1.  Главные решения уже приняты. Вторжение в Украину (о намерении совершить которое со всей очевидностью свидетельствует Постановление Совета федерации от 1 марта 2014 г. ("Дать согласие президенту РФ на использование Вооруженных сил Российской Федерации на территории Украины до нормализации общественно-политической обстановки в этой стране") не состоялось. Свертывание крупномасштабных военных учений, затеянных у границ Украины, обозначает именно это. Резко усилившаяся после прекращения учений "патриотическая" истерика в СМИ представляет собой всего лишь "утешительный приз", который российская власть выдала сама себе, за свои же собственные (т.е. бюджетные) деньги.

2.  Главной причиной отказа от вторжения стала жесткая позиция, занятая в этом конфликте США и их европейскими союзниками. Заявление Генсека НАТО от 2 марта ("Я созвал сегодня заседание Совета НАТО из-за военных действий России на территории Украины и вследствие угроз президента Путина против этого суверенного государства. То, что делает Россия в настоящее время в Украине, нарушает принципы Устава Организации Объединенных Наций. Это создает угрозу миру и безопасности в Европе. Россия должна прекратить свои военные действия и свои угрозы"), равно как и заявления президента США и Совета Европы, были услышаны и верно поняты в Кремле.

Отсутствие адекватных санкций по состоянию на сей момент (12-00 10 марта 2014 г.) не должно вводить в заблуждение - Запад медленно запрягает; это неизбежный "недостаток" демократической системы, в рамках которой нет единовластного правителя, который одним взмахом державной длани может отправить толпы своих подданных на войну (вспомните, сколько месяцев заняло "вползание" США во 2 МВ). Впрочем, даже у тов. Сталина между подписанием пакта с Гитлером и единодушным одобрением на сессии Верховного Совета прошла целая неделя!

3.  Для адекватной оценки возможных последствий прямой конфронтации России с цивилизованным миром стоит напомнить, что "кувейтизация" страны (об угрозе которой умные люди предупреждали еще весной 1992 года) вполне состоялась; для того, чтобы убедиться в этом, достаточно зайти в любой магазин: утюг или отвертку, сделанные в России, найти практически невозможно; в аптеке три четверти всех препаратов - импортные, а те, которые на первый взгляд кажутся сделанными в России, представляют собой таблетированные на российских фабриках импортные лекарственные субстанции; российская колбаса сделана из мороженого аргентинского мяса, российское пиво сварено из импортного солода с импортным хмелем и.т.д. 

Экономические последствия полного торгового эмбарго для современной России будут сопоставимы с массированным ракетно-ядерным ударом. "Банановая республика" не может диктовать свою волю индустриально-развитому миру - даже если она называет себя "великой энергетической державой". Напротив, зависимость условного "запада" от поставок российского сырья вовсе не является критической. Для США, Канады и Японии поставки российского сырья вообще малозначимы, Европа получает 65% потребляемого газа и 70% нефти не в России, и при этом только 10% электроэнергии в Германии вырабатывается при сжигании газа. 

Более того, существует все материальные предпосылки (портовые терминалы, танкерный флот, ждущие "отмашки" поставщики) для того, чтобы снизить закупки российский углеводородов до нуля; это не происходит только потому, что "Газпром" сумел в свое время навязать европейским потребителям долгосрочные контракты, избавление от которых будет встречено в Европе со вздохом облегчения. Что же касается экспорта товаров в Россию, на котором якобы "держится германская промышленность", то в 2013 году он составил всего лишь 3,3% (36 из 1094 млрд. совокупного экспорта). Проще говоря, потерю российского рынка сбыта европейские производители переживут и не чихнут. 

4.  Единственной точкой, в которой Россия может одержать самоубийственную "победу", пока еще остается Крым. 

Теоретически Крым - это жемчужина, "золотое дно". Практически и сегодня Крым - это дотационный, проблемный, глубоко и разносторонне криминализованный регион с населением, равнодушным (или прямо враждебным) к победившей в Киеве революции. Использование полуострова, соединенного с основной территорией Украины тонким и легко блокируемым перешейком, в качестве плацдарма для вторжения российской армии в Украину лишено всякого смысла; именно поэтому сравнение нынешней ситуации с "судетским кризисом" 1938 года скорее затуманивает, нежели проясняет взгляд. 

Тогда, в Мюнхене Гитлеру отдали пограничную полосу, опоясывающую Чехию с севера, запада и юга, причем полоса эта представляла собой мощный укрепрайон (горы, перевалы в которых запирали железобетонные ДОТы). Потеря Судетского пояса имела для обороноспособности Чехословакии такие же последствия, как сдирание 70% кожи для здоровья человека. Ничего похожего в сегодняшнем "крымском кризисе" нет. Проблема государственной принадлежности Крыма - это вопрос "политических понтов", но не прагматической выгоды.

