Профиль

Терджиман-5

Терджиман-5

Туркменистан, Бабадурмаз

Рейтинг в разделе:

Важные заметки

П.Б. Шелли "Освобождённый Прометей", драма (отрывок 7)

СЦЕНА ВТОРАЯ

  Лес, перемежающийся утёсами и пещерами. В него входят Азия и Пантея. Два молодых Фавна сидят на скале и слушают.

Первый полухор духов:
Тропа, которой  эта пара
красавиц милых миновала,
от синевы широкой Неба
укрыта пологом древесным
сосны и кедра, сенью тисов.
Ни солнце, ни луна, ни ветер,
ни дождь листву не проникают;
вот разве облачко росы,
гонимое бродягой-ветром,
средь мшистых кряжей просочась
цветам поникшим от жары
развесит перлы на головки
что лавра свежего венки--
и те бодры; а вот, согнувшись,
вдруг увядает анемона,
она нежна и нездорова;
А то звезда, одна из многих,
одна, что сквозь раздол ночи
карабкается, странствует,
найдёт расщелину, куда
уронит луч с высокой глыби,
за ним, поспешно, новый,
ещё один, пока на месте,
в ладу с проворным Небом,
метелит брызги золотые
подобно каплям дождевым
что слиться в струйку неспопобны;
и мрак божественный круго`м,
а понизу-- замшелый грунт.

Второй полухор:
Здесь чувственные соловьи
бодры весь долгий день с рассвета.
Когда один, сражен печалью,
среди безветренных ветвей
болея сладкою любовью,
падёт вдруг замертво подруге
на пеньем сытое лоно,
иной, соцветья шевеля,
стремится паузу заполнить,
и уж вздымается на крыльях
надрывный щебет, снова чувство
его обрежет-- лес затих;
Войдёт кто ль в полумрак, услышит
крыл трепет, словно камышей
озёрных расколых-- и флейт
стогласье переполнит разум
столь сладостно, что радость
едва ль не болью обернётся.
                                                 
Первый полухор:
Хмельные вихри здесь играют
отзвучьями, что мелодичны,
по Демого`ргона веленью
они ведут, маня восторгом
и страхом сладостным, всех духов
дорогой этой сокровенной.
Так судна тянут в Океан
потоки с горных ледников:
вначале слышен нежный рокот
тем, кто беседой, сном ли сыты--
предупреждает свой приход,
буди`т, толкает их; а те,
кто чувствуют земные вздохи,
кто ветром движимы побудным,
что личных им путей желает,
на крылья быстрые надеясь,
на ноги крепкие опёршись,
гонимы сладостным желаньем;
и всяк летит своим путём,
пока, ещё как прежде нежен,
но уж силён и громок, шторм
уже сосёт и гонит вдаль;
и те несутся средь валов
в плену у ветра, облаками
к таинственной скале судьбы.

Первый фавн:
Вообразить способен ты ли, где
живут те духи мелодичные лесные?
Мы рыщем по заброшенным пещерам,
и в тесных щелях-- знаем дичь и глушь:
всё не встречаем их, хоть часто слышим.
Где могут прятаться они?

Второй фавн:
                                             Как объяснить?..
Слыхал я знатных ведунов рассказы,
есть пузыри, их надувает солнце
высасывая вялые растенья,
что стелются по дну озёр прозрачных;
и в павилонах этих вылетают
они на воздух золотой, зелёный,
что полдень озаряет сквозь листву--
а коли лопаются шарики, то воздух
в них заключённый сразу полыхает
в ночи летая метеорами,
что духи гонят вниз к воде,
сгибая полыхающие спины,
пришпоривая несунов своих--
и вновь на дно к себе ложатся.

Первый фавн:
Пусть эти так живут, иные же-- иначе:
под розовыми лепестками обитают;
иль в колольцах цветиков в лугах;
а то-- прижились в складчатых фиалках;
иль в аромате умиранья их, что яд;
иль в лучиках на шариках росы?

Второй фавн:
Да, можно многому ещё дивиться,
но постоим в беседе-- полдень грянет.
Силен увидит: коз мы не доили;
лишь гимны пели мудрые, благие
о Фатуме ,о Доле и о Боге,
о старом Хаосе, и о Любви,
об участи мучительной Титана,
как вызволен он будет и о том,
как на земле собор устроит братства:
мотивы истые, что мы перепеваем,
смягчая ими сумрак одинокий
и обрекая соловьёв к молчанью--
они не знают зависти горюя.

 


                                СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Вершина скалы между гор. Азия и Пантея.

Пантея:
Сюда привёл нас зов, в Демогорго`нов
удел великий, к мощному порталу,--
он схож с жерлом вулкана прорвой,
что дышит метеорами, а также
пророческим туманом, что клубится--
его пьёт одинокий молодняк,
да называет правдой, и любовью,
и доблестью, и гением, восторгом;
до дна испив житья дурман-вина,
цедят осадок, до безумья пья`ны,
кричат, менады вроде, "Эвоэ!"
мир заражая голосом надрывным.

Азия:
Достойный Власти трон! Великолепен!
Сколь славна,Земле, ты! А если тенью
прекраснейшего духа-незнакомца
являешься мне, траченным твореньем,
пусть оттиском прекрасным, я готова
пасть ниц , молиться вам обоим.
Уже к тебе, божественной, восторгом
моё стремится сердце: ты чудесна!
Взгляни, сестра, пока не задурманен
парами ум твой: там, внизу, равнина
волнистого тумана, что похожа
на озеро под небом предрассветным,
чьи волны серебром горят--
Индийская долина будто. Глянь,
как, теребима ветрами, она
раскатами наш остров окружает,
вершину, где стоим мы, что граничит
с цветущими дремучими лесами,
с полянами во сумраке обычном,
с пещерами, где родники блистают;
а дальше с небо режущих вершин
с ледовых пиков, жарких белизною,
встаёт заря, что брызги Океана,
разбившегося о далёкий остров
в Атлантике, насытившего ветер
светящимися пузырьками капель.
Окру`жена долина их стеною;
заслушавшийся ветер насыщам
из прорв омытых водопадов
возвышенным и долгим гулом,--
он страшен, он подобен тишине.
Чу! Снег пополз! Растормошило солнце
лавину, трижды сеянную бурей,
чья масса собиралась по клочку 
так в разумах, что судят небо
за мыслью мысль сбирается, пока
не вырвется на волю правда; следом
окрест народы ахнут общим эхом
от потрясенья до основ своих,
как эти горы ныне.

Пантея:
                                     Посмотри,
как озеро туманов беспокойных
багряной пеной вроссыпь обратилось
у самых наших ног! Так Океан
вздымается, Луною очарован,
вокруг бесхлебных му`жей, что на берег
заброшены с обломков корабля.

Азия:
К нам подымаются обрывки туч;
а ветер, что несёт их, волоса мне
разворошил, глаза мои гнетёт
волненьем своим волненьем
глаза мои гнетёт; мой ум встревожен;
ты видишь образы в тумане?

Пантея:
Лицо. Зовущую улыбку. Вижу
огонь лазоревый и злато кудрей!
Ещё лицо, другое! Говорят!

Песнь духов:
Ниже, глубже,
                         ниже, ниже!
сквозь оттенки сна
сквозь туманы битвы
Жизни и Смертей;
сквозь мираж и грани
видимых вещей,
всех, и тех ступеней,
что ведут к престолу,
ниже, ниже!

Вниз, пока зовёт и свищет:
"ниже, ниже!"
Словно робкий оленёнок
псом гонимый; словно
озаренье в туче влажной;
словно моль летит на луч;
смерть, отчаянье, любовь и горе;
время, то и это: ныне, завтра;
словно сталь обет возносит
духу камня,
                     ниже, ниже!

Сквозь седую вечность бездны,
                      ниже, ниже!
Вниз, где воздух не светлеет,
нет луны и звёзд не видно,
а обрывам скал не ведом
Неба ясный ореол,
ни Зелёю данный мрак,
где Один довлеет вечно,
               ниже, ниже!

Во глубины преглубин,
                        ниже, ниже!
Словно спящие зарницы,
словно искра в угольках,
что Любви последний взгляд
навсегда запечатлела,
что алмаз, он так сияет
в глубине целинных руд,
лишь тебя мы заклинаем.
                   Ниже, ниже!

Мы влечём и маним;
               ниже, ниже!
Мы-- сиянье, рядом мы;
слабости ты не противься,
силу в кротости найди:
то Бессмертие и Вечность--
проведут сквозь жизнь тебя,
сквозь врата, где Змей на страже
трон великий сторожит.

перевод с английского Терджимана Кырымлы heart rose
оригинальный текст драмы см. по сылке: 
http://www.bartleby.com/139/shel116.html
перевод К.Бальмонта см. по ссылке: http://az.lib.ru/b/balxmont_k_d/text_0380.shtml

Коваліція здохла! Хай живе слон!


