Блоги

Как же ему хотелось к свету! Но сколько он ни тянулся, сколько ни толкал твердыню над головой, — пробиться не удавалось. Толща асфальта разделяла его и солнце. Воля к жизни была велика, жажда света была ещё большей. И он всё толкал и толкал мрачную и равнодушную к его устремлениям твердыню. Нежная головка хрупкого одуванчика поднимала над собой и разламывала тяжёлый асфальт.

— Я люблю, люблю тебя, дорогое солнце! — кричал он в предельном напряжении, чувствуя, что твердыня уступает его напору.

— С-О-Л-Н-Ц-Е !

Взрывом необычайной радости оглушил маленький одуванчик всю округу. Ещё бы, ведь он расцвёл! Он преодолел непреодолимое препятствие и пробился к солнцу! Он сам стал маленьким солнышком на радость всему миру!

Но что это? Откуда-то доносятся крики недовольства? Одуванчик огляделся и заметил неодобрительно кивающие головки цветов, растущих близ дороги.

— Какое безобразие! Какая невоспитанность! — долетело до его светящейся солнцем головы.

— Какая чудовищная несдержанность! — послышалось где-то совсем рядом.

Одуванчик смутился. Неужели здесь никто не рад ему? Может быть, найдётся хоть кто-нибудь, кто сумеет понять и разделить его радость? Он пробежал глазами по безучастным лицам. Никого...

Полевые цветы росли без затруднений и преодолений. Они привыкли, что солнце щедро одаривает их теплом и светом, а потому были равнодушны к нему. Им была непонятна шумная и безудержная радость одуванчика.

— Сол-нце! Здрав-ствуй! — прокричал одуванчик, светясь счастьем.

— Здравствуй, одуванчик! — ответило ему солнце.

Другие цветы не услышали это радостное приветствие, потому что были всецело поглощены своим недовольством и галдели о чём-то своём. И только маленький одуванчик, пробившийся сквозь толщу асфальта, по-настоящему радовался и благодарил солнце. Его весёлый голосок снова и снова возносил хвалу нежным лучам, ласкавшим крохотную жёлтую головку.

— И чему так радуется этот дурачок? — удивлялся колокольчик, росший на обочине. — Его стебель и листья — кривые и мелкие, у него лишь один маленький цветок. Вот проедет какая-нибудь телега и раздавит его нервозные стебли.

И цветы вокруг стали повторять чуть ли не хором:

— Раздавит! Раздавит! Раздавит!

Но одуванчик улыбался солнцу, и солнце улыбалось одуванчику.

Одуванчику не было дела ни до злобы цветов, ни до телеги, которая, конечно, может проехаться по его нежным стеблям. Тому, кто сумел пробиться сквозь толщу асфальта, нет дела до таких мелочей, если он видит солнце, и солнце видит его.

Рис. Тамары Твердохлеб

Светлана Коппел-Ковтун

У меня есть два противоположных мнения об успехе — литературном и вообще артистическом, — которые я не хочу мирить между собой. Оба при этом радикальны.

Первое: всё стящее в искусстве и в мысли непременно должно увенчаться прочным, широким и неоспоримым успехом.

Второе: всё стящее непременно встречается обществом враждебно.

Легко представить, что эту антиномию можно разрешить, введя, как говорится, фактор времени. Сначала действует второе правило, потом — первое. Сначала Рембрандта и Моцарта хоронят в общей могиле для нищих, Мандельштама — во рву каторжников, Хлебников и Музиль умирают с голода, множество других создателей «нашего культурного наследства» кое-как доживают век с репутацией психически больных, асоциальных монстров с непомерными амбициями. Потом, сразу же после их смерти или с некоторым запозданием, всё «встаёт на свои места», «недоразумения» кончаются — и, скажем, провансальский городок Арль живёт туризмом: люди тратят деньги, чтобы убедиться, что улицы, кафе, дворы и виноградники, которые писал клинически безумный Ван Гог, существуют на самом деле (я могу лично подтвердить: существуют, и очень похожи). А безнадёжный банкрот Рембрандт мог бы теперь содержать не городок, а небольшую страну. И каждый из них — несчётное множество своих исследователей, бесчисленные симпозиумы и всемирные конференции. Хэппи-энд такого рода изобразил Клодель в стихах о Верлене:

