хочу сюда!
 

ПРЕ мудрая

44 года, лев, познакомится с парнем в возрасте 45-58 лет

Заметки с меткой «рассказы»

Туфля на потолке. Родить, чтобы похоронить

До сих пор не понимаю, какая муха меня укусила, потому что раньше я никогда не позволял себе вступать в боевые действия с моей Кошкой. Нет, мы часто цапаемся, но играем по правилам - либо я ее гоняю, либо она меня и все не по-настоящему а так, до первой крови, что-ли, ну или не знаю, как объяснить - вот когда например дерешься или ругаешься с женой и понимаешь - "сейчас не выдержу и разобью тарелку или сломаю  телевизор", а потом на долю секунды задумываешься и вместо телевизора допустим только ломаешь стол или стул,.. или когда бьешь близкого человека, но заранее стараешься чтобы ударив со всей дури все-таки ничего не сломать, - примерно так мы с Чухой и воевали всегда. Чуха - это моя кошка и вчера мы впервые схлестнулись всерьез, потому что она нассала мне в единственные туфли, а туфли мне нужны чтобы ходить на работу. На работу нынче многие ходят, хотя многие и ездят, но все равно приходится носить туфли - это так положено, что-ли, хотя мне кажется, что ходить на работу - довольно глупое занятие, и куда более естественным мне представляется просто натуральный обмен знаниями и умениями - это ближе всего к природе и дает намного больше положительных эмоций.

Туфли мне пришлось вымыть под душем, тем более, что смеситель теперь у меня новый, польский с таким рычажочком и не нужно крутить всякие краны, достаточно просто нажать, причем нажимать можно даже носом, если заняты руки. Представляете, как здорово, если допустим у вас ревматоидный артрит и ваши пальцы не в состоянии крутить кран и из-за этого вы никогда не могли принять душ нужной температуры, а тут вдруг можно чем угодно нажимать и поворачивать. Носом, как я уже пробовал, подбородком, локтем, коленом. Мне кажется можно даже жопой или пенисом. Но это дело вкуса, главное, что можно принимать даже контрастный душ. Контрастный душ - это очень хорошая процедура, но вместо этого я вымыл под новым душем туфли и повесил сушиться на люстру, чтобы мне их до утра не обоссали снова. То что они утром будут мокрые меня не очень смущало, потому что мне все равно - мокро или сухо, и даже в двадцатиградусный мороз сразу после душа с мокрой головой выхожу на улицу и тогда очень красиво смотрятся сосульки на голове, потому что волосики у меня длинные, но очень тонкие и на морозном ветру мгновенно превращаются в хаотические сосульки как будто я дикобраз.

Я вымыл в душе туфли, повесил их на люстру и потом мне вдруг стало так обидно, что я стараюсь-стараюсь изо всех сил и люблю свою кошку как только и когда только могу, а она мне испортила единственные туфли. Хотя у меня есть еще и пластиковые галоши для огорода. А огорода у меня нет,зато в них удобно выносить мусор и ходить за пивом. Так вот в галоши она тоже написяла и так мне все это обидно стало и сразу накатило, что я ужасно разозлился на Кошку и полез под диван чтобы ее поймать и наказать, но из-за того, что я очень толстый и неуклюжий, под диван я не пролез и сделал Чухе - это такое имя у кошки, наверное, очень больно или просто затронул какие-то ее психические стороны. За это она очень сильно покусала мне руку, потом оттуда долго текла кровь, я ее отсасывал и сплевывал, хотя такое обычно делают  только когда укусит змея, а змей у меня дома нет. А когда я отсосал почти всю кровь из правой руки, там была гематома и укушенная рана, я почему-то сказал укушенная, хотя это и так понятно, но ведь могла быть допустим и просто рана, я ведь не смог пролезть под диван целиком, поэтому в точности утверждать, что меня покусали я не могу - вдруг Чуха использовала кокое-то орудие или ржавый ножик, - мне ведь это неизвестно, а факты любят точность, именно поэтому все пришлось замазывать йодом. А заодно намазал еще и левую коленку, потому что она болит из-за того, что теперь я толстый, а раньше много занимался спортом.

Наверное я очень плохой внутри человек если из-за такой глупости столько дел наворотил, я ругал себя за все, за то, что злился на свою любимую кошечку. Ведь ничего плохого не произошло, в конце-то концов. Мне, кстати, совершенно не нравятся, когда люди употребляют всяческие слова-паразиты и оборотики, типа "в конце-то концов" или "на самом-то деле". Но ведь на самом-то деле я вполне мог сходить на работу и в обоссаных туфлях. Хотя на работу ходить мне не нравится в принципе. Мне нравится помогать людям и очень обидно, что для такой простой вещи нужно соблюдать уйму ненужных формальностей и условностей. Типа поздравлений ко дню рождения начальника и соблюдения дресс-кода. Хотя про дресс-код я пожалуй загнул, потому что мои старые джинсы и рваная футболка уж точно не дресс код. И чего это я взъелся про дни рождения, интересно? Что-то подсознательное, наверное.

А потом я так запутался, когда про все это думал, что нечаянно уснул, а когда проснулся нужно было идти на работу. На работе день начался очень плохо, но сейчас я не хочу про это думать, потому что могу начать расстраиваться и пускать слезу - ведь эта беременная не виновата в том, что ее обманули в таком серьезном центре и теперь она будет рожать ребенка, которому вряд-ли смогут помочь и он скорее всего умрет на четвертый день или даже на восьмой. Впрочем, если уж выбирать, когда ребеночку умирать, то наверное лучше сразу, пока мама его не увидела и не приложили к груди.

Рука, куда меня покусала Чуха болит и опухла, но по сравнению с тем, что нужно вынашивать и рожать ребенка, который не выживет это не так уж и страшно.

Map

Входная дверь на Санорине и нелепая старушка.

Прежде чем начать: внизу текста будет гифка. Кому неинтересны буквы - можно сразу туда.

Входная дверь. Она такая тяжеленная, словно не просто железная, а вообще свинцовая, будто у нас тут не кабинет УЗИ, а рентген или даже адронный коллайдер. Какому идиоту пришло в голову дверь в кабинет делать весом чуть не в тонну? Дверь настолько достала паскудным скрипом, что даже глаз дергался, потому что этот скрип был нерегулярным, не поддающимся разумному объяснению и всегда возникал в самый неподходящий момент вроде когда уже почти проник мозгом внутрь сущего и начал строить в голове стереокартинку и вдруг - "ГЗЗЗДРГЗЗЗ, ВЬЕЕЕ"!

Вчера терпение кончилось, потому что сразу подумал - сколько же можно терпеть это ужасный звук, который сводит с ума не только меня, но и всех остальных, - впрочем, вполне возможно, что другие сходят с ума только в моем воображении, хотя и это не повод потакать Двери,- в конце-то концов, кто она такая, чтобы так портить нам жизнь? Так думал я и специальным хирургическим пинцетом раскурочивал пузырек от Санорина. Санорин тут тоже ни при чем - это просто капли от насморка, которые давно закончились, но пузырек от них настолько удобный, что я его не выбросил. Не люблю выбрасывать то, что может пригодится. Ну как например этот пузырек. Еще у меня есть машина, несмотря на то, её довольно редко пользуют, внутри неё есть машинное масло. Однажды я спас целый компьютерный офис только потому, что внутри было масло и щупом для масла удалось его немного достать и смазать все вентиляторы. Но это давно, а вчера я набрал шприцем (у меня много шприцев, не потому что я наркоман, а потому что доктор) машинного масла в пузырек от Санорина. Какого хрена дался мне этот Санорин - это вообще далеко не самые лучшие капли, просто хорошая баночка. Или пузырек? Наверное, правильно говорить пузырек, но вполне возможно что и флакончик.

Сегодня я смазал дверные петли из пузырька от насморочных капель и дверь наконец-то перестала скрипеть.