5.  Для новорожденного украинского правительства избавление от этой обузы будет, по сути дела, подарком. Моральный капитал победившей революции пока еще достаточно велик для того, чтобы покрыть имиджевые потери, связанные с неспособностью отстоять Крым перед лицом российской агрессии. 

Для Путина захват Крыма представляется главным (если не сказать - единственным) способом отвлечь внимание электората от состоявшейся потери Украины, т.е. от окончательного крушения проекта реанимации Российской империи. Для достижения такой цели он готов пойти достаточно далеко по пути международной изоляции России и превращения её в страну-изгоя, единственными союзниками которой будут Ким Чен Ын, Мадуро и иранские аятолы.

Но для США все еще серьезнее. Америка вместе с Великобританией и Россией подписала "Будапештский меморандум" от 5 декабря 1994 года, в котором - в обмен на отказ Украины от ядерного оружия - обязалась "уважать независимость, суверенитет и существующие границы Украины". Америка не может допустить ситуацию, при которой подписанные ею обязательства превращаются в клочок бумаги. Не может просто потому, что на следующий день после этого возникнет вопрос о реальной стоимости кусочков резаной зеленой бумаги с портретами американских президентов.

6.  Нет смысла гадать о том, чем закончится "крымский кризис" - для серьезного прогноза нужен доступ к другим источникам информации. Тем не менее, уже сегодня можно обозначить контуры одного из возможных (а на мой взгляд - так и наилучшего) решения. А именно: "зеленые человечки" исчезают, растворяются в тумане над севастопольской бухтой; в том же тумане тает "правительство" уголовника по кличке "Гоблин"; министр Шойгу объясняет журналистам, что не он создавал "отряды самообороны Крыма", и не у него надо спрашивать, куда они делись; правительство в Киеве назначает дату проведения нормального (прозрачного, под международным контролем, без "титушек" с арматурой у избирательных урн) референдума о статусе Крыма. 

После этого Путин может собирать пресс-конференцию и твердо глядя в глаза преданных журналистов кремлевского пула заявить, что все свои обещания он выполнил: сионо-бандеровцам не позволили варить галушки в крови русских детей, в Крыму готовится референдум, Россия готова открыть свои объятия для единокровных братьев. А если братья не захотят, так не больно-то и надо, у нас свои Сочи есть; в любом случае, завоевывать Крым силой Путин никому и никогда не обещал - следите за руками.

7. Вне зависимости от того, как и когда разрешится "крымский кризис", путинская Россия уже проиграла, а новая революционная Украина уже выиграла. Никто из ответственных политических лидеров Запада и Востока не забудет вечер 1 марта 2014 г., когда Совет Федерации - не задавая ни одного вопроса, дружно и единогласно - проголосовал за войну против мирной соседней страны, населенной братьями по крови, вере и общей истории. Истерика российских СМИ и милитаристский угар зомбированного народонаселения также не прошли незамеченными. Последствия будут - серьезные и долговременные.

Для Украины общая угроза со стороны внешнего агрессора оказалась мощнейшим инструментом консолидации общества. Остатки "совка" стремительно вылетают из сознания бывших советских подданных, ныне превращающихся в граждан демократической европейской страны. Опрос, проведенный 9 марта украинским телеканалом "1+1" дал совершенно феерический результат: вступление Украины в ЕС поддержало 77%, вступление в НАТО - 70%. Великий Национальный Лидер России добился такого результата, для достижения которого у новой украинской власти в мирное время ушли бы долгие годы...

Марк Солонин

Источник: solonin.org

Цитування:

Цитую повністю Українську правду:

НОБЕЛЕВСКАЯ ЛЕКЦИЯ (Ч.3)