Советовали ему и то, и это — 
если с голоду помирает, так сам виноват.
Нас его шарлатанские причитанья, 
слава Богу, не убедят.
А деньги, так их едва хватает 
для господ профессоров,
Которые в дальнейшем о нем прочитают курсы 
и удостоятся различных орденов.
...
Итак, прославим единодушно Верлена, 
тем более, он умер, говорят,
А этого единственно ему не хватало. 
Но главное, чему я рад,
Мы все понимаем его стихи, 
все, особенно если барышни поют под рояль...

Изобретательность Клоделя в изложении этой тривиальной темы состоит в том, что рассказ о чудесной метаморфозе заумного шарлатана в национального классика поручен рассказчику, для которого, собственно говоря, ничего не произошло. Этот рассказчик — Месье Публика. И повествовательный ход Клоделя даёт понять, что «недоразумения» вовсе не кончаются со сменой общественной оценки на противоположную. Отмахивается ли современник от зауми Мандельштама — или «понимает» его, особенно под рояль, а ещё лучше в интерпретации Аллы Пугачевой, — дела, то есть, «нас» не меняет (я имею в виду «нас» из того же клоделевского монолога о Верлене:

Лучше напиться, как свинья,
чем быть похожим на нас).

Потому что самая малая доля понимания «классиков» должна была бы предостеречь от подобного обращения со следующим верленом. Чего, как известно, не случается. Чаще бывшего изгоя употребляют в качестве дубинки для новых: «Вот, поучитесь у Мандельштама. У него все понятно и красиво». Я хотела бы обратить внимание, что вражда Автора и Общества — очень давнего происхождения, вовсе не эпохи «проклятых поэтов», романтизма и вообще «вызывающего» и «трудного» искусства. Может быть, у Сафо на родном острове всё ещё было в порядке. Но уже Гораций писал: «Procul este profani!» И дело вовсе не в сложности и элитаризме. Критики Данте упрекали его скорее в популизме, чем в элитаризме — зачем он писал на народном языке? Любой невежда прочтёт!

Чего же не любит пресловутая толпа, «подруга заблуждений»? Ронсар (о котором дальше пойдёт речь) полагает:

— Святого таинства. Толпе оно темно —
И ненавистно ей, когда обнажено.

Замечу, что я лично не разделяю такой фундаментальной мизантропии — ни в приведённых строках Ронсара, ни в пушкинских, где толпа

...плюёт на алтарь, где твой огонь горит...

Но сама повторяемость мотива толпы («многих», как называл это Гераклит) как кощунства что-то значит! Можно только дополнить его другим наблюдением: что без какого-то огня, какого-то алтаря толпа тоже не может жить. Но явно предпочитает, чтобы этот огонь горел на дорогой могиле, а мы продолжали бы себе существовать во времена, когда новое явление чего-то подобного «уже невозможно».

Есть ещё одна возможность совместить два противоположных и равно неоспоримых для меня суждения, о непременном успехе и непременном неуспехе стоящего автора. Не размещая их во времени (сначала непременно побивают, затем непременно поклоняются), а усмотрев в том, что носит общее имя искусства, существенно разные феномены. Здесь я снова обращусь к французскому поэту, которого мне довелось переводить, но к поэту более ранних времён, благодушному и рассудительному Ронсару.

Два разных ремесла, похожие на вид,
Взрастают на горах прекрасных Пиерид.

Одно из этих ремёсел — вдохновенное, пифическое творчество:

Бог горячил их дух. Он гнал, не отпуская,
Калёным острием их сердце подстрекая.

Другое — ремесленное рифмачество:

Стихослагатели — так назовём мы их.
На место божества они возводят стих.

Относительно обсуждаемой нами темы, успеха, и те, и другие, как ни странно, в равном положении. Обоих ждёт провал. Впрочем, по разным причинам. Божественные певцы

Толпе бессмысленной внушают смех и страх.

