а родители записывают в тетрадь расходы на питание и делят их поровну. Хороший счёт — добрая дружба, как говорится. И так наступает неминучее время, когда счёт портится и добрые друзья начинают враждовать.

— Так дело не пойдёт! — однажды вечером заявляет молодой семье старый учитель. — Вы уже два месяца не вносите ни стотинки на питание. Мало того, что вы ничего не платите за жильё, вы и питаетесь бесплатно. Итак, в субботу жду ваших денег. Будь я миллионером, ничего не сказал бы вам, но пенсионер не способен питать четыре рта!

— Стыдно тебе, папа, так говорить, — краснея от смущения, отвечает отцу сын, — Подожди немного, пока я выберусь из долгов. Войди ты наконец в моё положение!

— Разве ты, господинчик, входишь в моё положение? — взрывается отец. — Тебя интересует, как я поззаю перед бакалейщиком и уговариваю хлебопёка? Ты посмотри на него! Мне стыдно требовать с него деньги на питание?! Стыдно тебе! Без денег лучше не жениться.

Последние слова старого учтителя жестоко рубят сердце снохи и оставляют неизлечимую рану. Не выслушав до конца спор отца и сына, она молча встаёт и уходит в свою спальню, бросается на кровать и долго трясётся в горьком и неудержимом плаче.

С того дня наши герои начинают питаться отдельно и живут в доме свёкра как чужие. Они покупают себе хлебушек, брынзу и маслинки, закрываются в спальне и с героическим терпением сносят бедность и лишения. Бывает, свекровь смилостивится и старается подбросить им гостинчик, но в таком случае сноха свирепо рычит и забрасывает приманку в какой-нибудь угол вестибюля, довольная и гордая тем, что презрела искушение.

— Ну хоть ты не нервничай! — скрипя зубами, смотрит из-под лоба на неё супруг.

— Извини, дружок! — шипит ему супруга, кривя губы и строя презрительную гримасу. — Если у тебя нет ни капли честолюбия, можешь подобрать приманку и съесть её!

Как следовало ожидать, полковничек запаса и его жена скоро вынюхивают испорченные отношения между молодыми и стариками и вмешиваются чтобы сгладить недоразумение. Но их вмешательство не вносит желанного умиротворения, напротив, усложняет положение и заваривает такую кашу, что в конце концов сами сваты и сватьи хватают бьют горшки.

— Хорошо, сват, добро, — уступает старый учитель. — Если ты считаешь, что деньги — не самое главное на этом свете, то забирай к себе молодых и корми их! Насколько они мои дети, настолько твои!

— Да заберу я их, почему мне их не забрать?! — растерянно отвечает ему полковничек запаса и робко моргает. — Я могу их приютить, не в этом дело! За вас мне стыдно! Ещё люди скажут, мол, смотри, прогнали их свёкор и свекровь, значит, были что-то неладное меж ними! Окажетесь вы плохими, ты понимаешь?

— Ну да, как издалека узнают нас люди, так шляпы снимут! — самодовольно заявляет свекровь. — Вы бережёте именно свою репутацию. Вы посадили свою дочь нам на шею, умыли руки, а теперь пришли учить нас!

— Никто не навязывал вам наши дочь! — внезапно скалится женщина с золотыми челюстями. — Не заверти ваш сын ей голову, она бы теперь ездила на автомобиле, была дамой из высшего общества! Сколько врачей и инженеров сватались за неё, а она — нет, хочу, говорить, по любви выйти замуж! Вот тебе и любовь, помни пока жива!

— Да-да, знаем мы ваших врачей и инженеров! — злорадно продолжает свекровь. — Они на бесприданницах не женятся! Только такие дураки как наш сын способны на такую глупость!