Сліпі слона обступили. Мацають доліньми, хто хобот, хто хвіст, хто ще щось. Волають перехожим:
-- Україна це хвіст!
-- Ні, голова!
Кажуть, з'явилися російськомовні бандерівці: розмовляють мовою окупантів, але Москві закидають всі гріхи содомськи.
Чудовий гібрид є "позитивним явищем".
Тобто, розмовляй як хочеш, а Москві дулі крути. Позитивні.
Ви колись бачили соціолога в черзі за квитками? Зденервовані громадяне, спека, дефіцит (грошей і місць).
Він обирає собі подібних, одинаків. Не компанії, ані родини, ані пари. Не пари! Бісексуальні...
Він обирає навіжених державницькою чи політичною сверблячкою і питає в них:
-- Хвіст чи голова?
Звісно, хтось і про хвіст згадає, але треба ж показати собі, розпитувачеві та ... отим, хто вище за..., що ти "позитивно мислиш".
Тому й виходить під 60% україномовних, і під 50% прибічників незалежності.
Дивно. На блоґах 90 російськомовних, а опитувачі десь знаходять 40%. Нам дивно, а не допущеним до слонячого тіла.
В Сімферополі питали бабу Груню:
-- Што ви думаєтє про коаліцію в Верховной Радє?
-- А що воно таке, коваліція?
Записали, мовляв за Януковича вболіває.
В Ковелі питали діда Панька, теж саме.
Він харкнув убік, рота рукавом витер и каже:
-- За Януковича!
Соціолух зкривився, але не плюнув-- не годиться державній людині. Записав за Юлю.
Слон, тобто коваліція, здохла. Чи розвалилась? heart rose

П.Б. Шелли "Освобождённый Прометей", драма (отрывок 6)

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Утро.  Милая в Индийском Кавказе.  Азия одна.

Азия:
Во всех дыханьях неба ты нисходишь,
что дух, что дума, вызволяя токи
желанных слёз из онемевших глаз
и бой лихой-- из высохшего сердца,
что свыклось с отдыхом; нисходишь ты
окутан бурей; будишь ты, Весна!
Дитя ветров премногих! Коль внезапно
приходишь, словно сновиденья оттиск
печален что,-- а грёза сласть дарила,--
что гений, что потоп восторга, то ли
с земли, туч златом облачая
пустыню нашего житья.  Ночь проходит.
Пора пришла, и день настал, час пробил;
С рассветом ты придёшь, моя сестрица
зажданная, желанная, гряди!
Сестра моя, желанная, ты медлишь,
Ползут что черви миги некрылаты!
Едва трепещет белая звезда
в оранжевой заре, что льётся щедро
на пурпурные горы сквозь провал
разорванной ветрами мглы озёрной,--
и в водах отражается... вот гаснет...
опять горит, лишь только волны блёкнут,
огнями ввинчиваясь в бледность неба:
пропала! вот, и между тех вершин,
покрытах о`блаками снега, лучик
трепещет розоватый: я ль не слышу
напев Эолов её крыльев цвета
морской волны, несущих алость у`тра?
(Входит Пантея.)

Я знаю, чувствую тех глаз улыбки,
что меркнут во слезах горя`,
что звёзды в серебристых росах
они поуутоплены. Любимая моя,
прекраснейшая, та, что тень приносит
души, которой я живу, так поздно!
Шар солнца по морю давно взошёл,
надеждой сердце истомилось, прежде
чем воздух мягкий принял крыльев взмахи.

Пантея:
Прости сестра! Тихи`ми были кры`ла
восторгом вспоминаемого сна,
так в полдень летние ветры нахватом
некатаром насыщаются цветов.
Всегда спала я мирно, пробуждалась
спокойной, отдохнувшею, пока
не пал Титан священный, и твоя
любовь несчастная не научила сердце
моё, посредством состраданья, знать
любовь и горе, пополам с твоим;
Тогда спала я в гротах Океана,
в покоях старика, в тенистых логах
зелёным да пурпурным мхом поросших;
Ионы нашей руки молодые,
молочно-свежие, тогда как ныне
смыкались за моими волосами,
прохладными и тёмными, а я,
закрыв глаза, щекою прижималась
к раздвоенным щедротам глубины
её груди, дышащей глубоко--
теперь не так: я словно стала ветром,
сникающим от музыки лихой
твоих бесед безмолвных, с той поры,
как я растаяла в смятеньи, тем, что
любовь речёт, покой мой, пусть смущён,
всё ж сладок, вот лишь бодрствованья время
полно заботами и болью чересчур.

Азия:
Горе` твой взгляд, позволь прочесть мне сон.

Пантея:
Итак, у ног его спала я с нашей
морской сестрой. Туманы гор, сгущаясь
от наших воплей под луной, опали
покровом снежным на сугубый лёд
покой храня наш. Пара снов явилась.
Один не помню. Во втором видала
преображенье тела Прометея:
свалились струпья, бледность миновала,
а ночь лазурная вдруг воссияла
той славой, что внутри жива, цела;
а глас его звенел музы`кой что,
кружи`т угрюмый ум восторгом
поя его до крайности экстаза:
"Сестра той, чьи шаги чьи сей мир мостят
любезностью, --ты краше всех, да только
ты тень её,-- взгляни-ка на меня".
Взглянула я: тот нестерпимо светлый,
бессмертный образ источал любовь,
которая из свежих, крепких членов,
из ясных глаз бурлила что огонь;
дух, что обьял меня, всё растворяя,
эфиру тёплого утра подобный,
что облаком рос-странниц луг дарит.

Не видя и не слыша, недвижима,
я чуяла его в своей крови,
мы слились воедино-- и была`
в том жизнь его, а жизнь его--моей:
поглощена бы ла я-- минул он;
и , что туманы позднего заката,
они на пиниях сбирались в капли,
дрожа подобно им, очнулась я;
а только думы медленно собрались,
смогла я отзвук гласа разобрать,
они всё доносились, замирая,
шаги мелодии былой: сестра,
я услыхала имя твоё, только
его средь многих полунот, хотя
внимала ночи я ,уже безмолвной.
Иона, пробудившись, мне сказала:
"Способна ль ты представить, что меня
сей ночью взволновало? Знала я,
чего желала прежде? Никогда
я не искала праздных ожиданий,
но вот теперь сказать я не могу,
чего ищу, сама не знаю: сласти?
её желанье сладостно само`--
твои проделки, вредная сестра;
ты молвила старинное заклятье,
во сне украла дух мой -- и с твоим
его смешала, ибо, только мы
поцеловались, ощутила я
меж губ твоих тот, хваткий аромат,
а с ним-- тепло той крови животворной,
что, потеряв, я задрожала вдруг
в твоих обьятьях, просыпаясь здесь".
Я не ответила: ведь побледнела
звезда Востока-- я к тебе летела.

Азия:
Ты говоришь, но словеса твои--
что воздух, я не чую их. Воздень
глаза: в них душу я его прочту!

Пантея:
Я подыму их, правда, тяжко им
под ношей виденного: что ты можешь
в них разобрать, лишь отраженье
себя, прекраснейшей?

Азия:
                                       Твои глаза
что неба два, глубокие, голу`бы,
бескрайние, обра`млены в ресницы,
длинны, изящные; темны и далеки,
безмерные круг в круге; линий пле`тень.

Пантея:
Ах! Видишь ты, что минул дух, навечно?

Азия:
Вот перемена: в глубине бездонной
я вижу призрак, тень, то Он в сияньи
своих улыбок лучезарных, а ауре
луны под тучей. Прометей, твой лик?!
помедли! Иль твои улыбки говорят,
что свидимся мы снова под шатром,
что ими светел, что восстанет снова
над миром безграничным? Сон поведан.
Что, тень меж нами? Волосы его
грубы, а в них порывы ветра стынут;
сам вид его порывист, дик-- летит;
а платье серое его росой златится,
те звёзды полдень иссушить не в силах.

Сон:
За мной, за мной!

Пантея:
                                Мой сон другой!

Азия:
Он скрылся.

Пантея:
Он в памяти остался. Мне казалось,
пока сидели мы, миндаль зацвёл
тот, молнией рассечен что был прежде,
хотя из белой Скифской степи вихрь
всё мёл, морозом Землю избраждая;
я глянула-- а зелень вся долой,
но каждый лист печатью был отмечен,
так колокольцев Гиацинта синь
о муках Аполлоновых вестует:
"Иди за мной!"

Азия:
                         Твои речёные слова
помалу оживляют мою память.
Я думаю, по долам тем во сне
бродили мы в рассвете сером
с отарою кудрявых облаков,
что густо меж высоких гор сочились,
гонимые ленивым, слабым ветром;
и белая роса висела, молча,
на новых лезвиях-- листве травы,
восход буравя общим взгядом;
а многое я не могу припомнить.
Но вдаль по теням у`тра облаков
до склонов пурпурных виднелась надпись:
"Иди, иди за мной!"-- и быстро исчезала.
И на всех травах, что страхнули груз
росы упавшей с Неба -- те же буквы
тавром легли, что сле`ды буй-огня;
Средь пиний ветер вдруг поднялся, звон
музы`чный из их крон повытряс; следом
раздался низкий, сладкий, нежный звон,
с прощаньем духов схожий: слышно было:
"Иди, иди, за мной!" Затем я прошептала:
"Пантея, о! увидь меня". Но в глубине
очей возлюбленных тех я всё вижу:
"Иди, иди!.."

Эхо:
                       Иди, иди!..

Пантея:
                                           Утёсы
и это утро ясное весны смеются
над голосами нашими, как будто
нам вторят духи.

Азия:
                             Сущность некая,
вокруг утёсов этих. Что за звуки:
чисты, нежны! О, слушай!

Отзвуки Эха (невидимые):
Мы -- дробь Эха, слушай:
мы всегда бежим;
блещут росы-- тушим:
сушь листве в ножи...
Дитя Океана!

Азия:
Чу! духи молвят. Их ответы плавны,
они покуда льются с ветром.

Пантея:
                                                     Слышу.
Отзвуки Эха:
Иди, иди,
коль нам ты внимаешь;
мы кличем из гротов,
что лес окружает.
(Теперь издалека.)
 О, следуй призыву
во гроты, в низины:
ведь песнь тебя манит
туда где пчела не летает,
сквозь омут ночной
идти не одной:
ведут ароматы--
там папороть, мяты
да брызги туманов
в пещерах сияют,
а напев наш, дик и сладок
шах твой  нежный смехом ладит,
Океанида!

Азия:
Нам следовать? Звук всё слабее и дальше.