6
В  разное  время  в  разных  странах  горячо,  и  сердито,  и  изящно
спорили о том, должны ли искусство и художник жить сами для себя или
вечно  помнить  свой  долг  перед  обществом  и  служить  ему,  хотя  и  не-
предвзято.  Для  меня  здесь  нет  спора,  но  я  не  стану  снова  поднимать
вереницы доводов. Одним из самых блестящих выступлений на эту тему
была  Нобелевская  же  лекция  Альбера  Камю —  и  к  выводам  её  я  с  радо-
стью  присоединяюсь.  Да  русская  литература  десятилетиями  имела  этот
крен  —  не  заглядываться  слишком  сама  на  себя,  не  порхать  слишком
беспечно,  и  я  не  стыжусь  эту  традицию  продолжать  по  мере  сил.  В рус-
ской  литературе  издавна  вроднились  нам  представления,  что  писатель
может многое в своём народе — и должен.
Не  будем  попирать  права  художника  выражать  исключительно
собственные  переживания  и  самонаблюдения,  пренебрегая  всем,  что
делается в остальном мире. Не будем требовать от художника, — но уко-
рить,  но  попросить,  но  позвать  и  поманить  дозволено  будет  нам.  Ведь
только  отчасти  он  развивает  своё  дарование  сам,  в  большей  доле  оно
вдунуто  в  него  от  рожденья  готовым  —  и  вместе  с  талантом  положена
ответственность  на  его  свободную  волю.  Допустим,  художник  никому
ничего  не должен, но  больно  видеть, как может  он, уходя в своесоздан-
ные  миры  или  в  пространства  субъективных  капризов,  отдавать  реаль-
ный мир в руки людей корыстных, а то и ничтожных, а то и безумных.
Оказался  наш  XX  век  жесточе  предыдущих,  и  первой  его  поло-
виной не кончилось всё страшное в нём. Те же старые пещерные чувства
—  жадность,  зависть,  необузданность,  взаимное  недоброжелательство,
на  ходу  принимая  приличные  псевдонимы  вроде  классовой,  расовой,
массовой,  профсоюзной  борьбы,  рвут  и  разрывают  наш  мир.  Пещерное
неприятие компромиссов введено в теоретический принцип и считается
добродетелью  ортодоксальности.  Оно  требует  миллионных  жертв  в  не-
скончаемых  гражданских  войнах,  оно  нагуживает  в  душу  нам,  что  нет
общечеловеческих устойчивых понятий добра и справедливости, что все
они  текучи,  меняются,  а  значит  всегда  должно  поступать  так,  как  вы-
годно  твоей  партии.  Любая  профессиональная  группа,  как  только  нахо-
дит удобный момент вырвать кусок, хотя б и не заработанный, хотя б и
избыточный, — тут же вырывает его, а там хоть всё общество развались.
Амплитуда швыряний западного общества, как видится со стороны, при-
ближается  к  тому  пределу,  за  которым  система  становится  метаста-
бильной и должна развалиться. Всё меньше стесняясь рамками многове-
ковой  законности,  нагло  и  победно  шагает  по  всему  миру  насилие,  не
заботясь,  что  его  бесплодность  уже  много  раз  проявлена  и  доказана  в
истории.  Торжествует  даже  не  просто  грубая  сила,  но  её  трубное  оправ-
дание: заливает мир наглая уверенность, что сила может всё, а правота —
ничего. Бесы Достоевского — казалось, провинциальная кошмарная фан-
тазия прошлого  века  — на наших глазах расползаются по  всему  миру,  в
такие страны, где и вообразить их не могли, — и вот угонами самолётов,
захватами заложников, взрывами и пожарами последних лет сигналят о
своей  решимости  сотрясти  и  уничтожить  цивилизацию!  И это  вполне
может  удаться  им.  Молодёжь  —  в  том  возрасте,  когда  ещё  нет  другого
опыта, кроме сексуального, когда за плечами ещё нет годов собственных
страданий  и  собственного  понимания,  —  восторженно  повторяет  наши
русские  опороченные  зады  XIX  века,  а  кажется  ей,  что  открывает  новое
что-то. Новоявленная хунвейбиновская деградация до ничтожества при-
нимается ею за радостный образец. Верхоглядное непонимание извечной
человеческой  сути,  наивная  уверенность  непоживших  сердец:  вот  этих
лютых,  жадных  притеснителей,  правителей  прогоним,  а  следующие
(мы!),  отложив  гранаты  и  автоматы,  будут  справедливые  и  сочувст-
венные.  Как  бы  не  так!..  А кто  пожил  и  понимает,  кто  мог  бы  этой
молодёжи  возразить,  —  многие  не  смеют  возражать,  даже  заискивают,
только бы не показаться «консерваторами», — снова явление русское, XIX
века, Достоевский называл его «рабством у передовых идеек».
Дух Мюнхена — нисколько не ушёл в прошлое, он не был коротким
эпизодом.  Я осмелюсь  даже  сказать,  что  дух  Мюнхена  преобладает  в  XX
веке. Оробелый цивилизованный мир перед натиском внезапно воротив-