После этого словесного поединка без победителей семьи Омайниковых и Потайниковых остаются непримиримыми врагами. А было время, когда они уважали друг друга и прислушивались к мнению другого, когда на ночь глядя любезно уступали друг другу кушетку и миндер. Чёрт побери, но что-то нехорошее впутано в человеческие отношения! И все они вокруг денег вертятся — любовь и ненависть, рождение и смерть. Веется волоконо это как чёрный ангел по земле, коронует и свергает царей, устраивает войны и революции, делает людей христианами и антихристами, создаёт науки и религии, коварно проникает в совесть и колеблет её, взбирается даже на ложе влюблённых и до последней капли высасывает их любовь.

Неудобно мне вам это рассказывать, братья мои, но такова, к сожалению, правда. Может быть, где-то на других планетах и существует совершенно отличная от нашей жизнь — дай Бог. Вот умрём мы, чтобы зажить иначе — и отправимся туда, где не платят ни за что ни стотинки. Но покуда живы мы здесь, пока топчем эту грешную землю, надо нам в карманах деньгу иметь, иначе мы пропали. Разве старый учитель не сказал своему свату, что пусть забирает к себе молодых, если он считает, будто деньги — не самое главное на этом свете?

Но хитрого полковничка запаса не просто обвести вокруг пальца. Поначалу он для вида соглашается приютить молодых супругов и кормить их, но затем он пятится и философствует, что приймаком быть обидно, что жизнь это борьба, в которой каждому надо достойно участвовать, и так далее. Мошенник, он на словах развивает подобные теории, а сам стоит в стороне от жизненной борьбы и греется припасёнными двумястами тысяч левов, которые держит как долгосрочный вклад в банке.

Но комедия на этом не кончается. На сцену этого интимного домашнего театра выходят ещё многие — ехидная толпа маловажных артистов, желающих любой ценой принять участие в игре, пусть и в не слишком благодарнях ролях. Это близкие и дальние родственники обеих семей, это друзья и знакомые, которые начинают шушукаться и разнсить слухи о том, что сказал он, что ответила она, что свекровь и как тёща. Злоязычие всех этих доброжелателей с такой силой раздувает ненависть между сватами, что и молоды супруги начитают злиться друг на дружку — кровь водой не станет.

Часы тянутся как дни, а дни как годы — и серость сгущается. Где та флейка, которой супруг некогда хотел услащать тихие вечера брачной жизни? Где радость супруги, которая спешила создать семью, узаконить связь со своим любимым и смазивать мух с его лица, когда он спит?

Обелзверившиеся, озлобленные и всё ещё как-то смешно гордые в своей немоте и в закатной своей любви, одним дождливым утром наши герои грузят свой багаж на телегу и навсегда покидают маленький домик на улице Майского букета. Телега качается и трясёт английскую мебель, в стороне позванивает чугунок, а супруг идёт как за катафалком, осторожно неся горшок с фикусом.

И этим тоскливым изгнанием двоих супругов, которые мечтали о служанках, кухарках и о собственной квартире, и которые теперь плетутся куда-то на другой конец города, кончается сказка о любви. Беба и Буби уже мертвы. Новые люди с оловянными сердцами следуют за телегой с пожитками.

Он прошлого остался только свадебный портрет со лживыми улыбками.

Светослав Минков
перевод с болгарского Терджимана Кырымлы

* * *

  • 13.08.12, 00:03
Die Heide-Touristen

Sie liegen wie gemaeht im Heidekraut.
In ihren Koepfen stecken kurze Pfeifen.
Rauch quillt. Verweht. — Ein harter Mittag blaut.
Licht glueht herab in breiten Strahlenstreifen.

Einer sitzt wach mit vorgestrecktem Haupt.
In seiner Hand blinkt eine Mandoline.
Sein Blick stoesst vor, dass er der Landschaft raubt
Ein braunes Lied, das seiner Sehnsucht diene.

Um ihn die Schlaefer traeumen von der Stadt.
Der Traum warf sie zurueck in ihre Zinnen,
Ins Truebe, das sie sonst umduestert hat.
Die helle Heide sank von ihren Sinnen.

Doch jeder hat sein Maedchen dort. Das brennt
Jetzt roetlich auf in ihren mueden Hirnen.
Und der, der einsam wacht und sieht, erkennt
Das kleine Licht auf ihren braunen Stirnen.