Пантея:
Прислушайся! Странный напев льётся ближе. 

Отзвуки Эха:
В мире неведомом
глас несказанный спит:
только шаг твой немедленный
может сон прекратить,
Океанида!

Азия:
Сколь звуки гаснут с ослабевшим ветром!

Отзвуки Эха:
О, иди, иди
там где грот пустынен, дик,
следуй с песнею напевной
за росой полудня пленной,
за леса, луга и реки,
по ущельям многовеким,
через пропасти, заливы,
где Земли покой ленивый,
в день грядущий устремись,
чтобы вместе вы слили`сь:
ты и Он , Океанида!

Азия:
Пантея милая, идём, дай руку,
последуй гласу, что пока не смолк.

перевод с английского Терджимана Кырымлы heart rose
оригинальный текст драмы см. по сылке: 
http://www.bartleby.com/139/shel116.html
перевод К.Бальмонта см. по ссылке: http://az.lib.ru/b/balxmont_k_d/text_0380.shtml

П.Б. Шелли "Освобождённый Прометей", драма (отрывок 5)

Пантея:
Увы! Что видел ты?

Прометей:
                                   Есть два мученья:
смотреть и молвить, мне оставь одно.
Есть Имена, что святы от Природы,
возреяли в пресветлой высоте;
народ собрался в коло ,крикнул вместе:
"Свобода, правда и любовь!" согласно.
Внезапно злая смута пала с неба
средь них: то были хитрость, спор, обман;
тираны вторглись, и делили портя.
То была правды тень, я видел.

Земля:
Я чуяла казнь, сын, с радостью особой,
что скорбь и доблесть в смеси подают.
Дабы облегчить чин твой, я позва`ла
тех милых красных духов, чьи дома--
людских раздумий гроты, что живут,
подобно птицам в воздухе, в эфире
вкругмирном, что над чадом нашим смутным
следят грядущее как в зеркале;
они, пожалуй, явятся тебя утешить!

Пантея:
Глянь, сестра, там сбирается духов орава,
точно хлопья обла`ков по прихоти милой весны,
в синем небе толпясь!

Иона:
                                          Посмотри! на подходе ещё,
словно ды`мки фонтанов в безветрии,
из ущелья восходят полоски вертясь.
Тихо! это музыка пиний?
Это озеро? Иль водопад?

Пантея:
Это нечто печальней, послаще всего.

Хор духов (*-- хоры духов, этот и следующие переведены мною вольно, без рифмовки строк, дабы исказить сути подстрочника, --- прим.Т.К.) :
С незапамятных времён
нам водить и сторожить
угнетённых небом смертных;
мы вдыхаем, не болея,
мыслей люда атмосферу:
пусть смутна она иль спёрта
словно день, что мечен бурей,
пусть в сиянии предсметрном,
пусть она светла что высь
промеж неба с тихой речкой,
что ни ветер не колышет,
что прозрачна и светла;
словно птицы на ветру,
словно рыбы средь волны,
словно думы человечьи,
мы творим привал свой хлипкий
кучно, порознь словно тучи,
сквозь стихию без границ;
отттого (мы) полны предсказом,
а концы его --в тебе.

Иона:
Ещё приходят друг за другом, воздух вкруг них
подобен звёздным ореолам, он сияет.

Первый дух:
С рёвом трубным битв, пове`рх,
я летел, летел, летел
быстро среди темноты.
Прочь из праха ветхих вер,
прочь из клочьев царь-замён,
что смешались вкруг меня;
влаль меня толкал и нёс
многогласый смутный крик:
"Воля! Смерть! Победа! В бой!"--
ближе к небу он угас.
Но один звук, выше, ёмче,
то Любви душа, гласил,
был предсказом и надеждой,
а концы его-- в тебе.

Второй дух:
Радуга над морем встала,
да шаталась стоя тяжко:
что захватчица горда,
буря низом проносилась,
гнала туч полон вперёд,--
-- безобразную толпу,--
все расколоты надво`е
молниями; я слыхал, 
хриплый хохот грома: волны
уносили прочь "полову"--
и развёрзся смерти ад
пеной белой клокоча.
Я присел на корабле,
что расколот был моло`ньей;
видел я, как некто доску
уступил врагу, а сам
окунулся в пену шторма,
что сюда меня принёс.

Третий дух:
У постели мудреца
я сидел; горела красным
лампа над той книгой, что
он читал, он ел при том,
как явился Сон летучий
в пламенеющей каёмке--
я ж припомнил, что давно
он зажег и вдохновенье,
и печаль, и состраданье;
он едва касался мира
тенью дивного сиянья.
Он увлёк меня сюда,
бег Желаеньем окрыли`л;
должен я к утру венуться,
чтоб мудрец не пробудился
в странной горести один.

Четвертый дух:
У поэта на губах
грёзил как тот влюблённый,
звукам вздохов всё внимал;
он не ищет, не находит
смертных нег, его питают
поцелуи теней бледных,
что таятся в думах буйных.
Он желает от рассвета
до заката солнца блёстки
на озёрной глади видеть,
жёлтых пчёл в соцветьях ивы
наблюдать, не зная вовсе,
что в действительности зрит.
Но из этого всего
он творить умеет формы,
что реальней человека,
что бессмертия питомцы!
И одна из них меня
разбудила-- я к тебе
ради помощи помчался.

Иона:
Не видишь ты ль, как два виденья
сюда летят, в востока и с заката,
что две голубки к гнёздышку под тени,
близняшки, вскормленные всеохватным ветром,
ту песнь печальную и сладостную? Звенья
её, любовь с отчаяньем, пряны, терпки.

Пантея:
Ты говоришь, сестра? Мои слова поникли.

Иона:
Их красота дает мне голос. Видишь,
как те парят по зерни небосвода
на крыльях распростёртых, да лазурь
и пурпур окунают в лучезлато:
улыбки нежные их светятся в просторе,
будто звёзды.

Хор духов:
                Любовь саму узрела?

Пятый дух:
То ль над простором диким
я мчался облаком проворным, что кры`лит неба целину;
тот гребешок-планета в поросли лучей скользил долой
роняяя брызги радости с распущенных волос пахучих:
его шаги мостили мир сияньем, что за мною блекло;
Разруха позади зияла; великие учёные в безумия оковах,
безглавые герои, юнцов пропащих стан в ночи мерцали;
я дальше странствовал, покуда ты, о Царь печали
не обернул своей улыбкой виденное мной.

Шестой дух:
Сестра! Отчаянье-- особа не живая,
не странствует землёй, летает не под небом--
баюкая, крадётся, крыльцем тихим навевает
надежны робкие, что душам всем даруют небыль;
кто лживой передышкой умягчён от тех утешных перьев,
и музыкой облыжной мягконьких шагов,
тот грёзит радостью эфирной, кличет монстра,
Любовь, а пробудившись, видит призрак Боли,
как мы, которые привествуем его теперь.

Хор:
Пусть Разруха ныне --тень Любви,
что за нею мчится, всё губя
в виде Смерти белокрылой,
что трамбует и цветы, и поросль,
зверя, человека, благо, нечисть,
словно буря сквозь простор воздушный;
без ущерба членам и душе
пропусти ты всадника с конём.

Прометей:
Вам откуда знать, что будет, духи?

Хор:
Мы дыханьем полним атмосферу:
если почки бу`хнут в непогоду,
значит мы с Весной собрались,
чьи ветры волнуют сухостои--
пастухи уж знают, скоро снеги
опадут и унесутся речкой;
Мудрость, Справедливость, Мир с Любовью,
если борются они чтоб цвет дать,
то они нам что весенний ветер
пастушатам, а тебе-- предвестье,
два конца которого-- в тебе.
                           
Иона:
Куда же скрылись духи?


Пантея:
                                      Только чувство
от них осталось, словно чар всесилье
музы`ки, коль духовный глас и лютня
замрут, а отзвуки пока не стихли:
во глыби, коридорами души,
что эхо во пещерах, катят, реют.

Прометей:
Сколь чудны те воздушные созданья,
но чую я, что суетны надежды,
одна любовь верна; ты ж, Азия, далече!
была ж ты золотою чарой винам
захлёстывавшим естество моё,
которые б иначе в прахе сникли.
Всё тишина кругом, увы! сколь тяжко
рассвет погожий сердце мне томит.
Я б помечтал, и даже смог уснуть,
коль б не отверг дремоту. Поразмыслю,
что мне судьба готовит: стойкость, силу
страдальца иль потоп первооснов,
где ни агонии, ни утешенья;
Земля утешит-- Небу хватит мучить.

Пантея:
Ты ль позабыл ту, что глядит тебя
в холодной мгле, и не уснёт, пока
под сенью духа твоего скорбит?

Прометей:
Сказал я, все надежды тшетны, только
любовь верна: ты любишь.


Пантея:
                                                Это правда!
Но звёзды на востоке побелели;
и Азия пождёт в Индийских долах,
где сослана в унынье: те утёсы
однажды были биты-- и замёрзли,
подобно этим, только уж цветами
да травами украшены, ветрами
да звуками медвяными полня`тся,
что истекают по лесам и рекам,
эфирами её преображенья--
им про`пасть, коль с твоими, Прометей,
те б не смешались загодя. Прощай!

Конец первого акта

перевод с английского Терджимана Кырымлы heart rose
оригинальный текст драмы см. по сылке: 
http://www.bartleby.com/139/shel116.html
перевод К.Бальмонта см. по ссылке: http://az.lib.ru/b/balxmont_k_d/text_0380.shtml

П.Б. Шелли "Освобождённый Прометей", драма (отрывок 4)

Прометей:
Смешна мне ваша власть и тот, кто
послал сюда вас для подлейшей мести.
Испейте кубок боли.