шегося  оскаленного  варварства  не  нашёл  ничего  другого  противопоста-
вить  ему,  как  уступки  и  улыбки.  Дух  Мюнхена  есть  болезнь  воли  благо-
получных людей, он есть повседневное состояние тех, кто отдался жажде
благоденствия во что бы то ни стало, материальному благосостоянию как
главной  цели  земного  бытия.  Такие  люди  —  а  множество  их  в  сегодня-
шнем мире  — избирают пассивность и отступления, лишь дальше потя-
нулась  бы  привычная  жизнь,  лишь  не  сегодня  бы  перешагнуть  в  суро-
вость,  а  завтра,  глядишь,  обойдётся...  (Но  никогда  не  обойдётся! —  рас-
плата  за  трусость  будет  только  злей.  Мужество  и  одоление  приходят  к
нам, лишь когда мы решаемся на жертвы.)
А  ещё  нам  грозит  гибелью,  что  физически  сжатому  стеснённому
миру не дают слиться духовно,  не дают  молекулам знания и сочувствия
перескакивать  из  одной  половины  в  другую.  Это  лютая  опасность:
пресечение  информации  между  частями  планеты.  Современная  наука
знает, что пресечение информации есть путь энтропии, всеобщего разру-
шения.  Пресечение  информации  делает  призрачными  международные
подписи  и  договоры:  внутри  оглушённой  зоны  любой  договор  ничего  не
стоит перетолковать, а ещё проще — забыть, он как бы и не существовал
никогда  (это  Оруэлл  прекрасно  понял).  Внутри  оглушённой  зоны  живут
как  бы  не  жители  Земли,  а  марсианский  экспедиционный  корпус,  они
толком ничего не знают об остальной Земле и готовны пойти топтать её в
святой уверенности, что «освобождают».
Четверть  века  назад  в  великих  надеждах  человечества  родилась
Организация  Объединённых  Наций.  Увы,  в  безнравственном  мире  вы-
росла безнравственной и она. Это не организация Объединённых Наций,
но  организация  Объединённых  Правительств,  где  уравнены  и  свободно
избранные,  и  насильственно  навязанные,  и  оружием  захватившие
власть. Корыстным пристрастием большинства  ООН ревниво  заботится
о  свободе  одних  народов  и  в  небрежении  оставляет  свободу  других.
Угодливым  голосованием  она  отвергла  рассмотрение  частных  жалоб  —
стонов,  криков  и  умолений  единичных  маленьких  просто  людей,  слиш-
ком  мелких  букашек  для  такой  великой  организации.  Свой  лучший  за
25  лет  документ  —  Декларацию  Прав  человека  —  ООН  не  посилилась
сделать обязательным для правительств, условием их членства,  — и так
предала маленьких людей воле не избранных ими правительств.
Казалось  бы:  облик  современного  мира  весь  в  руках  учёных,  все
технические  шаги  человечества  решаются  ими.  Казалось  бы:  именно от
всемирного  содружества  учёных,  а  не  от  политиков,  должно  зависеть,
куда  миру  идти.  Тем  более  что  пример  единиц  показывает,  как  много
могли  бы  они  сдвинуть  все  вместе.  Но  нет,  учёные  не  явили  яркой
попытки  стать  важной  самостоятельно  действующей  силой  человечест-
ва. Целыми конгрессами отшатываются они от чужих страданий: уютней
остаться  в  границах  науки.  Всё  тот  же  дух  Мюнхена  развесил  над  ними
свои расслабляющие крыла.
Каковы ж в этом жестоком, динамичном, взрывном мире, на черте
его  десяти  гибелей,  —  место  и  роль  писателя?  Уж  мы  и  вовсе  не  шлём
ракет,  не  катим  даже  последней  подсобной  тележки,  мы  и  вовсе  в
презреньи  у  тех,  кто  уважает  одну  материальную  мощь.  Не  естественно
ли  нам  тоже  отступить,  разувериться  в  неколебимости  добра,  в  недро-
бимости  правды  и  лишь  поведывать  миру  свои  горькие  сторонние
наблюдения, как безнадёжно исковеркано человечество, как измельчали
люди и как трудно средь них одиноким тонким красивым душам?
Но и этого бегства — нет у нас. Однажды взявшись за слово, уже
потом  никогда  не  уклониться:  писатель  —  не  посторонний  судья  своим
соотечественникам  и  современникам,  он  —  совиновник  во  всём  зле,  со-
вершённом у него на родине или его народом. И если танки его отечества
залили  кровью  асфальт  чужой  столицы,  —  то  бурые  пятна  навек  за-
шлёпали лицо писателя. И если в роковую ночь удушили спящего довер-
чивого  Друга,  —  то  на  ладонях  писателя  синяки  от  той  верёвки.  И если
юные его сограждане развязно декларируют превосходство разврата над
скромным трудом, отдаются наркотикам или хватают заложников, — то
перемешивается это зловоние с дыханием писателя.
Найдём  ли  мы  дерзость  заявить,  что  не  ответчики  мы  за  язвы
сегодняшнего мира?