Рифмачи же, напротив, глупее толпы, они не умеют ее увлечь (кое-в чем разбирается и «чернь жестокая, подруга заблуждений»!): рифмач, вечный ученик

Чернила изведёт и краски истощит,
А намалюет то, что нас не обольстит.

Однако я не назвала бы Ронсара благодушным и рассудительным, если бы он остановился на этой тривиальной дилемме гениев и рифмачей. Дело в том, что гениев — по Ронсару — мало! очень мало, меньше, чем мы можем себе представить, читатель!

Немного их, Гревен, досель явилось миру:
Четыре или пять.

Меньше, чем ветхозаветных пророков! Все же остальные — а к ним Ронсар причисляет и себя — относятся к третьему роду:

Меж этих двух искусств мы третье углядим,
Что ближе к лучшему — и сочтено благим.
Его внушает Бог для славы человека
В глазах у простецов и суетного века.

Так вот, к этому среднему, третьему искусству, быть может, и относится моё убеждение в том, что любое хорошее произведение должно иметь успех. Успех и слава входят в самое задание, в самый замысел такого рода творчества. Для того и внушён этот дар. Это совсем не низкий успех, это выполнение задачи, общественного служения поэта, это знак того, что порученное ему сообщение доведено до адресата.

Этот «третий поэт», как его описывает Ронсар, — весьма привлекательное существо, с известными — «поэтическими» — недостатками:

Испив пермесских струй, как бы во искупленье
Я одурманен сном, мечтательством и ленью...
Неловок, говорлив, печален, неумерен,
Беспечен; ни в скорбях, ни в счастье не уверен, —

но отнюдь не монстр, наоборот:

Мне сердце мягкое даровано судьбою.

Не то же ли говорили о своем сердце Сафо, Пушкин, Ахматова? Да и Ронсар предполагает, что нрав его — представительный, профессиональный нрав:

Таков мой нрав, Гревен. Быть может, таково
И всякого из нас, поэтов, естество.

Слава любит в их лице лучший образец обычного, в сущности, человека. Не монстра, не выжженную сивиллу: это просто «добрый малый, Как ты да я, да целый свет». Чуть ребячливее других — и значительно чувствительнее других к гармонии, вот и все. Если бы пресловутая «толпа» не любила такого искусства, изящного и человечного, со своим волшебством, своим секретом (о рифмаче у Ронсара говорится:

Так вечный ученик, не выведав секрета
Волшебного стиха и верного портрета...)

это было бы слишком печальным свидетельством о роде человеческом.

Что же касается искусства «первого рода», я, пожалуй, разделяю пессимизм Ронсара: оно обречено на гонение общества — пока его не переложат для пения под рояль, шёпота под гитару или рёва под электронику. В сущности, в широком восприятии Пушкина его сухое, чистое письмо мысленно переложено на музыку Чайковского. Без аккомпанемента художник первого рода разделяет судьбу другого меньшинства, как заметила Цветаева:

В сем христианнейшем из миров
Поэты жиды.

Но ведь таких, как уверенно говорил Ронсар, совсем немного: «четыре или пять»! Откуда же все эти — бесчисленные и хронические — «недоразумения»? Мне кажется, из-за исчезновения самой идеи «третьего искусства». Из-за того, что от старой ронсаровой триады уцелело только две возможности, причём вторая из них слишком непривлекательна («вечные ученики», «рифмачи»). Пускаясь на дебют, почти все сочинители имеют в виду то высшее безумие, которое разлучает с обществом.

Быть может, заметят мне, масскультура и заполняет эту третью нишу? И постмодернистский поворот от «обречённого на неуспех» искусства к «успешному», который провозгласил У. Эко, и есть возрождение старинного здравомыслия Ронсара? Но к «третьему роду» Ронсар относил греческую трагедию, например...