Первая фурия:
                                      Полагаешь,
что мы по кости да по нерву рвём,
что словно пламя мы нутро палим?

Прометей:
Моя стихия - боль, твоя - свирепость;
Терзайте же меня-- мне всё равно.

Вторая фурия:
Ты думаешь, мы только посмеёмся
тебе в глаза без век?

Прометей:
                                    Я не о казни,
я вот о чём: вам больно злыми быть.
Веленье ,вызвавшее вас, жестоко,
оно ж всё низкое влечёт на свет.

Третья фурия:
Ты думал, что мы жить поочерёдно
в тебе способны, будто звери; что
пусть пылающую душу не затмим,
да прикорнём мы рядом, праздным сбродом,
что гамом огорчает самых мудрых:
мы станем страшной думой в донце мозга,
осадой сердца озадаченного, грязным
желаньем вкруг него; в вен лабиринте
отравим кровь агонией ползучей?

Прометей:
А что ещё? А всё ж, я --царь себе,
повелеваю пытками и ссорой
внутри себя, так и Юпитер вами
распоряжется в Аду, коль гиль там.

Хор фурий:
Из окраин земли, из окраин земли,
где ночь тянется в гроб, дня рождается клин,--
к нам, к нам, к нам!
Вы, что криком смеётесь, холмы теребя,
видя смерть городов; вы, без крыл, чья гульба
море го`рбит, смыкая его поверх мачт,
голод травите на обессилевших с тем,
чтобы выжили те из ума на песке,
к нам, к нам, к нам!
Прочь могилок кровь и хлад,
что погибшим только в лад;
Бросьте злобу, пусть потлеет
словно полымя да в пепле,
кровью та да вспыхнет лепо,
как вернётесь в ваши клети.
Бросьте ваш разврат в умах
юных, самоедства крах,
болям топливо оставьте.
Бросьте Ада полувзмах
маниа`ку,-- больше страсти
в ожиданьи страшных драм,--
к нам, к нам, к нам!
Мы разливом бурлим из широких
Ада врат, виснем гирями бурям на шеи,
только зря мы мятёся: уроки
не исполним без вас, о! пришелиц.

Иона:
Сестра, я слышу новый грохот крыльев.

Пантея:
Основы гор дрожат от шума, будто
трусливый воздух, тени их темнят
мне взор укрытый крыльями, что ночь.

Первая фурия:
Ваш зов был точно колесницей,
ведомой вихревой десницей,
он вырвал наз из моря крови
войны, увлёк к неясной нови.

Вторая фурия:
Прочь из городов голодных;
  
Третья фурия:
Стоны уж едва слышны;
кровь? напились мы, тошнит.

Четвертая фурия:
Сколько дел царям доходных:
кровью полные мошны!

Пятая фурия:
Добела где жарит печка,
мы оттуда...

Одна из фурий:
                             Хватит речи,
знаю всё, что ты промолвишь--
только ковы рассупонишь
Непокорному, что собран;
Он покуда силы Ада отбивает в обороне.

Фурия:
Порви его покров!

Другая фурия:
                           Готово.  

 

Хор:
Бледная звезда рассвета
светит горю, ро`дит беды!
Что, ты слабеешь могучий Титан? Нам же смешон ты, унижен, негоден.
Что, ещё хвалишь то знание чистое, что пробудил ты в народе?
С мудростью жажда близка, а она порождает
пагубу водную, жажду презлой лихорадки,
также-- надежды, любви, колебаний, желаний,
что навсегда умудрённых собой поглощают.
Некто шел себе беспечно улыбаясь
по земле цветущей край от края;
словно быстрая отрава, речь пережила бояна,
иссушая правду, мир и состраданье.
Глянь, вдали сколь видит око
миллионных градов столько,
небо ясное коптят.
Слышишь вопли: что хотят?
Ах, отчаялись. Тот милый
призрак благородства
стонет по добру, что сплыло;
глянь: огня короста
остывает в углях пыла.
Все, кто выжил, вкруг пожарищ осязают только дно.
Слава! Слава! Слава!
На тебе -- столетий иго, но всяк помнит лишь одно,
а грядущее темно,
настоящее -- подушка из колючек голове твоей без снов.

Первый полухор:
Капли кровавой агонии --градом
с белого лба его; дро`жи отрада.
Дайте ему передышки, так надо.
Гляньте, народ, первозмогший позоры,
днём восстаёт из ночного разора;
Правде тотчас, не таясь, присягает,
Волей ведо`м, только им и внимая;
вот легионы тех братьев содружных,
названых деток Любви...

Второй полухор:
                                      Воля кру`жит!
Видите: брат убиваемый братом--
смерти, греха горемычная жатва;
кровь что вино молодое богато
бродит; метелит Отчаянье млатом
мир неспокойный, что буйных рабам
вместе с тиранами равен гробам.
(Все Фурии пропадают, кроме одной.)

Иона:
Чу, сестро! снова слышен тихий стон,
что непокорно рвётся вон из сердца
Титана доброго: так ураган
издалека пугает рёвом моря
пещерных тварей. Ты готова видеть,
как брата мучают его враги?

Антея:
Увы! Видала дважды я, довольно.

Иона:
Что ж видела?

Пантея:
                          Ужасное! Прибитый
к кресту млад муж, чей взгляд сосредоточен.

Иона:
Ещё что?

Пантея:
                А вокруг -- лишь небо; земли--
внизу, населены смертями густо,
ужасно всё, сработано руками
людскими, нечто выглядит как будто
работой человеческих сердец,
ведь смертные помалу гибнут
от взглядов и усмешек; а иные
созданья, те живут и странствуют,
мерзавцы, слова не достойны даже.
Не станем искушать сильнейший страх
своими взглядами: тех стонов вдосталь.

Фурия:
Усвой урок: людской заступник тот,
кто злом сугубым мучим, и цепями,
презреньем также, он лишь громоздит
тысячекратные страданья на себя,
на подопечных -- также.

Прометей:
                                           Убери
из взора своего пылающего злобу;
сомкни поблёкшие уста; да кровь уйми
с израненного терниями лба,
она с твоими смешана слезами!
Пусть, пусть глаза казнимые глядят
спокойно в смерть, да не тряси уныло
распятье это, да персты твои
не теребят запёкшуюся кровь.
О, жуткая! чьё имя не скажу,
оно проклятьем стало. Вижу, вижу,
как мудрых, добрых, справедливых,
возвышенных твои рабы клеймят:
иные изгнаны нечистой ложью
из собственных твердынь сердечных,
что смолоду обжи`ты ими, позже
оплаканы вотще; так олени`цу
прочь гонит стая барсов; в клетях гиблых
иные скованы цепями; те же...
то ль слышен мне удалый хохот толп?...
над медленным огнём висят на дыбах;
и мощные империи сплывают
у стоп моих, смываемые морем
под корни, острова, чьи сыновья
суть втоптаны в общественную кровь
багровым пламенем усадеб отчих.

Фурия:
Ты видишь кровь, огонь; ты слышишь стоны;
но худшего не слышно, не видать.

Прометей:
Что худшее?

Фурия:
                     Во всех людских сердцах
переживают страхи ворона,
который их терзал; страх самый высший--
в презреньи к выстраданной правде:
так лицемерие с привычкой клонят
умы невольные к изношенным богам.
Убогие добра желать не смеют
людскому роду, и при том не знают,
чего не смеют. Силы бы добру,
опричь бесплодных слёз. Способен
могучий коллектив богов желать
лишь худшего для "этих".  Мудрость ищет
любви, а те, кто любят, ищут знаний;
всё лучшее замешано для хворей.

Суть много сильных и богатых, что
могли б и правду чтить, да прижили`сь
среди страдальцев-братье, и что толку:
не знают, что творят.

Прометей:
                                     Твои слова
что облако крылатых змей, и всё ж,
мне жаль тех, кто не мучим ими.

Фурия:
                                                            Ты их
жалеешь? Всё, теперь молчу.
(Пропадает.)

Прометей:
                                                     О, горе!
Увы мне! Горе! Муки навсегда!
Исплаканные очи затворяю--
и всё яснее разум, светел болью,
твои деянья зрит, хитрец-тиран!
В могиле мир (the peace). Таит могила всё
прекрасное и доброе. Я ж-- Бог,
и не могу разрыть её, а также
не смею попытаться, ибо,
на месть ужасную не глядя, это
моё лишь пораженье, не твоя
победа, царь свирепый. Те виденья,
насмешливо которыми терзаешь
томленьем новым душу ты мою,
действительны до часа избавленья.

перевод с английского Терджимана Кырымлы heart rose
оригинальный текст драмы см. по сылке: 
http://www.bartleby.com/139/shel116.html
перевод К.Бальмонта см. по ссылке: http://az.lib.ru/b/balxmont_k_d/text_0380.shtml

П.Б. Шелли "Освобождённый Прометей", драма (отрывок 3)

Прометей:
Мои слова, Родная?

Земля:
                                    Да, твои.

Прометей:
Уж каюсь, ведь скоры` и зряшны были.
Гнев ослепил меня на миг, так вышло.
Я не желаю, чтоб страдал живой.

Земля:
О, горе! Плачу я скорбя!
Теперь Юпитер победил тебя.
Ревите громче, Поле с Океаном:
Земля в ответ отверзла грудей раны.
Вы, Духи, войте по живым и мёртвым:
убежище, защита ваша пала и покорна.

Первый всхлип Эха:
             Зашита пала и покорна!

Второй вслип Эха:
                   Пала и покорна!

Иона:
Не бойтесь, холост был порыв;
Титан пока не побеждён.
Погляньте за голу`б-обрыв,
что снегом вдаль загромождён:
оттуда ,с вихрями вприпрыг,
в сандалиях да золотых,
что ясным пурпуром горят,
к нам Некий Дух летит сюда,
он будто розовый сандал
благоухает, бел с лица,
в деснице кадуцей зажал,
похож на горнего гонца.