7
Однако ободряет меня живое ощущение мировой литературы как
единого  большого сердца, колотящегося о заботах и  бедах нашего  мира,
хотя по-своему представленных и видимых во всяком его углу.
Помимо  исконных  национальных  литератур,  существовало  и  в
прежние  века  понятие  мировой  литературы  —  как  огибающей  по  вер-
шинам национальных и как совокупности литературных взаимовлияний.
Но  случалась  задержка  во  времени:  читатели  и  писатели  узнавали  пи-
сателей иноязычных с опозданием, иногда вековым, так что и взаимные
влияния опаздывали и огибающая национальных литературных вершин
проступала уже в глазах потомков, не современников.
А  сегодня  между  писателями  одной  страны  и  писателями  и  чи-
тателями  другой  есть  взаимодействие  если  не  мгновенное,  то  близкое  к
тому,  я  сам  на  себе  испытываю  это.  Не  напечатанные,  увы,  на  родине,
мои  книги,  несмотря  на  поспешные  и  часто  дурные  переводы,  быстро
нашли  себе  отзывчивого  мирового  читателя.  Критическим  разбором  их
занялись такие выдающиеся писатели Запада, как Генрих Бёлль. Все эти
последние  годы,  когда  моя  работа  и  свобода  не  рухнули,  держались
против  законов  тяжести  как  будто  в  воздухе,  как  будто  ни  на  чём  —  на
невидимом,  немом  натяге  сочувственной  общественной  плёнки,  —  я  с
благодарною  теплотой,  совсем  неожиданно  для  себя  узнал  поддержку  и
мирового  братства  писателей.  В день  моего  50-летия  я  изумлён  был,
получив  поздравления  от  известных  европейских  писателей.  Никакое
давление на меня не стало проходить незамеченным. В опасные для меня
недели исключения из писательского союза — стена защиты, выдвинутая
видными  писателями  мира,  предохранила  меня  от  худших  гонений,  а
норвежские писатели и художники на случай грозившего мне изгнания с
родины  гостеприимно  готовили  мне  кров.  Наконец,  и  само  выдвижение
меня  на  Нобелевскую  премию  возбуждено  не  в  той  стране,  где  я  живу  и
пишу, но — Франсуа Мориаком и его коллегами. И, ещё позже того, целые
национальные писательские объединения выразили поддержку мне.
Так  я  понял  и ощутил  на себе:  мировая литература — уже не от-
влечённая  огибающая,  уже  не  обобщение,  созданное  литературоведами,
но  некое  общее  тело  и  общий  дух,  живое  сердечное  единство,  в  котором
отражается растущее духовное единство человечества. Ещё багровеют го-
сударственные  границы,  накалённые  проволокою  под  током  и  автомат-
ными очередями, ещё иные министерства внутренних дел полагают, что
и литература —  «внутреннее дело» подведомственных им стран,  ещё вы-
ставляются  газетные  заголовки:  «не  их  право  вмешиваться  в  наши
внутренние дела!», — а между тем внутренних дел вообще не осталось на
нашей тесной Земле!  И спасение  человечества только в том, чтобы всем
было  дело  до  всего:  людям  Востока  было  бы  сплошь  небезразлично,  что
думают  на  Западе;  людям  Запада  —  сплошь  небезразлично,  что  совер-
шается  на  Востоке.  И художественная  литература  —  из  тончайших,  от-
зывчивейших  инструментов  человеческого  существа  —  одна  из  первых
уже переняла, усвоила, подхватила это чувство растущего единства чело-
вечества.  И вот  я  уверенно  обращаюсь  к  мировой  литературе  сегодня-
шнего дня — к сотням друзей, которых ни разу не встретил въявь и может
быть никогда не увижу.
Друзья!  А попробуем  пособить  мы,  если  мы  чего-нибудь  стоим!
В своих странах, раздираемых разноголосицей партий, движений, каст и
групп, кто же искони был силою не разъединяющей, но объединяющей?
Таково по самой сути положение писателей: выразителей национального
языка — главной скрепы нации — и самой земли, занимаемой народом, а
в счастливом случае и национальной души.
Я думаю, что мировой литературе под силу в эти тревожные часы
человечества  помочь  ему  верно  узнать  самого  себя  вопреки  тому,  что
внушается  пристрастными  людьми  и  партиями;  перенести  сгущённый
опыт одних краёв в другие, так чтобы перестало у нас двоиться и рябить в
глазах, совместились бы деления шкал, и одни народы узнали бы верно и
сжато  истинную  историю  других  с  тою  силой  узнавания  и  болевого
ощущения, как будто пережили её сами, — и тем обережены бы были от
запоздалых  жестоких  ошибок.  А сами  мы  при  этом  быть  может  сумеем
развить  в  себе  и  мировое  зрение:  центром  глаза,  как  и  каждый  человек,
видя  близкое,  краями  глаза  начнём  вбирать  и  то,  что  делается  в
остальном мире. И соотнесём, и соблюдём мировые пропорции.
И кому же, как не писателям, высказать порицание не только сво-
им неудачным правителям (в иных государствах это самый лёгкий хлеб,
этим  занят  всякий,  кому  не  лень),  но  —  и  своему  обществу,  в  его  ли
трусливом унижении или в самодовольной слабости, но — и легковесным
броскам молодёжи, и юным пиратам с замахнутыми ножами?
Скажут  нам:  что  ж  может  литература  против  безжалостного  на-
тиска открытого насилия? А: не забудем, что насилие не живёт одно и не
способно  жить  одно:  оно  непременно  сплетено  с  ложью.  Между  ними
самая  родственная,  самая  природная  глубокая  связь:  насилию  нечем
прикрыться,  кроме  лжи,  а  лжи  нечем  удержаться,  кроме  как  насилием.
Всякий,  кто  однажды  провозгласил  насилие  своим  методом,  неумолимо
должен  избрать  ложь  своим  принципом.  Рождаясь,  насилие  действует
открыто и даже гордится собой. Но едва оно укрепится, утвердится, — оно
ощущает  разрежение  воздуха  вокруг  себя  и  не  может  существовать
дальше иначе, как затуманиваясь в ложь, прикрываясь её сладкоречием.
Оно уже не всегда, не обязательно прямо душит глотку, чаще оно требует
от подданных только присяги лжи, только соучастия во лжи.
И простой шаг простого мужественного человека: не участвовать
во лжи, не поддерживать ложных действий! Пусть  э т о  приходит в мир
и  даже  царит  в  мире,  —  но  не  через  меня.  Писателям  же  и  художникам
доступно  большее:  победить  ложь!  Уж  в  борьбе-то  с  ложью  искусство
всегда побеждало,  всегда побеждает! —  зримо, неопровержимо для всех!
Против  многого  в  мире  может  выстоять  ложь,  —  но  только  не  против
искусства.
А  едва  развеяна  будет  ложь,  —  отвратительно  откроется  нагота
насилия — и насилие дряхлое падёт.
Вот почему  я думаю, друзья, что мы способны помочь миру в его
раскалённый час. Не отнекиваться безоружностью, не отдаваться беспеч-
ной жизни, — но выйти на бой!
В русском языке излюблены пословицы о правде. Они настойчиво
выражают немалый тяжёлый народный опыт, и иногда поразительно:
 