Чтобы вернуться на нашу историческую почву из этих слишком общих рассуждений, замечу: в запрещённом искусстве 70-х годов с особенной силой жило влечение к «священному экстазу», к искусству для посвящённых, к «метареализму», как назвал это тогда М. Эпштейн. Естественно: ведь официальная советская культура с самого своего рождения именно это, «жреческое» искусство ненавидело больше, чем любой политический эпатаж. «Высокие» семидесятые сорвались в постмодернизм, концептуализм и т. п. В полное отчаяние по поводу любого «высокого» — отчаяние и презрение куда более радикальное, чем у «среднего человека», у «толпы». Сатирический абсурд занял педагогическую кафедру: «простого человека» уже второй десяток лет отучивают от иллюзий — сначала насчёт своего строя, потом насчёт себя самого, своего культурного наследства, искусства вообще... Это художество деструкции и зубоскальства — которое, кажется, вообще нельзя разместить в ронсаровской триаде — имеет сейчас явный, широкий и публичный успех, в отличие от, условно говоря, «метареализма», который остался, пожалуй, в узком, и ещё сузившемся с тех времён кругу «своих». Первое имя, которое в связи с этим мне приходит в голову, не литературное: Михаил Шварцман. Печальные по своему непониманию и мелкой язвительности заметки Ильи Кабакова о Шварцмане опубликованы в НЛО № 26. Это заметки победителя, всемирно успешного художника — о нелепом претенциозном чудаке. Они очень похожи на речь героя клоделевского стихотворения о Верлене. Не нужно особой прозорливости, чтобы предсказать, что успех «обиженного маленького человека», основного героя соцарта и других видов сатиры, ставящей себя на место «новой метафизики» и даже «новой мистики», долго не продержится.

для славы человека
В глазах у простецов

нужно что-то другое. Простец, как правило, не садомазохист. Никакой теоретик не заставит простого человека полюбить скуку.

Что же до успеха безуспешного пифического искусства, то все-таки дело не так просто. И у него бывает читатель. Быть может, числом этот читатель соизмерим со своими авторами, может, таких тоже «четыре или пять». Что же касается выбора такого читателя, то он происходит, по моему впечатлению, не на основании пресловутого «гамбургского счета» и профессиональной посвящённости (хотя не без этого), но как-то иначе. Может быть, на основании особого рода незапуганности общим мнением (каким бы либеральным это общее мнение ни было). Такой читатель бывает и при жизни — и у осмеянного Верлена он был:

Ему платили кой-какой гонорар,
и студенты перед ним благоговели.

Посмертная слава, пение барышень под рояль, введение в реестр классики — в недавние времена все это просто подхватило и тиражировало то, раннее признание — признание со стороны чуткого (по большей части маргинального) читателя. Его мнение почему-то впоследствии оказывалось авторитетным.Я совсем не уверена, что это универсальная закономерность, что так и будет впредь. Что чуткий читатель, как прежде, представляет собой гостя из будущего в современности, авангард культуры. Может быть, теперь это ее арьергард. Или же он теперь — островная «субкультура», как скажут социологи.

Жизнь художника без ощутимого отзыва, без ожидающего внимания очень тяжела. Она подрывает уверенность в том, что ты делаешь не свое, а общее дело. Без этой простой уверенности голос становится или угрюмо глухим, или срывается на визг. В этом и состоит человеческое лицо успеха и признания, в участии — или хотя бы в доверии. Если сравнивать этот опыт с другим, общечеловеческим — с неразделенной любовью, — я бы сказала, что этот тяжелее. Это неразделённая дружба. Известны апокрифические слова Бетховена: «Если бы люди как следует послушали мою музыку, они стали бы счастливы!» Вот «если бы» и говорит о том, что такое неразделённая дружба. Со стоической отрешённостью относиться к этому, конечно, можно — но скорее всего получится просто хорошая мина при плохой игре.

Однако есть и хорошая игра — утешение самой вещью, ее слухом, тем, как она себя и тебя слышит. Это не иллюзия. Если иллюзия — то для тех, для кого всё иллюзия. Это зелье слаще успеха:

Как он, без отзыва утешно я пою
И тайные стихи обдумывать люблю.

В частности, обдумывать и эту рифму — глагольную и, хотя допустимую тогдашними правилами рифмовки, но все же остро неточную — плохую рифму в финальной позиции!

Да, я думаю, что дело не в «гамбургском счёте», а, как уже почти двести лет назад, как всегда — в «тебе самом»:

Ты сам свой высший суд.