Пантея:
Меркурий то, герольд Юпитера.

Иона:
А кто за ним? Орава змеевласок,
железные крыла` звенят,-- вот Богу
докука,-- что туманы стекают
посланцу вслед, вопящая толпа.

Пантея:
Юпитера громилы-суки бродят;
поит он их то воплями, то кровью
когда на колеснице серный облак
сам прорывает на кордоне Неба.

Иона:
То ли ведо`мы те сюда, поскольку
там вышли мертвецы, а тут есть скорби?

Пантея:
Титан пока спокоен, пусть не горд.

Первая фурия:
Живым запахло, а!

Вторая фурия:
                            Позволь мне лишь
в лицо ему вглянуть!

Третья фурия:
                          Мне вожделенье
терзать его столь сладостно, как куча
трупья на поле битвы-- стервецам.

Первая фурия:
Ещё ты мнёшься, о Герольд! фас, Суки
из Ада! вот бы сын Майи дал нам
и пищи, и забавы: может кто
Всесильному угодным быть надолго?

Меркурий:
Назад к железным башням вашим!
Зубами скрежещите у потоков
огня и причитаний, нет вам пищи.
Ты, Герион, восстань! Горгона вместе
с Химерой, Сфинксом, доки-хитрецы,
что Фивам угораздили отраву
в вино Небес, извратную любовь,
а ненависть того похуже дали:
пускай они исполнят ваше дело.

Первая фурия:
О, сжалься, сжалься! Умираем в жажде--
не прогоняй нас!

Меркурий: 
                   Значит, сядьте смирно.
Страдалец страшный! я невольно,
ведом велением великого Отца,
по твоему желанию спустился
чтоб новой мести пытку совершить.
Увы! Мне жаль тебя, я ненавистен
себе, но что поделать: как покину
тебя на время-- Небо мне что Ад:
преследует меня твой вид побитый
с улыбкой вызова. Ты мудр и твёрд,
ты добрый, что зря упорствуешь в борьбе,
один, супротив Всемогущего?
Те яркие светила, что делили
и мерили года лихие, видишь--
от них не скрыться, долго же учили
тебя, и долго им учить. И ныне
Мучитель твой ниспосылает
с престранной мощью невообразимо
карательные силы, что питают
агонии погибели в Аду.
Мой долг таков: привесть сюда их,
а именно-- ораву вражьей дичи,
мразь преисподней -- с тем оставить их.
Не быть тому! ты знаешь тайну, что
способна власть переменить на Небе,
она страшна Верховному, сокрой же
её в словах-- пусть Трон осадит в просьбе,
ты ж душу преклонённую пошли--
паломницу в высокий храм отправь,
пусть твоя воля преломит колени
в груди постылой, ибо приношенья
и кроткая податливость смягчают
ужаснейших и премогучих даже.

Прометей:
Ум добрый злые разумы меняют
своей природе в лад. Я отдал всё
ему, за что он приковал меня здесь
на годы и века, на дни и ночи:
то Солнце сушит моей кожи ре`мни,
то по ночам лёд в волосах звенит,
в то время как любимый род людской мой
стал, обмельчав, прислугою бездумной.
Вот какова тиранова отдача,
и поделом: кто зол, добру не внемлет.
Мир, дар друга бывшего ему,
он ненавидит лишь страшась, стыдясь,
добром не возместив, он всё пеняет
мне за свой собственный проступок.
Ему приятельство что вызов-- обрывает
приятный Мести Сон горчащей болью.
К покорности, так знай, я не готов:
она --лишь слово судьбоносное,
клеймо смертельное, народу плен,
мечу сицилианскому подобна,
на волоске подвешен что дрожит
поверх его короны: то ль он примет
поклон мой? Нет, ему не уступлю.
Иные пусть потворствуют Злодейству:
там, где сидит оно на троне в кратком
Всесилии, не тронет подлых; Право,
в своём триумфе плачет, унывает
не прибегая к каре, сожалея
о кривдах собственных блудцу. Я жду
терпя, поры возмездья, та грядёт,
пока мы говорим... но чу! собаки
залаяли. Не медли, видишь: Небо
приблизилось --Отец твой хмур.

Меркурий:
Он обойдётся: хватит мне карать,
тебе страдать! Ещё раз, ты ответь-ка,
когда Юпитер выцарит свой срок?

Прометей:
Я знаю лишь, что час конца настанет.

Меркурий:
Увы! а ты не в силах перечесть,
сколь лет тебе ещё страдать?

Прометей:
                                                      Им длиться
пока Юпитеру царить, вот сколько,
как не желал бы я, как не боялся.

Меркурий:
Тогда помедли ты, заройся в Вечность,
где памятное время, век на век
сдаётся точкой, а упорный разум
истрёпан в нескончаемой борьбе,
(пока его не сникли клочья в прахе)
слепой, пропащий, бесприютный.
Быть может, он счёт не ведёт летам,
которые тебе грядут в мученьях?

Прометей:
Бесчисленны, быть может, но --минают.

Меркурий:
Ты б жил среди Богов в роскошной неге?
                                 
Прометей:
Я не покину этот мрачный лог,
мученья эти нестерпимые,
о чём не сожалею.

Меркурий:                          
                                    Увы! Дивлюсь,
и всё ж мне жаль тебя.

Прометей:
                                 Рабов Небес,
себя презревших слуг жалей-- мой ум
в миру с собой, что свет на солнце
царит он... суетна беседа наша!
Зови вражи`н!

Иона:
Сестра, гляди! Огнь белый напополам
рассёк тот кедр, что был навьючен снегом.
О, сколь ужасен бури Божьей вой!

Меркурий:
Я должен быть словам твоим, его
покорен... увы! груз покаянья тяжек
на сердце у меня.

Пантея:
Глянь, там вдали дитя Небес, крылаты
сандалии его, сбегает вниз он
косым лучом зари.

Иона:
Сестра любимая, ты перьями
глаза укрой, не то умрёшь увидев,
как те идут, грядут, чернящие
рожденье дня несчётными крыла`ми,
под ними-- пустота подобна смерти.

Первая фурия:
Вот Прометей!

Вторая фурия:
                           Титан бессмертный!

Третья фурия:
                                                                Он
оплот рабов Юпитера!

Прометей:
К кому ужасный оклик обращён,
тот здесь, Титан прикованный. А кто вы,
создания чудовищные? Прежде
не ползали в Аду , в кубле чудовищ,
столь гадкие создания мозгов
всеизвращающих Юпитера.
На мерзость несравненную взирая,
то ль сам уподобляюсь ей, смеюсь
симпатиею гадкою пленён.

Первая фурия:
Мы --слуги боли, страха, ненависти,
обмана, недоверья и разбоя
открытого; так, отощав, собаки
по лесу, заводям израненную лань
травя`т; мы нагоняем все, что плачет,
живёт и кровоточит, что Царь-вели`к
изволит указать нам.

Прометей:
О ,множество ужасных тварей, что
зовутся одинаково, вас знаю,
и тьму, и посвист ваших крыльев --тоже.
И всё же кто, померзче он, из глыби
науськал легион ваш?

Вторая фурия:
                                       Мы не знаем.
Жируйте, сёстры, наслаждайтесь вы!

Прометей:
Возможен ли экстаз в уродстве?

Вторая фурия:
                                                         Глядя
на дружку друг, влюблённые довольны
уж тем, что предвкушают, так и мы.
Как розы, жрицей бледной на коленях
вплетаемой во храмовый венок,
эфирный отблеск воспаляет щёки,
так жертвы нашей тени мук перед смертью
нас облекают в лучшие тела,
иначе мы бесформенны подобно
родительнице нашей, Ночи.

                           
перевод с английского Терджимана Кырымлы heart rose
оригинальный текст драмы см. по сылке: 
http://www.bartleby.com/139/shel116.html
перевод К.Бальмонта см. по ссылке: http://az.lib.ru/b/balxmont_k_d/text_0380.shtml

П.Б. Шелли "Освобождённый Прометей", драма (отрывок 2)

Прометей:
Кто смеет мне вернуть проклятья возглас?
Ах! что за страшный шёпот восстаёт?!
Не голос ведь, бросает тело в дрожь,
что молния, пока не вдарит жертву.
Молвь, Дух! по тону твоему, что странен,
я знаю лишь, что ты вблизи меня,
с добром. Как проклял я его?

Земля:                                     
                                                     Расслышишь?
Ты речи мертвецов не понимаешь.

Прометей:
Ты --дух живой. Скажи мне, как они.

Земля:
Не смею я "живьём", ведь Царь Небесный
услышит, колесует он меня,
а я и так верчусь до боли нестерпимой.
Ты проницателен и добр, и Боги пусть
тебя не слышат, ты повыше Бога,
поскольку мудр и незлобив, ну, слушай.

Прометей:
Сквозь мозг мой будто тени пролетают,
приятные и страшные задумки,
проворно, густо. Ощущаю я
слабинку, словно тающий влюблённый.
Но в том довольства нет.

Земля:
                         Да, не услышишь:
бессмертен ты, а эта речь понятна
лишь смертным.

Прометей:
                          Пусть. Но кто же ты тогда,
о, Голос невесёлый?