ОДНО СЛОВО ПРАВДЫ ВЕСЬ МИР ПЕРЕТЯНЕТ. 
 
Вот  на  таком  мнимо-фантастическом  нарушении  закона  сохра-
нения  масс  и  энергий  основана  и  моя  собственная  деятельность,  и  мой
призыв к писателям всего мира.
1972

НОБЕЛЕВСКАЯ ЛЕКЦИЯ (Ч.2)

3
На  эту  кафедру,  с  которой  прочитывается  Нобелевская  лекция,
кафедру,  предоставляемую  далеко  не  всякому  писателю  и  только  раз  в
жизни, я поднялся не по трём-четырём примощённым ступенькам, но по
сотням или даже тысячам их — неуступным, обрывистым, обмёрзлым, из
тьмы  и  холода,  где  было  мне  суждено  уцелеть,  а  другие  —  может  быть  с
большим даром, сильнее меня, — погибли. Из них лишь некоторых встре-
чал  я  сам  на  Архипелаге  Гулаге,  рассыпанном  на  дробное  множество
островов,  да  под  жерновом  слежки  и  недоверия  не  со  всяким  разго-
ворился, об  иных только слышал, о третьих только догадывался. Те, кто
канул в ту пропасть уже с литературным именем, хотя бы известны, — но
сколько  не  узнанных,  ни  разу  публично  не  названных!  и  почти-почти
никому  не  удалось  вернуться.  Целая  национальная  литература  осталась
там, погребённая не только без гроба, но даже без нижнего белья, голая, с
биркой на пальце ноги. Ни на миг не прерывалась русская литература! —
а со стороны казалась пустынею. Где мог бы расти дружный лес, осталось
после всех лесоповалов два-три случайно обойденных дерева.
И мне сегодня, сопровождённому тенями павших, и со склонённой
головой пропуская вперёд себя на это место других, достойных ранее, мне
сегодня — как угадать и выразить, что хотели бы сказать  о н и?
Эта  обязанность  давно  тяготела  на  нас,  и  мы  её  понимали.
Словами Владимира Соловьёва:
 
Но и в цепях должны свершить мы сами
Тот круг, что боги очертили нам.