Как здорово, подумал я, - так редко бывает, что очень долго что-то хочешь,а потом бац и сделал. Это как в кино почти, как Сталоне или может быть как человек-паук, - я не смотрел про человека-паука, но мне кажется, что он примерно также действовал, сначала долго думал а потом - бац и в сети. Мне не хотелось бы разочаровываться, хотя возможно я и не прав.

...Свежесмазанная дверь открылась бесшумно и в кабинет просочилась маленькая старушка. Очень худенькая и ужасно нелепая. Я часто думаю, почему нелепые люди такие привлекательные? - может потому, что именно они не зажаты всякими штампами типа сами знаете каких (одеваться надо по сезону, в носу ковыряться нельзя, не сутуль спину), но это если ты не сам такой же придурок. Мне нравятся нелепые люди, они гораздо ближе к природе, как мне кажется. Нелепый человечек не будет гордиться тем, чем гордятся обыкновенные,- мне это совершенно понятно, но не знаю откуда во мне эта уверенность.

Нелепая старушка не имела направления на УЗИ и вообще никакого разумного объяснения, почему она пришла обследовать внутренности. Мы долго препирались, но под конец беседы она сдалась и заявила, что не желает ударить в грязь лицом перед подругой. Не уверен, что она употребила именно такой термин, но прозвучало это именно так, а дело в том, что недавно в гости к ней приходила подружка-старушка и хвасталась, что делала у нас очень полное УЗИ и теперь совершенно счастлива и помереть не жалко. Только поэтому и чтобы не отстать от нее в счастливых намерениях наша бабуля и явилась.

Когда подробности ее визита прояснились настолько, что удалось войти в более тесный вербальный и тактильный контакт, она вдруг доверительным шепотом сказала - ой, а у вас чайник кипит, давайте я выключу? Не сразу получилось понять, потому что мои мысли были далеко в стороне от происходящего, я раздумывал про старушечьи радости, про зависть к здоровой печенке и другие перверзии бытовых прелестей. Лишь проследив взглядом по направлению туда, куда нелепая старушка направляла порыв помощи, я понял, что она имела в виду ультразвуковой увлажнитель. Почему я все время называл ее про себя нелепая старушка? Но и на и самом деле никогда и никому в голову не могло бы прийти такое сравнение, ведь как ни крути, но ультразвуковой увлажнитель со светодиодной подсветкой похож на что угодно,- но только не на чайник. Однако, как говорил один мой школьный друг: такое бывает только в жизни - и больше нигде.

Два совершенно мимолетных факта от нелепой старушки настолько перевернули мне мозг и наполнили смыслом не только сегодняшний день, но и вообще происходящее вокруг, что мне даже стало казаться, что жизнь может иметь смыл в отдельно взятой голове. Впрочем, в этом вопросе я вполне могу и ошибаться. Это как прыжок в неизвестность, что собственно ежедневно и происходит.


Map

Как Допплер мясокомбинат грабил. Или птицефабрику

Воодушевившись тем, что про похождения Допплера в Норвегии написана целая книга, я лег вчера спать навеселе. То-ли хрюки, то-ли пуки, то-ли нечто похожее на храпы сотрясали мое одинокое ложе звуками на манер "Йех-хо-хо, ули-пуки, с днем рождения Йоллупууки" и прочие бредовые состояния на манер хрен знает кого. Это преамбула.

Спал хорошо, да и сон прикольный.

Сразу хочу предупредить, что я к своим снам никакого отношения не имею - они мне просто снятся и на этом наши отношения заканчиваются.

Короче, дальше от первого лица или как получится, потому, как сон - это вам не повесть или рассказ. Тут все очень запутанно и передать эту путанность сюжета довольно сложно, потому как совершено другое измерение и время.

Короче, - придумали мы как, во-первых, прикольно и безнаказанно ограбить мясокомбинат (хотя, скорее всего, это была птицефабрика). Ну а про во-вторых узнаете чуть позже.

Разгар сна. Я с детской коляской хожу по периметру вокруг мясокомбината очень близко к забору, усиленно делая вид, что выгуливаю внучку. Периодически останавливаюсь и, наклонясь над коляской, громко кричу "Ой-ой-ой! Что тут нас?".

В это время жена, переодетая то-ли дояркой, то-ли санитарным врачом по поддельным документам находится на территории мясокомбината. Хотя, скорее всего, это была все-таки птицеферма, иначе не понятно, почему события пошли именно так, как пошли. Так вот - она типа проверяет кур и индюшек или просто подметает двор. Не это важно. Важна идея, ведь вынести через проходную птицу невозможно - рентген, томограф и прочие детектеры, не считая санитаров.

Схема такая - каждый раз, когда я останавливаю коляску и подаю голосовой сигнал, она, ориентируясь по звуку, через забор лоцирует мое расположение и быстрым незаметным броском перекидывает мне птичку. В свою очередь я, делая вид, что качаю внучку, ловким движением подставляю коляску под падающую птичку, натренированным движением сворачиваю ей шею, заботливо укрываю пледом и продолжаю прогулку.

Когда набралась полная коляска птицы прогулка была окончена. Дома птичек мы выпотрошили, отделили мясо, а кости, шкуру и требуху сложили в мешок и снова поехали на мясокомбинат (или на птицефабрику).

Тут уже начинается во-вторых. Директор мясокомбината - наш знакомый и очень противный чувак. Следующим ходом в нашу задачу входило ловко его обдурить, когда обнаружится пропажа целого центнера птичек и сделать ему западло.

Примерно таким же способом, как добывали птичек, мы вернули их останки на территорию птицефермы. Или мясокомбината - тут у меня до сих пор сомнения. Потом вызвали журналистов и проверяющих. А сами под видом праздных зевак прогуливаемся неподалеку. Кипиш поднялся страшный - как пропали птички, где, кто, поймать, есть ли свидетели?

-Спокуха, говорим мы директору. - Мы свидетели. Это ваш пьяный завгар на своем Москвиче по территории гонял и куриц всех раздавил.

Тут вообще ступор наступил, извините за тавтологию. Идиоты, кричит директор. Какой еще Москвич, какой еще завгар. Это Ваша теория совершенно фантастическая и я в нее верить отказываюсь.

- Дело ваше, - говорим мы с женой невозмутимо. Если Вам не нравится вариант с ДТП, у нас, как свидетелей произошедшего, есть и другое, ГОРАЗДО более достоверное объяснение. На территорию упал метеорит и придавил всех Ваших любопытных кур, которые столпились в кучу и задрав голову глазели, что это там летит со свистом.

С директором совсем плохо стало - весь покраснел и с носа начал пот струиться. И с ушей тоже. Слюной брызжет (а ведь пресса все еще тут, камеры включены):- Клевета! В наших краях метеоритов отродясь не было!... и всякие другие слова нехорошие.

А дело в том, что мы все эти куриные косточки, шкурки и потроха свалили в одно место и заранее договорились с Коляном-экскаваторщиком. Он в ковше полутонный валун притащил и через забор его в аккурат на эти останки и вывалил.

Вот к этому валуну мы и подвели директора, журналюг и телевидение.

Короче. Вот так в моем сне мы прославились как очевидцы падения метеорита на птицефабрику, отомстили директору и приобрели около центнера замечательной птичьей халявы.

Когда проснулся долго думал - читать мне очередную книжку про Допплера или лучше свою написать. Пока не решил.

Книга тут - http://lib.aldebaran.ru/author/lu_yerlend/lu_yerlend_doppler/ 
Отдельное 
спасибо юзерше Laptusha за подсунутую вовремя книгу.


Map

Как сотворили кошку

3518263_g3 (648x484, 169Kb)

***

Однажды, теплым весенним утром, Господь проснулся излишне рано.
Он встал, встряхнулся, повел боками, нектара выпил Он из-под крана,
Потом умылся (да-да, нектаром) и в форточку посмотрел немножко.
Затем вздохнул и пошел работать: сегодня нужно придумать кошку.
Вчера был заяц. Отличный заяц! Вот этим зайцем Он был доволен:
Такие уши, такая попа, и нос — улыбчивый поневоле.
А в прошлый раз был, конечно, ежик. Куда ж без ежиков в мире этом.
Но кошка — это в разы сложнее. Не просто зверь, а мечта поэта.
Она должна быть пушистой, мягкой, с когтями — когти ей пригодятся,
Она должна работать урчалкой и на полу вверх собой валяться.