Земля:
                                   Твоя Земля,
я Мать, в чьих жилах каменистых
в мельчайших фибрах статных тополей,
трепеущих под ветром декабря,
стремится радость, словно телом-- кровь;
давно от этой груди ты, что облак
во славе воспарил, согласья дух!
И с голосом твоим мои сыны,
униженные, лбы в грязи подняли--
и наш Тиран всесильный в страхе злобном
притих, пока его молонья тут тебя
не приковала. Взгляни ещё на это:
горят, вращаются миров мильоны
вкруг нас, чьи жители внимали
сиянью моему, что меркло; море
подня`ла буря странная; огонь
неведомый восстал из недр вершин
в снегах блистающих, и тряс своей
власатой бородой под гневным Небом;
Пожар с Потопом бросились в долины;
в чертополохе скрылись города;
в чертогах пышных жабы голодали,
когда чума постигла человека,
и звери, черви, Голод; урожай
поела чёрная пыльца; на нивах,
на виноградниках и на лугах
сорняк неистребимый вырос,
что ядовит был; в гневе грудь моя
иссохла; вздох мой тонкий отравился
из мести моему детоцбийце;
слыхала я твоё проклятье, да,
а коль его запамятовал ты,
всё же, мои озёра без числа,
мои потоки,  горы, и пещеры,
и тот простор воздушный, да и тьма
людей погибших сохранили звук.
Мы медитируем, тая веселье,
мы на проклятье уповаем вечно,
но вымолвить его не смеем.

Прометей:
                                                Мать
досточтимая моя! Ведь все, кто жив,
кто мучится, те и уюта малость
находят у тебя: цветы, ветры,
любовь, пусть беглая, веселья звуки,--
всё то, что не моё. Мои слова лишь.
Молю тебя, не отвергай меня.

Земля:
Они ответят. Вавилон был цел;
маг Зороастр, мой сын погибший,
в саду блуждая, встретил образ свой,
не человека, но всего виденье.
Так знай же, есть два мира: жизнь и смерть:
один ты видишь, а второй сокрыт
в могилах преисподних, населённых
теня`ми разными, что мыслят и живут
покуда смерть не примет их согласно,
да снами и мечтаньями людей,
да всем, что дух творит, любовь желает:
ужасным, странным и высоким, милым.
Тут ,скрючен, тень, и ты повис
средь заселённых бурями вершин;
и боги здесь, им нет числа, и силы
неназванных миров , фантомы
при жезлах, люди, звери и герои;
Демогоргон-- чудовищная тьма;
и он, Тиран верховный, на престоле
из золота горящего. Мой сын,
один из них да вымолвит проклятье,
что помнят все. Коль будет те угодно,
свою` тень позови, а то-- Юпитера,
Гадеса иль Тифона, иль любого
из сонма премогучих бо`гов,
властителей всепроникающего Зла,
что развелось с поры той, как настала
твоя погибель, сыновьям моим
на головы их бедные. Спроси--
должны ответить боги, дабы месть
Всевышнего провеялась сквозь тени,
что вихрь с дождём во праздные ворота
дворца развалин.

Прометей:
Мать, не позволь, чтоб
зло снова миновало мои губы,
иль рты тех, что похожи на меня.
Фантом Юпитера, восстань, явись!

Иона:
Свила я крылья на глаза,
и уши скрыла ими я,
но сквозь их серебро вползла
тень духа, перьями звеня:
сумбура звуков не боясь;
о, пусть тебе не заболит,
ты столько ран доселе снёс!
С сестрой дежурим мы вблизи
тебя, не спим ночей от слёз.

Пантея:
Подземный смерч звучит вблизи,
грунты трясутся, горы врознь;
Ужасен Дух ,что из грязи`
в пурпурной тоге, что из звёзд.
Он держит скипетр золотой
шагает важен сам собой,
и гонит обла`ки рукой.
Жесток на вид, но тих, силён,
карать горазд, не му`чим он.
 
Призрак Юпитера:
Почто стремленье тайных сил от мира
сего неясного, меня, фантом пустой,
меня сюда подвигло злою бурей?
И что за непривычных звук уста
мои волнует, непохож на голос,
которым раса бледная толкует
промеж собой во тьме? А ты, гордец--
--страдалец, кто есть?

Прометей:
                                        Ужасный Образ,
должно быть, ты и есть Тирана тень.
Я враг его, Титан. Молвь то, что мне услышать,
пусть мысль не осенит твой глас пустой.

Земля:
Чу! Эху не не давать потачки,
седые горы, древние леса,
ручьи-волхвы, пророчицы-пещеры
и вы, потоки мимо островов,
тому внемли`те, что сказать не смели.

Призрак Юпитера:
Дух взял меня, речёт то ль из нутра,
он рвёт меня что тучу гром-моло`нья.

Пантея:
Чу! по`днял он свой взор могучий; Небо
темнеет там.

Иона:
                         Речёт! Меня храните!

Прометей:
Проклятье вижу в жестах хладных, гордых,
во взгляде с вызовом лихим и лютым;
отчаянье самоотверженной улыбки--
на свитке, что ль... скажи! да, повтори!

Призрак:
Враг! будь готов в рассудке хладном слить
всё, что скопил, гнилой Тиран Богов
и Поросли людской, я уступить
Тебе, один из сущих, не готов.
Хлынь ливнем мора, гнева, язв-- здесь я,
шли хвори страшные, добавь огня.
И пусть попеременно жар с морозом
в меня вгрызаются, а взгляд твой грозный
молоньи, град секущий, легионы
всех фурий бурями сюда погонит.

А! делай худшее. Ты же всесилен.
Над всем и вся опричь себя даю
тебе кураж. Нашли проворных гнилей
губить людей, останься на краю.
Нашли свой мерзкий дух на тех,
кто люб мне, действуй в темноте:
меня и близких обреки
на истязания с руки,
на корчи смертные без сна:
мне, непреклонному, дай силу знать.

Но ты, кто Бог и Царь, о ты,
кто полнит душу мировую му`кой,
кому всё сущее во страхе суеты
поклоны бьёт! -- враг многорукий!
Будь проклят! пусть проклятие страдальца
тебя, мучителя, удушит за "сознаться"--
и станет нескончаемость твоя
агониею, саваном бытья,
а всё твоё Всесилие венцом из боли,
горя, мозги да стиснет тьмой иголок.

Храни в душе Проклятья благомощи
со злом своим ,пропащий, до поры,
и-- бесконечность ,и вселенной кощи,
себя, отшельника, в безумии игры.
Ужасный лик покойного всесилья,
цари`, пока из нутряного изобилья,
не клюнутся проклятья семена--
тебя нам явится иная сторона;
и после тьмы пустых, бесплодных злодеяний
презренье станет спутником твоим в изгнаньи.

перевод с английского Терджимана Кырымлы heart rose
оригинальный текст драмы см. по сылке: 
http://www.bartleby.com/139/shel116.html
перевод К.Бальмонта см. по ссылке: http://az.lib.ru/b/balxmont_k_d/text_0380.shtml

........................((

  • 21.07.10, 22:02

Душа ль Природы,
что наделила мир гармонией прекрасной столь,
что та любой аккорд ничтожный вяжет
в симфонию незыблемую, что да`рит
счастливым птицам общежитья в рощах,
что также странникам в глуши своей
тишь милую нехоженых дорог даруют,
и наделяет червя-мелюзгу, что ползает во прахе,
душой, любовью, разумом,-- лишь Человека,
из злобы беспричинной, наделяет
насилием, пороком, рабством; душу
людскую проклятьями гнетущими корит; подальше
от бедных счастье мимолётное уносит,
что в не даётся в руки им, да сияет в бездне
широкой, что у самых стоп несчастных?

Природа?! нет!
Попы, чиновники и короли цветы людские душат
ещё в бутонах нежных, гонят алкоголь
по венам общества больного, вместо крови. Детка,
ещё не вышептав святого имени Её,
раздут от извращённой гордости злодейства, машет
мечом младенческим с геройскою ухваткой.
Рука нетвёрдая берёт кровавый бич,
что хлещет опустынивая землю; имена-обманки
усвоенные в нежном и открытом знанью детстве, служат
софизмами, которыми людская поросль
туманит разума сиянье яркое благословляя меч
на брата кровь невинную.
Как пастве рабской позабыть рассказ о том,
что человек наследует страданья и пороки, коль насилье
и лицеверье виснут и над колыбелью,
гнетут угроюмойх хваткой всё добро живое?

это продолжение перевода поэмы Шелли "Королева Маб", начало см. ниже в блоге

 

П.Б. Шелли "Освобождённый Прометей", драма (отрывок 1)

ОСВОБОЖДЁННЫЙ  ПРОМЕТЕЙ

Лирическая драма в пяти действиях

Действующие лица:

Прометей;
Демогоргон;
Юпитер;
Земля;
Океан;
Аполлон;
Меркурий;
Азия, Пантея, Иона-- океаниды;
Геркулес;
Дух Юпитера;
Дух Земли;
Дух Луны;
Духи Часов;
духи, отзвуки эха, фавны, фурии.


                              Действие первое

 Сцена:  скалистое обледенелое ущелье на Индийском Кавказе. Прометей, это видно, прикован к отвесной стене пропасти. Пантея с Ионой сидят у его ног. Ночь. По мере действия медленно светает.

                                  Прометей:

Монарх Богов, и Демонов, и Духов всех
опричь Того, полня'щего миры-вертушки,
ему и Ты, и я, одни средь всех живущих
бессонными очами внемлем! Взглянь,
Земля полна рабами,-- чем им платишь
за послушанье, гимны и моленья,
за подъяремный труд, за гекатомбы
сердец ущербных в страхе и в надеждах
самоотверженных, пустых? А мне,
врагу, ты, слеп во гневе, даровал
нет, кость швырнул мне: триумфальный трон
над болью, да, моей, ещё-- над гневом
твоим суе`тным. Три`десят веков
отрада снов не крыла казни срам,
стирала боль мгновения в песок
так, что казались мне они годами
мучений на дыбе` отчаянья-- они
моя империя, богаче той, которой
ты-- надзиратель с трона довольства.
Всесилен ты, Могучий Бог?! Коль так,
то я бы удостоился делить
с тобою стыд убогой тирании
и не висел бы здесь, к орлиной
стене прикован, к чёрной, мёртвой
бескрайней, на ветру, ни кустика,
ни зверя, мотылька, ни звука,
ни образа живого. Горе мне!
Увы! боль вековечная! увы мне!