Und stark in gelbe Ferne spaeht er wieder.
Schwuel wogt sein Blut und truebt ihm sein Gesicht. —
Hell auf den Hoehen stehen viele Lieder,
Doch er ist sehnsuchtsblind und sieht sie nicht.

Die Mandoline blinkt auf seinen Knien.
Noch stumm und wartend, da die andern wachen.
Und langsam folgt er, als sie weiterziehn.
Und sonderbar toent ihm ihr gutes Lachen.

Ernst Wilhelm Lotz



Туристы

Они лежат, как скошены, в траве.
Из ртов торчат короткие их трубки.
Голуб сугубый полдень. Дым. Разве...
Межуют тучи полем жарева нарубки.

Один уселся, голову задрав.
В его руке блистает мандолина.
Орлиный взгляд пейзажу кажет нрав
тоскливого, но варварского гимна.

Вокруг сновидцы видят город свой.
Их сон метёт под городские стены,
где тень свежа, ведь жажда — непокой.
Ум на пригреве ищет перемены.

У каждого там девушка. Она
усталые мозги их прижигает.
А тот, кто одинок, не зная сна,
звезде на варварском челе внимает.

Он в даль златую снова тужит бровь.
Вскипает кровь, мрача лицо в обиде.
Светла на горном кряже песен новь.
Но он от страсти слеп и их не видит.

Он к чреслам жмёт блестящий инструмент
и немо ждёт, пока дружина встанет,
и вслед плетётся им, не песне, нет,
И смех их добрый одиночке странен.

Эрнст Вильгельм Лотц
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

* * *

  • 12.08.12, 12:33
Музыка

В Вогезах звучал ветер вечерний.
Я ходил летними улицами Страсбурга.
Из лесу музыка веяла над крышами —
пламенея, дрожали фронтоны
и чистый цинк кровли.

А в Мюнстере был воздух из пурпура.
Сюда на крыльях веста долетевшая
песня красных, очарованных лесов
здесь опускалась, где в камне жила музыка.

Вы, могучие леса вековых кряжей
и скал, грубо зазубренных, вечереющие сёла
так глубоко утонувшие в токе красного тумана,
и ароматы дыхания ветра.

И такой сластью полнилась игра ветра,
что я, внемлющий отзвукам
здесь, в пёстрых кружениях города,
шагал лишь под соснами, по-лесному шаткими,
видел лишь горящие кущи и светляков,
а впереди — уходящую этакую девушку,
словно из росы сложенную.

А вдали — свет, мой дом, где мне предстоял
праздник летней любви с красным вином
и лёгким качанием скрипки.

Да, твои губы так пахли живицей
и мокрым зельем, пастбищем оленя.
Да, ты была сладка и хмельна как песня
с порыжевших лесистых гор,
дрожавшая в моих жилах!
   
Эрнст Вильгельм Лотц
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы



Musik

Im Wasgenwald toente der Abendwind.
Ich ging in Strassburgs Sommerstrassen.
Vom Wasgenwald wehte Musik ueber Daechern,
dass alle die Giebel und blanken Zinken
ergluehend zitterten.

Ums Muenster aber war die Luft von Purpur.
Hier, auf den Fluegeln des Westes heruebergekommen,
hier sank das Lied der rot erstaunten Waelder
herab, hier wo Musik in Steinen wohnt.

Ihr grossen Waelder mit den alten Staemmen
und Felsen, rauh gezackt, daemmernde Doerfer,
so tief versenkt in roter Nebel Flut,
und Wohlgerueche, die der Abend atmet.

Also voll Suesse war das Spiel der Luefte,
dass ich, nachlauschend dem Verklungenen,
hier mitten im bunten Kreisen der Stadt,
nur unter Tannen schritt, die waldig wogten,
nur Buesche gluehen sah und Johanniswuermer,
und vor mir, der ich folgte, solch ein Maedchen,
das wie aus Tau gebaut war.