Далее

Когда дерьмо под градусом не лезет наружу. Если можешь - не пиши

Нет настроения что-то писать. Как там Писатель в Сталкере говорил? "Какой из меня, к черту, писатель, если я ненавижу писать. Если для меня это мука, болезненное, постыдное занятие, что-то вроде выдавливания геморроя. Ведь я раньше думал, что от моих книг кто-то становится лучше."

Ну до книги руки пока не дошли, а только до уютненького бложика, будь он неладен. И тем не менее. Вот кому это все нахер нужно? Ну уж точно не тем, кто будет это читать. Неужели мне?

Совсем другое дело, если бы этим на жизнь зарабатывать. Хотя это я как раз люто презираю. Для профессиональных писателей приговор один - пиздуны и бездельники. Исключения бывают, но как известно только подтверждают правила. Как известно, если можешь не писать - не пиши.

Короче - никчемное это дело выдавливать из себя что-то против воли. Смотрел сегодня интервью с дьяконом Андреем Кураевым. Очень интересный человек, но и он ничего нового в мою теорию мира не привнес. Понравилось про то, как они бухали в семинарии и чем это отличается от попоек в институте. Из пьяных семинаристов дерьмо наружу не лезет ни под каким градусом. Хорошо сказал.

Никак не соберусь написать рассказ про канатоходцев, который приснился не так давно. Совершенно удивительный сюжет, но жена не разрешает мне сидеть у компьютера дольше двадцати минут, а за двадцать минут я никак не успеваю.

Map

Гондон и Гедеон. Слон в колесе, Даша и гороскоп.

Совершенно не претендуя на славу современного продетского писателя alex_aka_jj, он же "Слон в колесе", прославившемся в ЖЖ и других вконактах как биограф Даши, тоже имею что сказать по поводу одноименных девочек.

Была сегодня Даша 6-ти лет отроду. Смотреть ей надо было печенку с йогуртом и еще сердце. Почему образовался именно такой ассортимент мне неведомо, но честь мундира превыше всего. Посмотрели и ливер ейный с йогуртом (и до и после) и пламенный детский мотор. Проблем нет, давай до свидания. Но Даша оказалась совершенно удивительной девочкой, впрочем как и все девочки ее возраста. Хотя я бы не стал обижать и мальчиков, но поскольку сегодня про Дашу, то извините, глубокоуважаемый Слон. Хотя... Алексей Березин и моя Даша?..

Гондон и Гедеон, а? Тьфу, блин, - где он и где она? Опять очепятался. Вот ведь неизлечимая болезнь с самого раннего возраста. По стописят раз надо перечитывать тексты и то могу пропустить перепутанные буквы и опечатки. Хотя эту, пожалуй, оставлю в назидание потомкам.

Дашка на протяжении всего приема была очень спокойной и с двумя неизменными косичками, что придавало процессу раритетную стабильность и ощущение сюрреализма. Но, несмотря на то, что дружба с Дашей образовалась практически мгновенно, про своё категорическое неприятие щекотки она заявила сразу и вполне безапеляционно. Или соврала или проверяла на вшивость. Все мои попытки расщекотать или удивить ее путем смазывания голого пуза и груди* холодным и липким гелем потерпели фиаско. Не девочка - кремень.  

Вот есть же родители, которые умеют нормально воспитывать детей! Ну не могу понять, что же такого особенного надо делать с ребятенком, чтобы он уже с порога начинал орать благим матом и биться в конвульсиях, как это происходит в 98% случаев. Даже находясь вне зоны тактильного контакта.

Кстати, Дашка оказалась по гороскопу Девой и тигром. Странное сочетание, но ее мама говорит, что ведет Даша себя как абсолютная блондинка. Даже волосы нельзя ни на сантиметр подстричь - буду некрасивой и не трожь!

За хорошее поведение подарил ей очень раритетную 3D-картинку ледникового периода. Но даже тут она была выше этого. Не глядя молча сунула в карман. Даже спасибо не сказала. Вот ведь характер. А вы говорите, что человека можно перевоспитать. Дашкина мама потом плакалась - не могу справится совсем, она сильнее меня.

И это - в шесть лет. А я всегда говорил, что после пяти лет человек уже сформирован полностью и абсолютно. И ничто не сможет его изменить.Направить туда или сюда - возможно. Изменить - нет.

*(детской порнографии тут нет - грудь в данном контексте - анатомическое понятие)

Картинка для равновесия. Раз в заметке есть намек на детскую порнографию, то в картинке должен быть намек и на наркоманию. Жывотных.


Map

Итересный рассказ

Сколько о себе ни рассказывай,все равно о тебе расскажут интереснее

Каждый пятый пидорас примерял противогаз. Кратковременная память

Вот интересно, откуда вылазят воспоминания? Почему можно всю жизнь помнить, как в третьем классе я бросился защищать Ирку Либик (с печальным для себя исходом) или, наоброт, - против нее же в пятом классе рисовать стенгазету и варить заварной крем у меня дома вместе со Скворчихой? Скворчиха - это Таня Скворцова, они потом поженились с Витькой Мищенко и это вторая супружеская пара из нашего класса, до сих пор живущая вместе. Первая - мы. Или вторая? Память стала вести себя странно.

Какие есть у памяти критерии, что оставлять на потом, а что нет? Думаю, что абсолютно каждый человек испытывал как минимум удивление или даже раздражение от того, что другой не помнит кто тогда разбил банку икры, и что на самом деле он был не при чем. Или как можно было не заметить в чем одета Оксана. Его (или её) бесит даже не то, что другой не помнит, кто разбил банку икры или в чем одета Оксана, а то, что он вообще не понимает о чем идет речь. 

Кстати, правильно говорить - "во что была одета Оксана", или "что было надето на Оксане". Тут много нюансов - сама одевалась или нет? Велик могучим русский языка.

Но вернемся к сути. Вопрошающему кажется, что его просто разыгрывают своим непониманием. 

Он отказывается понимать, что память другого человека просто вычеркнула этот факт. И не просто так, а потому что.

Г.Эббингаус в 1885 году впервые установил, что случайные последовательности цифр, букв, символов после однократного прочтения или прослушивания можно воспроизвести без ошибок в строго ограниченном количестве единиц запомненного. Память, обеспечивающая удержание и воспроизведение такой информации, получила название кратковременной. У подавляющего большинства людей ее объем равняется примерно семи единицам запомненного (плюс минус два). Разведчики и специально тренированные не в счет. Хранение информации в кратковременной памяти длится от секунд до минут.

Но вот кто решает - какие семь событий сохранить на несколько минут\секунд в кратковременной памяти? Это раз, как говорится. Потом ведь включается другой механизм - долговременая память. Это уже вообще непонятно как и где. И два, кстати. Говорят, что во сне. 

На самом деле - когда и где идет дефрагментация диска, очистка корзины и прочие нюансы поддержания своих мозгов в состоянии боеготовности - загадка. 

Ближе. Еще ближе. 

Сегодня снова читал Познера, хотя и вынужденно. У жены под утро разыгралась ужасная мигрень и после того, как мне удалось накормить ее толченной смесью из кетанова и пикамилона, я был вынужден несколько часов абсолютно неподвижно и бесшумно сидеть, пока не пройдет приступ. И что мне оставалось, кроме как читать? Я даже не мог лечь спать, ибо непроизвольно бы заскрипел. Или захрапел. Или бы просто пошевелился. 

В общем, думать - это хорошо, как и сомневаться.