Однако, если вместе с этой мыслью («я пишу то, что одобрено мной, что прошло мой суд, получило моё одобрение») мы не думаем — одновременно — и о противоположной («я пишу то, что втайне, в глубине одобрено всеми», — как у Ахматовой: Я голос ваш...), мы занимаемся явно чем-то другим, не искусством.

sedakova.narod.ru

Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь. (Мф., VI,9-13) 

Толкований на "Отче наш" оставлено очень много. Из сильных я бы выделил объяснение прп.Максима Исповедника www.hesychasm.ru/library/max/max_pr.htm и митр.Антония Сурожскогоhttp://www.metropolit-anthony.orc.ru/molitva/otche.htm 

Для нас представляет интерес исихастское толкование Господней молитвы, которое я попробую кратко обозначить. 

Прежде всего я хотел бы отметить целостность этой молитвы, которая, не теряя своего единства, динамически разворачивается в смысловом пространстве. Умом войти в логосное пространство и почувствовать ток смыслов - вот одна из главных задач при созерцательном размышлении на Евангельские тексты. И тогда текст потеряет свою плоскую и статичную буквальность, за которой откроется внутренний строй Божественного слова. Молитва Господня подобна цельному сосуду, наполненному драгоценной влагой - водой жизни вечной, и чтобы приобщиться и испить воды сей, сосуд следует открыть. 

Отче наш... 

Бог открывается нам - непостижимый по Сущности - в имени Отец. Понять Гоподню молитву можно, только исповедав Бога своим и нашим Отцом! Это молитва Божиих детей, но не рабов, и тот, кто ощущает свое рабство, не имеет благословения молиться: Отче наш! Господь оставил молитву для своих братьев - сынов и дочерей Бога, - и им взывать из сердца к Отцу; сосуд молитвы откроется только Его детям... Сыны и дочери, ощутившие свое единство в духе, обращаются к Богу: Отец наш! 

И вот единый смысл имени Отец начинает обретать первую двоицу - через нашу причастность Ему в Его нетварной благодати: Он - на небесах, мы же от земли восклицаем к Нему: Да святится имя Твое! Это восклицание - основа истинного имяславия: Бог изливает на нас благодать через Имя - и Он открывает Себя как Отец! И мы просим Отца об излиянии благодати на нас - Его детей: да приидет Царствие Твое. Бог, открываясь с именем Отца, наполняет действие нисхождения Царствия. Это наполнение происходит через Божии воления: да будет воля Твоя - и соединяются воедино через триаду прошений о вхождении Бога в нашу жизнь небеса и земля. Это единство молитвенного смысла есть раскрытие имени Отца. 

Бог открывается нам как наш Отец. И следующая часть целостной молитвы - о нас - с прошением к Нему. Господню молитву также можно уподобить лестнице, по которой нисходит Он к нам, и по которой мы восходим к нему. Эта часть лествицы-молитвы - об ее человеческих и земных ступенях. Мы просим о наполнении нашей земной жизни высшим содержанием, ибо творить Божие на земле - наша истинная пища - хлеб существа нашего на дни жизни нашей. Это главный смысл нашего существования. А что мы еще в силах сотворить? Мы можем оставить - простить, отпустить должников - тех и то, за что держимся, прилепляемся, обвиняем или поощряем. И если отпускаем невидимые связи - это многослойные сети, связывающие нас по рукам и ногам, - то и Отец идет к нам навстречу, и мы просим Его освободить нас от пут земного долженствования, поскольку сами не держимся за земное. 

Лествица молитвы открывается именем Божиим, последние ее ступени и замыкание полусферы молитвенного прошения о земном связаны с лукавым - его имя не называется. Есть темные стороны нашей жизни, над которыми разум, пусть и просвещенный благодатью, долгое время не властен. Хождение по темной стороне - его не избежать, ибо эта темнота является не излеченной частью нас - чревато напастями и искушениями, и там же скрыт извращенный источник - противобог. Мы же просим Бога и Отца нашего, чтобы стезя наша не была направляема Его антиподом. 