Und fern ein Licht, mein Haus, darin ich feiern wuerde
ein Fest der Sommerliebe bei rotem Wein
und leisem Geigenstreichen.

Ja deine Lippen dufteten so nach Harz
und feuchten Graesern, die ein Reh zerknickt.
Ja du warst suess und berauschend wie das Lied,
das von den rot geschauten Bergen vorhin
in meine Adern gezittert ist.

Ernst Wilhelm Lotz

* * *

  • 12.08.12, 00:10

В жёлтых бухтах

Мы в жёлтых бухтах всасывали далей
помои-ветры, знавшие столицы,
где похоть спела, тронута безумьем.
Мы против волн плыли на трясовице
пекли тела под солнцем на сосцах
казнимой летом жар-лесной пантеры. 
Змеи гремучей голь и грязь в колечках
вертелась бедно вслед нам, проходящим.
И в сонных сёлах похоть клокотала.
И тёплый, сытый ветер тёрся в пальмах.

Я видел, ты бела от сна...
И покидал тебя с отливом, вышний
от крови гордой, сытой от атак:
"О, вихрь ночей, меня влачивший кровно
к с(м)елянкам распускавшим пояса."—
"Любовь-огонь! Поток чудесных тайн!
Страна во сне! Юга! О лето-мука!"

Эрнст Вильгельм Лотц
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы


In gelben Buchten

In gelben Buchten sogen wir der Fernen
Verspuelte Luefte, die von Staedten wissen,
Wo Lueste gruenen, angeruehrt von Wahnsinn.
Wir schwammen auf dem Fieberschiff stromauf
Und sonnten unsre Leiber an dem Buhlen
Waldheisser Panther, die der Sommer quaelt.
Der Klapperschlange nacktes Schlammgeringel
Wand sich verstoert, als wir vorueberkamen,
Und in verschlafnen Doerfern gurgelte die Lust.
Ein warmer, satter Wind strich durch die Palmen. —

Ich sah dich weiss von Schlaf.
Und als ich von dir ebbte, hoch erhoben
Von meinem stolzen, satt gestuermten Blut:
O Sturm der Naechte, der mich Blut-waerts zog
Zu kuehnen, die entdeckten Laenderguerteln:
O schwuel Geliebte! Strom der Geheimnisse!
Verschlafenes Land! Im Sueden! O Sommer-Qual!

Ernst Wilhelm Lotz

* * *

  • 11.08.12, 10:34

Парящий

Cебя взрывают ночи городские,
мы в клочья их бедовым, жарким светом;
растрёпы нервы наши никакие
в булыжном ветре с ездовым приветом.

В кофейнях речи розгами хлестали
нам в лоб и по лбу, юно жаря кровь.
Мы, отгорев, дотленья возжелали:
опасна горячительная новь.

Парим без дела мы, минуя сутки,
где на пригревах девицам речём,
лелем зря останки незабудки
любви, что соль земли и нипочём.

Мы дням себя вручили без остатка,
дрейфуя простодушно на ветру,
и верим, что парим в игре припадка
туда, где тёплым браво ко двору.

Эрнст Вильгельм Лотц
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы



Der Schwebende

Die Naechte explodieren in den Staedten,
Wir sind zerfetzt vom wilden, heissen Licht,
Und unsre Nerven flattern, irre Faeden,
Im Pflasterwind, der aus den Raedern bricht.

In Kaffeehaeusern brannten jaehe Stimmen
Auf unsre Stirn und heizten jung das Blut,
Wir flammten schon. Und suchen leise zu verglimmen,
Weil wir noch furchtsam sind vor eigner Glut.

Wir schweben muessig durch die Tageszeiten,
An hellen Ecken sprechen wir die Maedchen an.
Wir fuehlen noch zu viel die greisen Koestlichkeiten
Der Liebe, die man leicht bezahlen kann.

Wir haben uns dem Tage uebergeben
Und treiben arglos spielend vor dem Wind,
Wir sind sehr sicher, dorthin zu entschweben,
Wo man uns braucht, wenn wir geworden sind.

Ernst Wilhelm Lotz