Когда жене стало чуть легче, я быстренько сделал разминку, сбегал в душ и, намазав подмышки патентованным средством от вонючести, пошел выгуливать жену. Во-первых, нужно было выбросить мусор, во-вторых, она очень хотела на воздух. Ну и в-пятых, дома кончилось пиво.

Кстати, про тех, кто в-пятых. Пока был в душе, в голову пришли такие строки. Причем - непроизвольно.

Каждый пятый извращенец -
по статистике - чеченец.
Каждый пятый пидорас - 
примерял противогаз.

Это все Познер, гад. Растревожил что-то тонкое и по-настоящему больное. До сих пор ни один человек не пробуждал во мне столько противоречивых чувств, сука блин. 

И все-таки, вернусь к подмышкам и прогулке. Кому какое собачье дело что в нулевую температуру я гуляю в майке без рукавов? Какого хера останавливаться проезжающим машинам и тыкать в меня пальцами через запотевшее стекло?

Оно Вас как-то трогает? Езжайте себе дальше в своих тулупах и вязанных шапках.

Во времена борьбы с антисемитизмом (это я у Познера прочел) было принято на остановках говорить вместо "поджидаю трамвай" - "подъевреиваю трамвай". 

Вот и я типа того. Сам по себе и нефиг. И нафиг.


Map

Сон Макара.(2)

IV


      Он лежал на постели. Голова у него горела. Внутри жгло, точно огнем. По жилам разливалась крепкая смесь водки и табачного настоя. По лицу текли холодные струйки талого снега; такие же струйки стекали и по спине.    Старуха думала, что он спит. Но он не спал. Из головы у него не шла лисица. Он успел вполне убедиться, что она попала в ловушку; он даже знал, в которую именно. Он ее видел, - видел, как она, прищемленная тяжелой плахой, роет снег когтями и старается вырваться. Лучи луны, продираясь сквозь чащу, играли на золотой шерсти. Глаза зверя сверкали ему навстречу.    Он не выдержал и, встав с постели, направился к своему верному лысанке, чтобы ехать в тайгу.    Что это? Неужели сильные руки старухи схватили за воротник его соны, и он опять брошен на постель?    Нет, вот он уже за слободою. Полозья ровно поскрипывают по крепкому снегу. Чалган остался сзади. Сзади несется торжественный гул церковного колокола, а над темною чертой горизонта на светлом небе мелькают черными силуэтами вереницы якутских всадников, в высоких, остроконечных шапках. Якуты спешат в церковь.    Между тем, луна опустилась, а вверху, в самом зените, стало белесоватое облачко и засияло переливчатым фосфорическим блеском. Потом оно как будто разорвалось, растянулось, прыснуло, и от него быстро потянулись в разные стороны полосы разноцветных огней, между тем как полукруглое темное облачко на севере еще более потемнело. Оно стало черно, чернее тайги, к которой приближался Макар.    Дорога вилась между мелкою, частою порослью. Направо и налево подымались холмы. Чем далее, тем выше становились деревья. Тайга густела. Она стояла безмолвная и полная тайны. Голые деревья лиственниц были опушены серебряным инеем. Мягкий свет сполоха, продираясь сквозь их вершины, ходил по ней, кое-где открывая то снежную поляну, то лежащие трупы разбитых лесных гигантов, запушенных снегом... Мгновение - и все опять тонуло во мраке, полном молчания и тайны.    Макар остановился. В этом месте, почти на самую дорогу, выдвигалось начало целой системы ловушек. При фосфорическом свете ему была ясно видна невысокая городьба из валежника; он видел даже первую плаху - три тяжелые длинные бревна, упертые на отвесном колу и поддерживаемые довольно хитрою системой рычагов с волосяными веревочками.    Правда, это были чужие ловушки; но ведь лисица могла попасть и в чужие. Макар торопливо сошел с дровней, оставил умного лысанку на дороге и чутко прислушался.    В тайге ни звука. Только из далекой, невидной теперь слободы несся по-прежнему торжественный звон.    Можно было не опасаться. Владелец ловушек, Алешка чалганец, сосед и кровный враг Макара, наверное, был теперь в церкви. Не было видно ни одного следа на ровной поверхности недавно выпавшего снега.    Он пустился в чащу, - ничего. Под ногами хрустит снег. Плахи стоят рядами, точно ряды пушек с открытыми жерлами, в безмолвном ожидании.    Он прошел взад и вперед, - напрасно. Он направился опять на дорогу.    Но, чу!.. Легкий шорох... В тайге мелькнула красноватая шерсть, на этот раз в освещенном месте, так близко!.. Макар ясно видел острые уши лисицы; ее пушистый хвост вилял из стороны в сторону, как будто заманивая Макара в чащу. Она исчезла между стволами, в направлении Макаровых ловушек, и вскоре по лесу пронесся глухой, но сильный удар. Он прозвучал сначала отрывисто, глухо, потом как будто отдался под навесом тайги и тихо замер в далеком овраге.    Сердце Макара забилось. Это упала плаха.    Он бросился, пробираясь сквозь чащу. Холодные ветви били его по глазам, сыпали в лицо снегом. Он спотыкался; у него захватывало дыхание.    Вот он выбежал на просеку, которую некогда сам прорубил. Деревья, белые от инея, стояли по обеим сторонам, а внизу, суживаясь, маячила дорожка, и в конце ее насторожилось жерло большой плахи... Недалеко...    Но вот на дорожке, около плахи мелькнула фигура, - мелькнула и скрылась. Макар узнал чалганца Алешку: ему ясно была видна его небольшая коренастая фигура, согнутая вперед, с походкой медведя. Макару казалось, что темное лицо Алешки стало еще темнее, а большие зубы оскалились еще более, чем обыкновенно.    Макар чувствовал искреннее негодование. "Вот подлец!.. Он ходит по моим ловушкам". Правда, Макар и сам сейчас только прошел по плахам Алешки, но тут была разница... Разница состояла в том, что, когда он сам ходил по чужим ловушкам, он чувствовал страх быть застигнутым; когда же по его плахам ходили другие, он чувствовал негодование и желание самому настигнуть нарушителя его прав.    Он бросился наперерез к упавшей плахе. Там была лисица. Алешка своею развалистою, медвежьей походкой направлялся туда же. Надо было поспевать ранее.    Вот и лежачая плаха. Под нею краснеет шерсть прихлопнутого зверя. Лисица рылась в снегу когтями именно так, как она ему виделась прежде, и так же смотрела ему навстречу своими острыми, горящими глазами.    - Тытыма (не тронь)!.. Это мое! - крикнул Макар Алешке.    - Тытыма! - отдался, точно эхо, голос Алешки. - Мое!    Они оба побежали в одно время и торопливо, наперебой, стали подымать плаху, освобождая из-под нее зверя. Когда плаха была приподнята, лисица поднялась также. Она сделала прыжок, потом остановилась, посмотрела на обоих чалганцев каким-то насмешливым взглядом, потом, загнув морду, лизнула прищемленное бревном место и весело побежала вперед, приветливо виляя хвостом.    Алешка бросился было за нею, но Макар схватил его сзади за полу соны.    - Тытыма! - крикнул он, - это мое! - и сам побежал вслед за лисицей.    - Тытыма! - опять эхом отдался голос Алешки, и Макар почувствовал, что тот схватил его, в свою очередь, за сону и в одну секунду опять выбежал вперед.    Макар обозлился. Он забыл про лисицу и устремился за Алешкой.    Они бежали все быстрее. Ветка лиственницы сдернула шапку с головы Алешки, но тому некогда было подымать ее; Макар уже настигал его с яростным криком. Но Алешка всегда был хитрее бедного Макара. Он вдруг остановился, повернулся и нагнул голову. Макар ударился в нее животом и кувыркнулся в снег. Пока он падал, проклятый Алешка схватил с головы Макара шапку и скрылся в тайге.    Макар медленно поднялся. Он чувствовал себя окончательно побитым и несчастным. Нравственное состояние было отвратительно. Лисица была в руках, а теперь... Ему казалось, что в потемневшей чаще она насмешливо вильнула еще раз хвостом и окончательно скрылась.    Потемнело. Белесоватое облачко чуть-чуть виднелось в зените. Оно как будто тихо таяло, и от него, как-то устало и томно, лились еще замиравшие лучи сияния.    По разгоряченному телу Макара бежали целые потоки острых струек талого снега. Снег попал ему в рукава, за воротник соны, стекал по спине, лился за торбаса. Проклятый Алешка унес с собой его шапку. Рукавицы он потерял где-то на бегу. Дело было плохо. Макар знал, что лютый мороз не шутит с людьми, которые уходят в тайгу без рукавиц и без шапки.    Он шел уже долго. По его расчетам он давно должен бы уже выйти из Ямалаха и увидеть колокольню, но он все кружил по тайге. Чаща, точно заколдованная, держала его в своих объятиях. Издали доносился все тот же торжественный звон. Макару казалось, что он идет на него, но звон все удалялся, и, по мере того, как его переливы доносились все тише и тише, в сердце Макара вступало тупое отчаяние.    Он устал. Он был подавлен. Ноги подкашивались. Его избитое тело ныло тупою болью. Дыхание в груди захватывало. Руки и ноги коченели. Обнаженную голову стягивало точно раскаленными обручами.    "Пропадать буду, однако!" - все чаще и чаще мелькало у него в голове. Но он все шел.    Тайга молчала. Она только смыкалась за ним с каким-то враждебным упорством и нигде не давала ни просвета, ни надежды.    "Пропадать буду, однако!" - все думал Макар.    Он совсем ослаб. Теперь молодые деревья прямо, без всяких стеснений, били его по лицу, издеваясь над его беспомощным положением. В одном месте на прогалину выбежал белый ушкан (заяц), сел на задние лапки, повел длинными ушами с черными отметинками на концах и стал умываться, делая Макару самые дерзкие рожи. Он давал ему понять, что он отлично знает его, Макара, - знает, что он и есть тот самый Макар, который настроил в тайге хитрые машины для его, зайца, погибели. Но теперь он над ним издевался.    Макару стало горько. Между тем тайга все оживлялась, но оживлялась враждебно. Теперь даже дальние деревья протягивали длинные ветви на его дорожку и хватали его за волосы, били по глазам, по лицу. Тетерева выходили из тайных логовищ и уставлялись в него любопытными круглыми глазами, а косачи бегали между ними, с распущенными хвостами и сердито оттопыренными крыльями, и громко рассказывали самкам про него, Макара, и про его козни. Наконец в дальних чащах замелькали тысячи лисьих морд. Они тянули воздух и насмешливо смотрели на Макара, поводя острыми ушами. А зайцы становились перед ними на задние лапки и хохотали, докладывая, что Макар заблудился и не выйдет из тайги.    Это было уже слишком.    "Пропадать буду!" - подумал Макар и решил сделать это немедленно.    Он лег в снег.    Мороз крепчал. Последние переливы сияния слабо мерцали и тянулись по небу, заглядывая к Макару сквозь вершины тайги. Последние отголоски колокола доносились с далекого Чалгана.    Сияние полыхнуло и погасло. Звон стих.    И Макар умер.      