Ни смены, ни надежды! Всё ж держусь.
Земля, я вопрошаю, чуют кручи?
Вы, Небо, всесвидетель Солнце,
заметили что ль? Море тишины
и бурь, Небес зерцало зыбкое,
слыхали стон глухие волны мой?
Увы мне! боль навеки! горе мне!

Льды-ползуны меня берут на копья
кристаллов лунно-хладных; кандалы
въедаются горячей стужей в кости.
Небес крылатый пёс, он твой плевок,--
чужой во клюве яд,-- терзает сердце
моё, а мимоходом-- сновидений каша,
былой и мной надуманный народ,
с издёвками: обязаны шатать
в моих дрожащих ранах гвозди,
чтоб щели наново стискали плоть.
Меж тем из бездн стремятся духи бурь
задоря вихря раж, увеча градом
меня, поклонника дня, ночи. Пусть
приходит с инеем рассветным тот,
а та звездна`, смутна` крадётся
к востоку колера свинца: обое
влекут ползущие без крыл часы,
средь них-- так чёрный Жрец терзает дань,
тебя притянет, Царь жестокий: ты же
сцелуешь кровь с вот этих стоп, хотя
затем тебя они попрут, иль нет?
гнушаясь униженных рабом. О, нет!
Гнушаться? Мне жаль тебя! Что за разор
тебя, нагого, выгонит вдоль Неба!
Душа твоя, до дна пробита страхом,
разинется что ад внутри тебя!
В печали молвлю, без былых восторгов,
я ненависть утратил оттого,
что в муках помудрел. Проклятье,
что выдохнул в тебя, беру обратно.
Вы, Горы, Эхо-многогласка чья*,
сквозь водопадов мглу верните окрик!
Вы, Родники под кровом льда Мороза,
дрожали слыша зов мой, а затем
ползли, дрожа по Индии! Ты, Воздух
яснейший, по тебе гуляет Солнце
пылающее без лучей! Вы, Вихри
шальные, что на крыльях распростёртых
безмолвно и недвижимо повисли
над пастью пропасти в то время, как
гром, вас зычней он, Мир порушил!
Коль те мои слова сильны были, пусть
я изменился-- зло во мне мертво,
не помню уж что` значит ненависть,
не дайте им пропа`сть теперь! Что значит
проклятье то? ВЫ приняли его.

Первый голос, из гор:
Триджы триста тысяч лет
над трясилищем стоим;
людям страх-- нам спасу нет,
часто купно мы дрожим.

Второй голос, от источников:
Молнии кололи наши воды,
мы прогоркли надолго от крови,
мимо боен то`рили мы хо`ды,
городами, долами безмолвья.

Третий голос, из воздуха:
С первых дней Земли я облекал
воды ея в краски неземные;
часто отдых мой пронзал оскал
чей-то крик издалека надрывный.

Четвертый голос, от вихрей:
Мы порхали близ горных подножий
век за веком; ни громы
ни вулканов горящие до`жди,
да ничто выше нас, и пониже
не дало нам наказ быть потише.

Первый голос:
Глас не выгнул наш гребень снежный,
но прижмурились наши вежды.

Второй голос:
Раз лишь в Индию волны наши
крик подобный несли, страшный.
Лоцман спавший под вой бури
пробудился, взглянул хмуро,
крикнул "Горе мне!", враз умер
об безумья и волн дури.

Третий голос:
Слова страшны с Земли до Неба
мой тихий край драли` до нервов,
а только шрам тот затянулся,
кровавой тьмой день обернулся.

Четвертый голос:
Отпрянули мы, ибо сны об уроне
до мёрзлых пещер нам задали погоню,
умолкнуть заставили... раз...
хоть тишь это пекло для нас.

Земля:
Пещеры безъязыкие обрывов
вопили: "Горе!" Пурпурные валы
карабкались на брег, ветрам секущим
вопили; бледный люд услышал "Горе!"

Прометей:
Я слышу гласов звук, не голос тот,
каким извергся. Мать, ты и сыновья
твои презрели крик мой, без чьего
веления всепобеждающего злобу
всесилия Юпитера, вам всем
давно б конец настал, вы бы исчезли
как дымка утром на ветру. Забыли
меня, Титана? Отреклись того,
агонией своей кто укротил
врага неодолимого по вас?
О, горные долины между скал
и снегом вскормленные реки,
что мне видны вдали сквозь хлад-туман,
сквозь чьи тень-щедрые леса гулял я
однажды с Азией, пия жизнь из ея
очес любимых, отчего тот дух,
что молвил вам тогда, не ищет
со мной беседы ныне? лишь со мной,
кто дал отпор врагу, кто в одиночку
обрезал колесницу, мощь, лицемерье
возни`чего, что властен надо всем
и стонами замученных рабов
ущелья мрачные и светлые долины
вам засыпает. Что, не отвечая,
молчите? Братья вы!

Земля:
                                     Они не смеют.

перевод с английского Терджимана Кырымлы heart rose
(* * * * *, heart podarok rose rose rose это вам вроде подарка по случаю вашей защиты диссертации!-- прим. перев.)
оригинальный текст драмы см. по сылке: 
http://www.bartleby.com/139/shel116.html
перевод К.Бальмонта см. по ссылке: http://az.lib.ru/b/balxmont_k_d/text_0380.shtml
* у Шелли эхо во множ числе, но Эхо-то имя ОДНОЙ нимфы. В дальнейшем тексте учту это, и вы, читатели, заметьте,-- прим. перев.

П.Б.Шелли "Королева Маб. Философская поэма" (отрывок 3)

Часть третья

Дух молвил,
свой взгляд эфирный устремив
на Королеву Чар :
"О, Фея!
благодарю тебя.
Я награждён тобой сполна,
обучен прочно и навеки. Знаю
минувшее, и потому смогу сложить
завет на будущее, дабы люди
урок ошибок извлекли
из глупости былой, ибо
коль вволю радости тебе,
душа людская не желает рая
опричь земного своего".

МАБ:
Переменись, растущий Дух!
Ещё под спудом вдосталь
всего. Ты знаешь, человек велик,
ты ведаешь, сколь туп он;
уж изучи, каков он есть,
сколь высока, изведай,
судьба, что Век неугомонный
готовит всяк живой душе.

Заметь возвышенный дворец, что посреди
столицы людной той вознёсся тьмою башен,
и сам похож на город. Патрули
угрюмых часовых рядами строго
окружи`ли его, насельцам чьим
век воли не видать, несчастным: разве ты
не внемлешь стонам си`рот, плачам
тех, кто без друга жив? Идёт сюда
Король, под цепью золочёной, нею
душа его прикована к нулю, дурак,
которого дворовые монархом кличут, раб
страстей, и пошлых аппетитов, он
не слышит воплей нищеты, смеётся
над страшными проклятьями, что бедность
бормочет про себя; и тихое довольство
его сухое сердце греет, в то же время
голодных тысячи исходят криком ради крошек,
истоптанных его распутством на пирах нелепых:
а бедным спасти б от голода любовь свою;
когда об ужасах расслышит он, гримаса
готова уж благочестивая к лицу, она сокроет
стыда нечаянный румянец пухлых щёк.

Вот к обеду
величия, излишеств, тишины влачит он
усталый свой, нелепый аппетит. Иль злато
блистающих вкруг многих яств из всех краёв
способно одолеть пресыщенность? Неужто
весны богатство тут не ядовито? А порок
бесчувственный, упорный, обратит ли
еду в убойную отраву? Всё же счастлив
король, ведь поселянин в непосильных
трудах до самой темноты,
и с раннего утра в ярме
не пробовал сластей подобных этим.

Заметь разлёгшегося на тахте роскошной
его, чей воспалённый мозг
бирюльки мечет праздно; ах! дрёма
несдержанности сходит слишком скоро,
а совести бессмертная змея зовёт
свой ядовитый выводок к ночной страде.
Чу! Молвит он! о, видишь взгляд безумный!
Не упускай из виду смертника лицо!

КОРОЛЬ:
"Без остановок!
Пусть это вечно длится! О, смерть страшна,
желаю, хоть боюсь, обнять тебя! Ни мига
глухого сна! Покой благой дражайший,
почто темнишь свои белы одежды
уныньем нищеты? Почто таишься
со смертью, одиночеством, уроном? То ли
не люб тебе дворец мой? О, Святой Покой
почти меня хоть раз, пролей хоть каплю
бальзама душе моей увядшей!"

ФЕЯ:
"Тщеславец! сей дворец -- благое сердце;
Покой не замарает белой ризы
твоим общеньем. Чу! Он бормочет
не снами мучится, агониею многоликой,
что скорпионами терзает проки жизни.
Не надо ада, что терзает тело
заблудшего-- земля в себе
зло заключает и лекарство грешным,
способна уследить всемочная Природа
преступника свои законов,
и наказать его, известно только ей
сколь кары отпустить за грех.
                                                      Не странно ль то,
что этот негодяй горд во своём несчастье?
Ничтожеством своим доволен, скорпиона
пожирателя ласкает? Странно ль то,
что трон из терниев обжив,
сжимая жезл железный, замурован
в тюрьме приятной, чьи заслоны
хранят его от милостей и благ земных,
его душа гуманности не ищёт?
То ли натура нежная его ополчилась против
обузы власти?  Нет, не странно это.
Да он, мужлан, весь в батюшку: живёт
и думает, и действует как он; незыблемый обычай
и протоколы коренятся
меж королём и добродетелью. Но странно
тем, кто не знает, что Природа не влечёт
грядущее из настоящего сама,
что не нашлось раба,
страдающего под гнётом извращенца,
ни бедняка, чьи дети голодают,
а ложе брачное-- проклятие одно,
которые очистили б престол!