В томительных лагерных перебродах, в колонне заключённых, во
мгле вечерних морозов с просвечивающими цепочками фонарей — не раз
подступало нам в горло, что хотелось бы выкрикнуть на целый мир, если
бы мир мог услышать кого-нибудь из нас. Тогда казалось это очень ясно:
что скажет наш удачливый посланец — и как сразу отзывно откликнется
мир.  Отчётливо  был  наполнен наш кругозор и телесными предметами  и
душевными движеньями, и в недвоящемся мире им не виделось перевеса.
Те  мысли  пришли  не  из  книг  и  не  заимствованы  для  складности:  в  тю-
ремных камерах и у лесных костров они сложились в разговорах с людь-
ми, теперь умершими,  т о ю  жизнью проверены,  о т т у д а  выросли.
Когда ж послабилось внешнее давление — расширился мой и наш
кругозор, и постепенно, хотя бы в щёлочку, увиделся и узнался тот «весь
мир».  И поразительно  для  нас  оказался  «весь  мир»  совсем  не  таким,  как
мы ожидали, как мы надеялись: «не тем» живущий, «не туда» идущий, на
болотную  топь  восклицающий:  «Что  за  очаровательная  лужайка!»,  на
бетонные шейные колодки: «Какое утончённое ожерелье!», а где катятся у
одних неотирные слёзы, там другие приплясывают беспечному мюзиклу.
Как же это случилось? Отчего же зинула эта пропасть? Бесчувст-
венны были мы? Бесчувственен ли  мир? Или это  — от разницы языков?
Отчего  не  всякую  внятную  речь  люди  способны  расслышать  друг  от
друга? Слова отзвучивают и утекают как вода — без вкуса, без цвета, без
запаха. Без следа.
По  мере того как я это понимал,  менялся и  менялся с годами со-
став, смысл и тон моей возможной речи. Моей сегодняшней речи.
И  уже  мало  она  похожа  на  ту,  первоначально  задуманную  в  мо-
розные лагерные вечера.

[ Читати далі ]

Всякий,  кто  однажды  провозгласил  насилие  своим  методом,  неумолимо должен  избрать  ложь  своим  принципом.  Рождаясь,  насилие  действует открыто и даже гордится собой. Но едва оно укрепится, утвердится, — оно ощущает  разрежение  воздуха  вокруг  себя  и  не  может  существовать дальше иначе, как затуманиваясь в ложь, прикрываясь её сладкоречием.

Александр Исаевич Солженицын



Александр Исаевич Солженицын
 
НОБЕЛЕВСКАЯ ЛЕКЦИЯ

1
Как тот дикарь, в недоумении подобравший странный выброс ли
океана? захоронок песков? или с неба упавший непонятный предмет? —
замысловатый  в  изгибах,  отблескивающий  то  смутно,  то  ярким  ударом
луча, — вертит его так и сяк, вертит, ищет, как приспособить к делу, ищет
ему доступной низшей службы, никак не догадываясь о высшей.
Так и мы, держа  в руках Искусство, самоуверенно почитаем себя
хозяевами его, смело его направляем, обновляем, реформируем, манифе-
стируем, продаём за деньги, угождаем сильным, обращаем то для развле-
чения  — до эстрадных песенок и ночного бара, то — затычкою или  пал-
кою, как схватишь, — для политических мимобежных нужд, для ограни-
ченных социальных. А искусство — не оскверняется нашими попытками,
не теряет на том своего происхождения, всякий раз и во всяком употреб-
лении уделяя нам часть своего тайного внутреннего света.
Но  охватим  ли    в е с ь    тот  свет?  Кто  осмелится  сказать,  что
определил  Искусство?  перечислил  все  стороны  его?  А может  быть  уже  и
понимал,  и  называл  нам  в  прошлые  века,  но  мы  не  долго  могли  на  том
застояться: мы послушали, и пренебрегли, и откинули тут же, как всегда
спеша сменить хоть и самое лучшее — а только бы на новое! И когда снова
нам скажут старое, мы уже и не вспомним, что это у нас было.
Один художник мнит себя творцом независимого духовного мира,
и  взваливает  на  свои  плечи  акт  творения  этого  мира,  населения  его,
объемлющей ответственности за него, — но подламывается, ибо нагрузки
такой  не  способен  выдержать  смертный  гений;  как  и  вообще  человек,
объявивший  себя  центром  бытия,  не  сумел  создать  уравновешенной
духовной системы. И если овладевает им неудача — валят её на извечную
дисгармоничность  мира,  на  сложность  современной  разорванной  души
или непонятливость публики.
Другой — знает над собой силу высшую и  радостно работает  ма-
леньким  подмастерьем  под  небом  Бога,  хотя  ещё  строже  его  ответст-
венность  за  всё  написанное,  нарисованное,  за  воспринимающие  души.
Зато: не им этот мир создан, не им управляется, нет сомненья в его осно-
вах, художнику дано лишь острее других ощутить гармонию мира, красо-
ту и безобразие человеческого вклада в него — и  остро передать  это лю-
дям. И в неудачах и даже на дне существования — в нищете, в тюрьме, в
болезнях — ощущение устойчивой гармонии не может покинуть его.
Однако  вся  иррациональность  искусства,  его  ослепительные  из-
вивы, непредсказуемые находки, его сотрясающее воздействие на людей
—  слишком  волшебны,  чтоб  исчерпать  их  мировоззрением  художника,
замыслом его или работой его недостойных пальцев.
Археологи  не  обнаруживают  таких  ранних  стадий  человеческого
существования,  когда  бы  не  было  у  нас  искусства.  Ещё  в  предутренних
сумерках  человечества  мы  получили  его  из  Рук,  которых  не  успели  раз-
глядеть. И не успели спросить:  з а ч е м  нам этот дар? как обращаться с
ним?
И  ошибались,  и  ошибутся  все  предсказатели,  что  искусство
разложится,  изживёт  свои  формы,  умрёт.  Умрём  —  мы,  а  оно  —
останется.  И ещё  поймём  ли  мы  до  нашей  гибели  все  стороны  и  все
назначенья его?
Не всё — называется. Иное влечёт дальше слов. Искусство растеп-
ляет  даже  захоложенную,  затемнённую  душу  к  высокому  духовному
опыту. Посредством искусства иногда посылаются нам, смутно, коротко,
— такие откровения, каких не выработать рассудочному мышлению.
Как то маленькое зеркальце сказок: в него глянешь и увидишь —
не себя, — увидишь на миг Недоступное, куда не доскакать, не долететь.
И только душа занывает... 