V

      Как это случилось, он не заметил. Он знал, что из него должно что-то выйти, и ждал, что вот-вот оно выйдет... Но ничего не выходило.    Между тем, он сознавал, что уже умер, и потому лежал смирно, без движения. Лежал он долго, - так долго, что ему надоело.    Было совершенно темно, когда Макар почувствовал, что его кто-то толкнул ногою. Он повернул голову и открыл сомкнутые глаза.    Теперь лиственницы стояли над ним, смиренные, тихие, точно стыдясь прежних проказ. Мохнатые ели вытягивали своя широкие, покрытые снегом лапы и тихо-тихо качались. В воздухе так же тихо садились лучистые снежинки.    Яркие добрые звезды заглядывали с синего неба сквозь частые ветви и как будто говорили: "Вот, видите, бедный человек умер".    Над самым телом Макара, толкая его ногою, стоял старый попик Иван. Его длинная ряса была покрыта снегом; снег виднелся на меховом бергесе (шапке), на плечах, в длинной бороде попа Ивана. Всего удивительнее было то обстоятельство, что это был тот самый попик Иван, который умер назад тому четыре года.    Это был добрый попик. Он никогда не притеснял Макара насчет руги, никогда не требовал даже денег за требы. Макар сам назначал ему плату за крестины и за молебны и теперь со стыдом вспомнил, что иногда платил маловато, а порой не платил вовсе. Поп Иван и не обижался; ему требовалось одно: всякий раз надо было поставить бутылку водки. Если у Макара не было денег, поп Иван сам посылал за бутылкой, и они пили вместе. Попик напивался непременно до положения риз, но при этом дрался очень редко и не сильно. Макар доставлял его, беспомощного и беззащитного, домой на попечение матушки-попадьи.    Да, это был добрый попик, но умер он нехорошею смертью. Однажды, когда все вышли из дому и пьяный попик остался один лежать на постели, ему вздумалось покурить. Он встал и, шатаясь, подошел к огромному, жарко натопленному камельку, чтобы закурить у огня трубку. Он был слишком уж пьян, покачнулся и упал в огонь. Когда пришли домочадцы, от попа остались лишь ноги.    Все жалели доброго попа Ивана; но так как от него остались одни только ноги, то вылечить его не мог уже ни один доктор в мире. Ноги похоронили, а на место попа Ивана назначили другого. Теперь этот попик, в целом виде, стоял над Макаром и поталкивал его ногою.    - Вставай, Макарушко, - говорил он. - Пойдем-ка.    - Куда я пойду? - спросил Макар с неудовольствием.    Он полагал, что раз он "пропал", его обязанность - лежать спокойно, и ему нет надобности идти опять по тайге, бродя без дороги. Иначе зачем было ему пропадать?    - Пойдем к большому Тойону*.    ______________    * Тойон - господин, хозяин, начальник.       - Зачем я пойду к нему? - спросил Макар.    - Он будет тебя судить, - сказал попик скорбным и несколько умиленным голосом.    Макар вспомнил, что действительно после смерти надо идти куда-то на суд. Он это слышал когда-то в церкви. Значит, попик был прав. Приходилось подняться.    И Макар поднялся, ворча про себя, что даже после смерти не дают человеку покоя.    Попик шел впереди, Макар за ним. Шли они все прямо. Лиственницы смиренно сторонились, давая дорогу. Шли на восток.    Макар с удивлением заметил, что после попа Ивана не остается следов на снегу. Взглянув себе под ноги, он также не увидел следов: снег был чист и гладок, как скатерть.    Он подумал, что теперь ему очень удобно ходить по чужим ловушкам, так как никто об этом не может узнать; но попик, угадавший, очевидно, его сокровенную мысль, повернулся к нему и сказал:    - Кабысь (брось, оставь)! Ты не знаешь, что тебе достанется за каждую подобную мысль.    - Ну, ну! - ответил недовольно Макар. - Уж нельзя и подумать! Что ты нынче такой стал строгий? Молчи ужо!..    Попик покачал головой и пошел дальше.    - Далеко ли идти? - спросил Макар.    - Далеко, - ответил попик сокрушенно.    - А чего будем есть? - спросил опять Макар с беспокойством.    - Ты забыл, - ответил попик, повернувшись к нему, - что ты умер и что теперь тебе не надо ни есть, ни пить.    Макару это не очень понравилось. Конечно, это хорошо в том случае, когда нечего есть, но тогда уж надо бы лежать так, как он лежал тотчас после своей смерти. А идти, да еще идти далеко, и не есть ничего, это казалось ему ни с чем не сообразным. Он опять заворчал.    - Не ропщи! - сказал попик.    - Ладно! - ответил Макар обиженным тоном, но сам продолжал жаловаться про себя и ворчать на дурные порядки: "Человека заставляют ходить, а есть ему не надо! Где это слыхано?"    Он был недоволен все время, следуя за попом. А шли они, по-видимому, долго. Правда, Макар не видел еще рассвета, но, судя по пространству, ему казалось, что они шли уже целую неделю: так много они оставили за собой падей и сопок*, рек и озер, так много прошли они лесов и равнин. Когда Макар оглядывался, ему казалось, что темная тайга сама убегает от них назад, а высокие снежные горы точно таяли в сумраке ночи и быстро скрывались за горизонтом.    ______________    * Падь - ущелье, овраг между горами. Сопка - остроконечная гора.       Они как будто поднимались все выше. Звезды становились все больше и ярче. Потом из-за гребня возвышенности, на которую они поднялись, показался краешек давно закатившейся луны. Она как будто торопилась уйти, но Макар с попиком ее нагоняли. Наконец она вновь стала подыматься над горизонтом. Они пошли по ровному, сильно приподнятому месту.    Теперь стало светло - гораздо светлее, чем при начале ночи. Это происходило, конечно, оттого, что они были гораздо ближе к звездам. Звезды, величиною каждая с яблоко, так и сверкали, а луна, точно дно большой золотой бочки, сияла, как солнце, освещая равнину от края и до края.    На равнине совершенно явственно виднелась каждая снежинка. По ней пролегало множество дорог, и все они сходились к одному месту на востоке. По дорогам шли и ехали люди в разных одеждах и разного вида.    Вдруг Макар, внимательно всматривавшийся в одного всадника, свернул с дороги и побежал за ним.    - Постой, постой! - кричал попик, но Макар даже не слышал. Он узнал знакомого татарина, который шесть лет назад увел у него пегого коня, а пять лет назад скончался. Теперь татарин ехал на том же пегом коне. Конь так и взвивался. Из-под копыт его летели целые тучи снежной пыли, сверкавшей разноцветными переливами звездных лучей. Макар удивился при виде этой бешеной скачки, как мог он, пеший, так легко догнать конного татарина. Впрочем, завидев Макара в нескольких шагах, татарин с большою готовностью остановился. Макар запальчиво напал на него.    - Пойдем к старосте, - кричал он, - это мой конь. Правое ухо у него разрезано... Смотри, какой ловкий!.. Едет на чужом коне, а хозяин идет пешком, точно нищий.    - Постой! - сказал на это татарин. - Не надо к старосте. Твой конь, говоришь?.. Ну, и бери его! Проклятая животина! Пятый год еду на ней, и все как будто ни с места... Пешие люди то и дело обгоняют меня; хорошему татарину даже стыдно.    И он занес ногу, чтобы сойти с седла, но в это время запыхавшийся попик подбежал к ним и схватил Макара за руку.    - Несчастный! - вскричал он. - Что ты делаешь? Разве не видишь, что татарин хочет тебя обмануть?    - Конечно, обманывает, - вскричал Макар, размахивая руками, - конь был хороший, настоящая хозяйская лошадь... Мне давали за нее сорок рублей еще по третьей траве... Не-ет, брат! Если ты испортил коня, я его зарежу на мясо, а ты заплатишь мне чистыми деньгами. Думаешь, что - татарин, так и нет на тебя управы?    Макар горячился и кричал нарочно, чтобы собрать вокруг себя побольше народу, так как он привык бояться татар. Но попик остановил его:    - Тише, тише, Макар! Ты все забываешь, что ты уже умер... Зачем тебе конь? Да, притом, разве ты не видишь, что пешком ты подвигаешься гораздо быстрее татарина? Хочешь, чтоб тебе пришлось ехать целых тысячу лет?    Макар смекнул, почему татарин так охотно уступал ему лошадь.    "Хитрый народ!" - подумал он и обратился к татарину:    - Ладно ужо! Поезжай на коне, а я, брат, сделаю на тебя прошение.    