Те мухи золотые,
что нежатся в сияньи при дворе,
жиреют с его гнили! что они?
Общественные трутни на спине
рабочего труда: измученный батрак
для них из почвы скудной выжимает
по горсти урожай; а тот бедняк,
что с виду жутче нищеты самой, всю жизнь
влачит во тьме кромешной шахт-- и умирает,
дабы насытить их величье; столь рабов
до обмороков горбятся, не зная
забот и горя лени.

Скажи, откуда короли и паразиты?
Откуда извращённый трутней род, который
причина рабского труда и нищеты
непобедимой тех, кто строит им дворцы
и хлеб насущный подаёт? Да, из порока,
из чёрного противного порока,
из грабежа, безумия, обмана, лжи,
из всесословной нищеты, из похоти и мести,
убийства. Паразиты сеют тернии везде.
А если б голос разума, он громок от Природы,
народы пробудил, и люд земной постиг бы,
что извращенья трутней суть разлад,
война, страдание, а добродетель
согласьем, миром, радостью жива;
Когда натура зрелая людей отвергнет
игрушки детские свои, померкнет
сиянье короля, чьё превосходство
тихонько сникнет, чей роскошный трон
пылиться станет в сокровенном зале,
где догниёт; а проявленья лжи
столь ненавистными, невыгодными станут
как ныне -- правды ремесло.

Где слава та,
что мощь чванливая земли
пытается увековечить? Дуновенье,
пинок шутливый Времени, одна волна
веков потока запросто сминают
блеск пузыря в ничто. Сегодня, ох!
тирана власть строга`, багровый взгляд его
разоры созерцает; властен жест,
что обращён к толпе. Приходит завтра!
Тогда власть гра`дине подобна, тает
на сме`рть себе. Взгляд гаснет, молния
в полнощном небе; замерла рука--
и стала червю кормом.

Поборник чистоты
униженный велик, не то, что короли
во пышности своей: живя, непобедим
добро души храня, он и на дне тюрьмы
свободен, гонит страх; дрожащий судия,
что властью облечён, старается впросак
связать неслабый дух, но если тот погиб,
то добрые глаза не излучают кротость боле,
и тянется рука лишь чтоб облегчить боль,
но красноречье палачей не в силах память
о жертве очернить. Да! гроб ему
взор погасил, а смерти злой мороз
истратил мощь его, но славы стяг нетленный,
что распростёрла добродетель над могилой,
и память неминучая о муже том,
что королям умы бередит, счастье
дущи его, что долг земной страданьем искупила
не минут никогда.

Не человек, монарх Природе неугоден,
нахлебник, не творец, ведь королевскими
и свиты их руками шулерскими мечут
пороки и нищета не карты, колья. Человек,
что жив в добре, не присягнёт позору.
Чуме опустошающей подобна власть:
касаньем раздаёт заразу; послушанье--
бич гениев, добра, свободы, правды,--
рабами делает людей, а образ человечий--
подвластным инструментом.

Когда Нерон,
над Римом полыхающим дикарски весел,
как враг живому, пил несытым слухом
агоний крик, озирал
разбег ужасного разора, чуял
в душе своей новорождённый смысл
разрухи, трепетом живущей,
ты думаешь, величие монарха
возвысилось над добротой? А если Рим
в одном порыве не низверг тирана,
порфиру жалкую не смыл потоком крови,
расстроила ли кротость план Природы?

Взгляни на землю ту:
златые урожаи спеют, солнце щедро
дари`т тепло и жизнь; плоды, цветы, деревья
растут вовсю; всё излучает там
согласье, мир, любовь. Простор тот
Природы молвит языком, речёт,
что счастью и любви покроно все, да
не человек. Он меч куёт,
который низлагает его волю; кормит
змей-сердцежоров для своей груди; возносит
тирана, сытого его бедой,
агонией его живущего. Иль солнце
сияет в одиночестве великом? Иль серебро
луны на королевских куполах спят слаще,
чем на соломенной стрехе? Или Мать-земля,
наставница рабочим сыновьям,
трудом и потом добывающим дары её,
добра лишь к малышам сопливым,
которые, живя на всём готовом, из мужчин
игрушки делают для прихотей своих,
в самодовольстве отвергая мир,
мужчинами ценимый лишь?

Дух Естества, о нет!
Твей основы чистый оттиск бьётя равно
в любой груди, где ты воздвиг
свой трон непрекословной власти.
Ты судия над теми, чей порыв
недолгой, хрупкой власти человека
бессилен словно ветер,
что зря минает;
а трибунал твой выше
позорища людского правосудья, точно так же
Бог превосходит человека!

Дух Естества (Nature,-- Природы, у меня эти два имени-- синонимы,-- прим.перев.), ты жизнь
сообществ нескончаемых;
душа могучих сфер тех,
чьи без числа орбиты лежат в Небесном омуте безмолвном;
душа малейшей твари,
отрада жизни чьей--
лишь миг сиянья  солнца, что в апреле;
подобно им, пассивным, человек,
не сознавая, всё к тому ж стремишься,
тебе судьба подобная грядёт,
придёт, созрев, наступит скоро;
её ты засыпаешь закрома,
бескрайние, чьих очертаний совершенство
незыблемо вовеки, для тебя!

Часть четвёртая

Прекрасна ночь! дыхание зефиров,
питающих нектаром майским вечер,
заметно оттеняли разговора дух высокий
довлевший над недвижной сценой. Иссиня чёрный небосвод,
усеянный невыносимо яркой зернью звёзд,--
на нём луна великая вне облаков вздымалась,--
казалась балдахином, что любовь простёрла
над спящим миром. Милые холмы,
одетые в парчу нетоптанного снега;
утёсы тёмные в сосулечном наряде,
незыблемо белеющем так, что лунный свет
не в силах желтизной окрасить их; уступ,
где башня старая, чьё знамя полощется во тьме
столь праздно, что увлечённому воображению сдаётся
метафорой покоя, -- таков пейзаж,
для грёзящее одиночества к согласью
души взлететь повыше сфер земных,
где тишина нетронутая лишь доступна,
столь холодна, блистательна, тиха.

Удел дневной
в широтах южных за тишайшим океаном
улыбку сладкую дари`т; ни вздоха
над гладью глубины; восхода облака
цедят лучи проснувшегося дня;
Венеры лик на стороне закатной
прекрасно бледен. Утро наступает:
за тучей туча, всё темней сгущаясь,
над потемневшим океаном вскачь; утробный рёв
далёких гро`мов жутко раздаётся;
Возносит буря крылья надо тьмой,
что облекает пену буйных волн; безжалостнейший враг
с ветрами, молниями мчится за добычей;
зевает бездна, -- отыскал себе могилу
корабль в уступах скал.

Отколь, ах! тот пожар,
которым небосвод горит? багровый дым
марающий луну из серебра? Погасли звёзды
в темноте, а чистый, блёсткий снег
едва мерцает в наступленьи мрака.
Услышьте дерзкий рёв, порывы чьи,
в ущельях эхо непрестанно множит,
Полно`чь на троне шатком сотрясая!
Вот прибывает смутный гам, гремит
что разрывающаяся граната;
последний луч-- крик, вопли, визг,
лязг непрерывный и набег мужчин,
от ража пьяных; громче, пуще
раздор и смута; вот, старуха-Смерть
сворачивает сцену, надо всеми,
кто победил, кто бит, кладёт покров:
кровавый и холодный ужас. Изо всех,
кого луч убывающий видал в цветущем здравьи,
в расцвете буйных сил; из всех сердец,
что бились жизнью терпкой на закате;
сколь мало уцелело трепеща!
Всё ныне-- тишь глубокая, нет, ужас,
зловеще спящий накануне бури.
Спасайтесь, если буйный вой вдовы-любви
дрожа готов взорваться, или стоном
исходит слабым, оттого иные души
вон вырываются из вязких тел,
захваченных вращеньем сил небесных.

Рассвет седой
белеет на печальной сцене; серный дым
клубится вдаль с метелью-ветром,
а утра ледяного яркие лучи танцуют
по блёсткам снежным. Тут кровавые следы
до самой гущи леса, скрюченные руки
остывших стражников, чей строгий вид
и Смерть переменить бессильна, метят жуткий путь
ушедших победителей; далече--
кострище чёрное, где табор гордый их стоял.
В лесу том узкая долина есть,
где каждая сосна хранит своей тьмы долю ото дня,
колышется над стражника могилой.

Ты содрогнулся,
восходящий Дух! чураешься земного?
я вижу, тени страха и сомнений кроют
твой облик стойкий; погоди,
причина есть страданью твоему--
найдутся выход и возмездье для него.
Природа зла людского, что возводят
и короли при власти, и трусливые рабы
бесчисленными преступленьями своими
не проливает кровь, разруху не несёт
краям, погрязшим в розни.
Причина войн-- попы и короли,
сохранность чья-- вовек людское горе,
величие которых-- корень войн. Пускай топор
ударит в корень-- рухнет древо яда;
а где его испарина горячая осела, там
разор и смерть, и горе, миллионы тел
лежат, насытив змея, кости их
белеют на пожарижах, в воронках:
пусть сад взрастёт, да превзойдет Земля
Эдем мифический.

первые на русский!) Терджимана Кырымлы heart rose
оригинальный текст поэмы см. по ссылке:
http://www.marxistsfr.org/archive/shelley/1813/queen-mab.htm