2
Достоевский  загадочно  обронил  однажды:  «Мир  спасёт  красота».
Что это? Мне долго казалось — просто фраза. Как бы это возможно? Когда
в  кровожадной  истории,  кого  и  от  чего  спасала  красота?  Облагоражи-
вала, возвышала — да, но кого спасла?
Однако  есть  такая  особенность  в  сути  красоты,  особенность  в
положении  искусства:  убедительность  истинно  художественного  произ-
ведения совершенно неопровержима и подчиняет себе даже противяще-
еся  сердце.  Политическую  речь,  напористую  публицистику,  программу
социальной  жизни,  философскую  систему  можно  по  видимости  по-
строить  гладко,  стройно  и  на  ошибке,  и  на  лжи;  и  что  скрыто,  и  что
искажено  —  увидится  не  сразу.  А выйдет  на  спор  противонаправленная
речь,  публицистика,  программа,  иноструктурная  философия,  —  и  всё
опять  так  же  стройно  и  гладко,  и  опять  сошлось.  Оттого  доверие  к  ним
есть — и доверия нет.
Попусту твердится, что к сердцу не ложится.
Произведение  же  художественное  свою  проверку  несёт  само  в
себе:  концепции  придуманные,  натянутые,  не  выдерживают  испытания
на образах: разваливаются и те и другие, оказываются хилы, бледны, ни-
кого  не  убеждают.  Произведения  же,  зачерпнувшие  истины  и  предста-
вившие  нам  её  сгущённо-живой,  захватывают  нас,  приобщают  к  себе
властно, — и никто, никогда, даже через века, не явится их опровергать.
Так может быть это старое триединство Истины, Добра и Красоты
—  не  просто  парадная  обветшалая  формула,  как  казалось  нам  в  пору
нашей самонадеянной материалистической юности? Если вершины этих
трёх дерев сходятся, как  утверждали исследователи, но слишком явные,
слишком прямые поросли Истины и Добра задавлены, срублены, не про-
пускаются, — то может быть причудливые, непредсказуемые, неожидае-
мые  поросли  Красоты  пробьются  и  взовьются   в  то  же  самое  место,  и
так выполнят работу за всех трёх?
И тогда не обмолвкою, но пророчеством написано у Достоевского:
«Мир  спасёт  красота»?  Ведь  ему  дано  было  многое  видеть,  озаряло  его
удивительно.
И  тогда  искусство,  литература  могут  на  деле  помочь  сегодня-
шнему миру?
То немногое, что удалось мне с годами в этой задаче разглядеть, я
и попытаюсь изложить сегодня здесь.

(далі в Ч. 2)

Цитування:

Цитування:

Сонце почало світити яскравіше, дівчата помолодшали і скоро будуть ходити роздягнутими....