Татарин сердито нахлобучил шапку и хлестнул коня. Конь взвился, клубы снега посыпались из-под копыт, но пока Макар с попом не тронулись, татарин не уехал от них и пяди.    Он сердито плюнул и обратился к Макару:    - Послушай, догор (приятель), нет ли у тебя листочка махорки? Страшно хочется курить, а свой табак я выкурил уже четыре года назад.    - Собака тебе приятель, а не я! - сердито ответил Макар. - Видишь ты: украл коня и просит табаку! Пропадай ты совсем, мне и то не будет жалко.    И с этими словами Макар тронулся далее.    - А ведь напрасно ты не дал ему листок махорки, - сказал ему поп Иван. - За это на суде Тойон простил бы тебе не менее сотни грехов.    - Так что ж ты не сказал мне этого ранее? - огрызнулся Макар.    - Да уж теперь поздно учить тебя. Ты должен был узнать об этом от своих попов при жизни.    Макар осердился. От попов он не видал никакого толку: получают ругу, а не научили даже, когда надо дать татарину листок табаку, чтобы получить отпущение грехов. Шутка ли: сто грехов... и всего за один листочек!.. Это ведь чего-нибудь стоит!    - Постой, - сказал он. - Будет с нас одного листочка, а остальные четыре я отдам сейчас татарину. Это будет четыре сотни грехов.    - Оглянись, - сказал попик.    Макар оглянулся. Сзади расстилалась только белая пустынная равнина. Татарин мелькнул на одну секунду далекою точкой. Макару казалось, что он увидел, как белая пыль летит из-под копыт его пегашки, но через секунду и эта точка исчезла.    - Ну, ну, - сказал Макар. - Будет татарину и без табаку ладно. Видишь ты: испортил коня, проклятый!    - Нет, - сказал попик, - он не испортил твоего коня, но конь этот краденый. Разве ты не слышал от стариков, что на краденом коне далеко не уедешь?    Макар действительно слышал это от стариков, но так как во время своей жизни видел нередко, что татары уезжали на краденых конях до самого города, то, понятно, он старикам не давал веры. Теперь же он пришел к убеждению, что и старики говорят иногда правду.    И он стал обгонять на равнине множество всадников. Все они мчались так же быстро, как и первый. Кони летели, как птицы, всадники были в поту, а между тем Макар то и дело обгонял их и оставлял за собою.    Большею частью это были татары, но попадались и коренные чалганцы; некоторые из последних сидели на краденых быках и подгоняли их талинками.    Макар смотрел на татар враждебно и каждый раз ворчал, что этого им еще мало. Когда же он встречался с чалганцами, то останавливался и благодушно беседовал с ними: все-таки это были приятели, хоть и воры. Порой он даже выражал свое участие тем, что, подняв на дороге талинку, усердно подгонял сзади быков и коней; но лишь только сам он делал несколько шагов, как уже всадники оставались сзади чуть заметными точками.    Равнина казалась бесконечною. Они то и дело обгоняли всадников и пеших людей, а между тем вокруг все казалось пусто. Между каждыми двумя путниками лежали как будто целые сотни или даже тысячи верст.    Между другими фигурами Макару попался незнакомый старик; он был, очевидно, чалганец; это было видно по лицу, по одежде, даже по походке, но Макар не мог припомнить, чтоб он когда-либо прежде его видел. На старике была рваная сона, большой ухастый бергес, тоже рваный, кожаные старые штаны и рваные телячьи торбаса. Но, что хуже всего, - несмотря на свою старость, - он тащил на плечах еще более древнюю старуху, ноги которой волочились по земле. Старик трудно дышал, заплетался и тяжело налегал на палку. Макару стало его жалко. Он остановился. Старик остановился тоже.    - Капсе (говори)! - сказал Макар приветливо.    - Нет, - ответил старик.    - Что слышал?    - Ничего не слыхал.    - Что видел?    - Ничего не видал.    Макар помолчал немного и тогда уже счел возможным расспросить старика, кто он и откуда плетется.    Старик назвался. Давно уже, - сам он не знает, сколько лет назад, - он оставил Чалган и ушел на "гору" спасаться. Там он ничего не делал, ел только морошку и корни, не пахал, не сеял, не молол на жернове хлеба и не платил податей. Когда он умер, то пришел к Тойону на суд. Тойон спросил, кто он и что делал. Он рассказал, что ушел на "гору" и спасался. "Хорошо, - сказал Тойон, - а где же твоя старуха? Поди, приведи сюда твою старуху". И он пошел за старухой, а старуха перед смертью побиралась, и ее некому было кормить, и у нее не было ни дома, ни коровы, ни хлеба. Она ослабела и не может волочить ног. И он теперь должен тащить к Тойону старуху на себе.    Старик заплакал, а старуха ударила его ногою, точно быка, и сказала слабым, но сердитым голосом:    - Неси!    Макару стало еще более жаль старика, и он порадовался от души, что ему не удалось уйти на "гору". Его старуха была громадная, рослая старуха, и ему нести ее было бы еще труднее. А если бы, вдобавок, она стала пинать его ногою, как быка, то, наверное, скоро заездила бы до второй смерти.    Из сожаления он взял было старуху за ноги, чтобы помочь догору, но едва сделал два-три шага, как должен был быстро выпустить старухины ноги, чтобы они не остались у него в руках. В одну минуту старик со своей ношей исчезли из виду.    В дальнейшем пути не встречалось более лиц, которых Макар удостоил бы своим особенным вниманием. Тут были воры, нагруженные, как вьючная скотина, краденым добром и подвигавшиеся шаг за шагом; толстые якутские тойоны тряслись, сидя на высоких седлах, точно башни, задевая за облака высокими шапками. Тут же, рядом, вприпрыжку бежали бедные комночиты (работники), поджарые и легкие, как зайцы. Шел мрачный убийца, весь в крови, с дико блуждающим взором. Напрасно кидался он в чистый снег, чтобы смыть кровавые пятна. Снег мгновенно обагрялся кругом, как кипень, а пятна на убийце выступали яснее, и в его взоре виднелись дикое отчаяние и ужас. И он все шел, избегая чужих испуганных взглядов.    А маленькие детские души то и дело мелькали в воздухе, точно птички. Они летели большими стаями, и Макара это не удивляло. Дурная, грубая пища, грязь, огонь камельков и холодные сквозняки юрт выживали их из одного Чалгана чуть не сотнями. Поравнявшись с убийцей, они испуганной стаей кидались далеко в сторону, и долго еще после того слышался в воздухе быстрый, тревожный звон их маленьких крыльев.    Макар не мог не заметить, что он подвигается сравнительно с другими довольно быстро, и поспешил приписать это своей добродетели.    - Слушай, агабыт (отец), - сказал он, - как ты думаешь? Я хоть и любил при жизни выпить, а человек был хороший. Бог меня любит...    Он пытливо взглянул на попа Ивана. У него была задняя мысль: выведать кое-что от старого попика. Но тот сказал кратко:    - Не гордись! Уже близко. Скоро узнаешь сам.    Макар и не заметил раньше, что на равнине как будто стало светать. Прежде всего, из-за горизонта выбежали несколько светлых лучей. Они быстро пробежали по небу и потушили яркие звезды. И звезды погасли, а луна закатилась. И снежная равнина потемнела.    Тогда над нею поднялись туманы и стали кругом равнины, как почетная стража.    И в одном месте, на востоке, туманы стали светлее, точно воины, одетые в золото.    И потом туманы заколыхались, золотые воины наклонились Долу.    И из-за них вышло солнце и стало на их золотистых хребтах и оглянуло равнину.    И равнина вся засияла невиданным ослепительным светом.    И туманы торжественно поднялись огромным хороводом, разорвались на западе и, колеблясь, понеслись кверху.    И Макару казалось, что он слышит чудную песню. Это была как будто та самая, давно знакомая песня, которою земля каждый раз приветствует солнце. Но Макар никогда еще не обращал на нее должного внимания и только в первый раз понял, какая это чудная песня.    Он стоял и слушал и не хотел идти далее, а хотел вечно стоять здесь и слушать...       Но поп Иван тронул его за рукав.    - Войдем, - сказал он. - Мы пришли.    Тогда Макар увидел, что они стоят у большой двери, которую раньше скрывали туманы.    Ему очень не хотелось идти, но - делать нечего - он повиновался.
Владимир Галактионович Короленко

Сон Макара.

I


      Этот сон видел бедный Макар, который загнал своих телят в далекие, угрюмые страны, - тот самый Макар, на которого, как известно, валятся все шишки.    Его родина - глухая слободка Чалган - затерялась в далекой якутской тайге. Отцы и деды Макара отвоевали у тайги кусок промерзшей землицы, и хотя угрюмая чаща все еще стояла кругом враждебною стеной, они не унывали. По расчищенному месту побежали изгороди, стали скирды и стога, разрастались маленькие дымные юртенки: наконец, точно победное знамя, на холмике из середины поселка выстрелила к небу колокольня. Стал Чалган большою слободой.    Но пока отцы и деды Макара воевали с тайгой, жгли ее огнем, рубили железом, сами они незаметно дичали. Женясь на якутках, они перенимали якутский язык и якутские нравы. Характеристические черты великого русского племени стирались и исчезали.    Как бы то ни было, все же мой Макар твердо помнил, что он коренной чалганский крестьянин. Он здесь родился, здесь жил, здесь же предполагал умереть. Он очень гордился своим званием и иногда ругал других "погаными якутами", хотя, правду сказать, сам он не отличался от якутов ни привычками, ни образом жизни. По-русски он говорил мало и довольно плохо, одевался в звериные шкуры, носил на ногах торбаса, питался в обычное время одною лепешкой с настоем кирпичного чая, а в праздники и в других экстренных случаях съедал топленого масла именно столько, сколько стояло перед ним на столе. Он ездил очень искусно верхом на быках, а в случае болезни призывал шамана, который, беснуясь, со скрежетом кидался на него, стараясь испугать и выгнать из Макара засевшую хворь.    Работал он страшно, жил бедно, терпел голод и холод. Были ли у него какие-нибудь мысли, кроме непрестанных забот о лепешке и чае?    Да, были.    Когда он бывал пьян, он плакал. "Какая наша жизнь, - говорил он, - господи боже!" Кроме того, он говорил иногда, что желал бы все бросить и уйти на "гору". Там он не будет ни пахать, ни сеять, не будет рубить и возить дрова, не будет даже молоть зерно на ручном жернове. Он будет только спасаться. Какая это юра, где она, он точно не знал; знал только, что гора эта есть, во-первых, а во-вторых, что она где-то далеко, - так далеко, что оттуда его нельзя будет добыть самому тойону-исправнику... Податей платить, понятно, он также не будет...    Трезвый он оставлял эти мысли, быть может сознавая невозможность найти такую чудную гору; но пьяный становился отважнее. Он допускал, что может не найти настоящую гору и попасть на другую. "Тогда пропадать буду", говорил он, но все-таки собирался; если же не приводил этого намерения в исполнение, то, вероятно, потому, что поселенцы-татары продавали ему всегда скверную водку, настоянную, для крепости, на махорке, от которой он вскоре впадал в бессилие и становился болен.      

II

      Дело было в канун рождества, и Макару было известно, что завтра большой праздник. По этому случаю его томило желание выпить, но выпить было не на что: хлеб был в исходе; Макар уже задолжал у местных купцов и у татар. Между тем завтра большой праздник, работать нельзя, - что же он будет делать, если не напьется? Эта мысль делала его несчастным. Какая его жизнь! Даже в большой зимний праздник он не выпьет одну бутылку водки!    Ему пришла в голову счастливая мысль. Он встал и надел свою рваную сону (шубу). Его жена, крепкая, жилистая, замечательно сильная и столь же замечательно безобразная женщина, знавшая насквозь все его нехитрые помышления, угадала и на этот раз его намерение.    - Куда, дьявол? Опять один водку кушать хочешь?    - Молчи! Куплю одну бутылку. Завтра вместе выпьем. - Он хлопнул ее по плечу так сильно, что она покачнулась, и лукаво подмигнул. Таково женское сердце: она знала, что Макар непременно ее надует, но поддалась обаянию супружеской ласки.    Он вышел, поймал в аласе старого лысанку, привел его за гриву к саням и стал запрягать. Вскоре лысанка вынес своего хозяина за ворота. Тут он остановился и, повернув голову, вопросительно поглядел на погруженного в задумчивость Макара. Тогда Макар дернул левою вожжою и направил коня на край слободы.    На самом краю слободы стояла небольшая юртенка. Из нее, как и из других юрт, поднимался высоко-высоко дым камелька, застилая белою, волнующеюся массою холодные звезды и яркий месяц. Огонь весело переливался, отсвечивая сквозь матовые льдины. На дворе было тихо.    Здесь жили чужие, дальние люди. Как попали они сюда, какая непогода кинула их в далекие дебри, Макар не знал и не интересовался, но он любил вести с ними дела, так как они его не прижимали и не очень стояли за плату.    Войдя в юрту, Макар тотчас же подошел к камельку и протянул к огню свои иззябшие руки.    - Ча! - сказал он, выражая тем ощущение холода.    Чужие люди были дома. На столе горела свеча, хотя они ничего не работали. Один лежал на постели и, пуская кольца дыма, задумчиво следил за его завитками, видимо связывая с ними длинные нити собственных дум. Другой сидел против камелька и тоже вдумчиво следил, как перебегали огни по нагоревшему дереву.    - Здорово! - сказал Макар, чтобы прервать тяготившее его молчание.    Конечно, он не знал, какое горе лежало на сердце чужих людей, какие воспоминания теснились в их головах в этот вечер, какие образы чудились им в фантастических переливах огня и дыма. К тому же у него была своя забота.    Молодой человек, сидевший у камелька, поднял голову и посмотрел на Макара смутным взглядом, как будто не узнавая его. Потом он тряхнул головой и быстро поднялся со стула.    - А, здорово, здорово, Макар! Вот и отлично! Напьешься с нами чаю?    Макару предложение понравилось.    - Чаю? - переспросил он. - Это хорошо!.. Вот, брат, хорошо... Отлично!    Он стал живо разоблачаться. Сняв шубу и шапку, он почувствовал себя развязнее, а увидав, что в самоваре запылали уже горячие угли, обратился к молодому человеку с излиянием:    - Я вас люблю, верно!.. Так люблю, так люблю... Ночи не сплю...    Чужой человек повернулся, и на лице его появилась горькая улыбка.    - А, любишь? - сказал он. - Что же тебе надо?    Макар замялся.    - Есть дело, - ответил он. - Да ты почем узнал?.. Ладно. Ужо, чай выпью, скажу.    Так как чай был предложен Макару самими хозяевами, то он счел уместным пойти далее.    - Нет ли жареного? Я люблю, - сказал он.    - Нет.    - Ну, ничего, - сказал Макар успокоительным тоном, - съем в другой раз... Верно? - переспросил он, - в другой раз?    - Ладно.    Теперь Макар считал за чужими людьми в долгу кусок жареного мяса, а у него подобные долги никогда не пропадали.    Через час он опять сел в свои дровни. Он добыл целый рубль, продав вперед пять возов дров на сходных сравнительно условиях. Правда, он клялся и божился, что не пропьет этих денег сегодня, а сам намеревался это сделать немедленно. Но что за дело? Предстоящее удовольствие заглушало укоры совести. Он не думал даже о том, что пьяному ему предстоит жестокая трепка от обманутой верной супруги.    - Куда же ты, Макар? - крикнул, смеясь, чужой человек, видя, что лошадь Макара, вместо того чтобы ехать прямо, свернула влево, по направлению к татарам.    - Тпру-у!.. Тпру-у!.. Видишь, конь проклятый какой... куда едет! - оправдывался Макар, все-таки крепко натягивая левую вожжу и незаметно подхлестывая лысанку правой.    Умный конек, помахивая укоризненно хвостом, тихо поковылял в требуемом направлении, и вскоре скрип Макаровых полозьев затих у татарских ворот.      

III

      У татарских ворот стояли на привязи несколько коней с высокими якутскими седлами.    В тесной избе было душно. Резкий дым махорки стоял целой тучей, медленно вытягиваемый камельком. За столами и на скамейках сидели приезжие якуты; на столах стояли чашки с водкой; кое-где помещались кучки играющих в карты. Лица были потны и красны. Глаза игроков дико следили за картами. Деньги вынимались и тотчас же прятались по карманам. В углу, на соломе, пьяный якут покачивался сидя и тянул бесконечную песню. Он выводил горлом дикие скрипучие звуки, повторяя на разные лады, что завтра большой праздник, а сегодня он пьян.    Макар отдал деньги, и ему дали бутылку. Он сунул ее за пазуху и незаметно для других отошел в темный угол. Там он наливал чашку за чашкой и тянул их одна за другой. Водка была горькая, разведенная, по случаю праздника, водой более чем на три четверти. Зато махорки, видимо, не жалели. У Макара каждый раз захватывало на минуту дыхание, а в глазах ходили какие-то багровые круги.    Вскоре он опьянел. Он тоже опустился на солому и, обхватив руками колени, положил на них отяжелевшую голову. Из его горла сами собой полились те же нелепые скрипучие звуки. Он пел, что завтра праздник и что он выпил пять возов дров.    Между тем, в избе становилось все теснее и теснее. Входили новые посетители - якуты, приехавшие молиться и пить татарскую водку. Хозяин увидел, что скоро не хватит всем места. Он встал из-за стола и окинул взглядом собрание. Взгляд этот проник в темный угол и увидел там якута и Макара.    Он подошел к якуту и, взяв его за шиворот, вышвырнул вон из избы. Потом подошел к Макару. Ему, как местному жителю, татарин оказал больше почета: широко отворив двери, он поддал бедняге сзади ногою такого леща, что Макар вылетел из избы и ткнулся носом прямо в сугроб снега.    Трудно сказать, был ли он оскорблен подобным обращением. Он чувствовал, что в рукавах у него снег, снег на лице. Кое-как выбравшись из сугроба, он поплелся к своему лысанке.    Луна поднялась уже высоко. Большая Медведица стала опускать хвост книзу. Мороз крепчал. По временам на севере, из-за темного полукруглого облака, вставали, слабо играя, огненные столбы начинавшегося северного сияния.    Лысанка, видимо понимавший положение хозяина, осторожно и разумно поплелся к дому. Макар сидел на дровнях, покачиваясь, и продолжал свою песню. Он пел, что выпил пять возов дров и что старуха будет его колотить. Звуки, вырывавшиеся из его горла, скрипели и стонали в вечернем воздухе так уныло и жалобно, что у чужого человека, который в это время взобрался на юрту, чтобы закрыть трубу камелька, стало от Макаровой песни еще тяжелее на сердце. Между тем, лысанка вынес дровни на холмик, откуда видны были окрестности. Снега ярко блестели, облитые лунным сиянием. Временами свет луны как будто таял, снега темнели, и тотчас же на них переливался отблеск северного сияния. Тогда казалось, что снежные холмы и тайга на них то приближались, то опять удалялись. Макару ясно виднелась под самою тайгой снежная плешь Ямалахского холмика, за которым в тайге у него поставлены были ловушки для всякого лесного зверя и птицы.    Это изменило ход его мыслей. Он запел, что в ловушку его попала лисица. Он продаст завтра шкуру, и старуха не станет его колотить.    В морозном воздухе раздался первый удар колокола, когда Макар вошел в избу. Он первым словом сообщил старухе, что у них в плашку попала лисица. Он совсем забыл, что старуха не пила вместе с ним водки, и был сильно удивлен, когда, невзирая на радостное известие, она немедленно нанесла ему ногою жесткий удар пониже спины. Затем, пока он повалился на постель, она еще успела толкнуть его кулаком в шею.    Над Чалганом, между тем, несся, разливаясь далеко-далеко, торжественный праздничный звон.

Владимир Галактионович Короленко