Отец наш - в начале молитвы, а в конце - лукавый, от которого просим избавить, Почти противопоставление, из которого многими сотворяется абсолютное противостояние. Но... всплеск Божией силы - словно руки Его обнимают молитвенный смысл и в цельном и едином устремлении возносят на небесный алтарь: Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь. Полнота и единство!

Следы стоп Твоих, Господи, на песке - шел Ты путями пустынными. Ученики гурьбой бежали за Тобой: приходили и уходили, спорили и не понимали... Следы стоп Твоих, Господи, на бумаге - их смогли донести до нас ученики, шедшие за Тобой и Твоими учениками. Я вхожу в такт шагов Твоих, следуя стезей Твоей, отпечатанной на книжных листах, всматриваюсь в следы - они уже затоптаны чужим вниманием, вокруг следов Твоих возведены крепкие стены, высокая крыша бережет их от дождей забвения. Мне говорят: этой дорогой ходил Он, а я уже не слышу в душной темноте переходов звука Твоих шагов, не вижу на мозаичном полу Твоих следов - Ты ходил, когда здесь была пустыня, а теперь стоят величественные дворцы следу Твоему.

И вокруг тенями снуют хранители следов Твоих, Господи: снимают отпечатки, закрепляют и прячут, сдувают пыль и поклоняются им, спорят, чей след правильный... Это они возвели величественные дворцы над следами Твоими, чтобы жить в них, это они не пускают внутрь нищих странников, чтобы не пачкали и, не дай Бог, не затоптали их труды. Так дворцы стали музеями - богатые туристы по выходным дням благочинно заходят в них, чтобы поглазеть на слепки слепков следов Твоих, Господи.

Бедный путник, не отчаивайся, когда не пускают тебя во дворцы и музеи - Бог не живет в рукотворенных стенах, - и перестань смотреть себе под ноги: ищи следы Господа в сердце своем - это луч звезды путеводной, которая светит всем, ищущим Его. А для хранителей следов Господа эта звезда бесследна...Ангел, войдя к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами. (Лк., I, 28)

Выбор человека кроется много глубже всех его игр в аскезу, смирение, послушание, отсечение гордыни...

Ныне мы празднуем Благовещение Пресвятой Богородицы. И представим на миг невозможное - что, играя во смирение, считая себя недостойной посещения ангелов, Она сказала бы "Нет!" Гавриилу. Так и в молитве: если приходит ангел на наши молитвенные слова, а мы отворачиваемся от него, потому что считаем себя недостойными или боимся обмана, то Бог несомненно простит нас, но и Христос не будет рожден в нашем сердце. И совесть тогда будет стерильно чиста, и сердце в своем ненасытном покаянии и плаче - бесплодно...Еще подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем идет и продает все, что имеет, и покупает поле то. (Мф., XIII, 46)

Православие и есть то поле, скрывающее сокровище Царства Небесного, и не важно, вспахано это поле или ровно заасфальтировано - оно покупается ради сокровища, а не для того, чтобы сеять или гулять...

Два изречения представят нам установки философии и исихии. Первое высказал Сократ: “...величайшее благо для человека – это каждодневно беседовать о добродетели и обо всём прочем,.. испытывая себя и других” . Обратим внимание на то, что Сократ сказал это после вынесения ему смертного приговора: “Но уже пора идти отсюда, мне – чтобы умереть, вам – чтобы жить, а что из этого лучше, никому неведомо, кроме Бога” . Всматриваясь в смерть, перед лицом смерти, философ исповедал высшую ценность философии в её посюстороннести чисто человеческого дела в этом мире.

Второе изречение принадлежит величайшему православному безмолвнику преподобному Исааку Сирину: “Молчание есть тайна будущего века; а слова суть орудия этого мира” . Само собой ясно, что для преп. Исаака будущий век несопоставимо ценнее этого мира, и что поэтому молчание несопоставимо ценнее слов. Святитель Григорий Палама, безмолвник, богослов и учитель безмолвия, говорит о несовместимости исихии и философии: “...знание, добываемое внешней ученостью, не только не подобно, но и противоположно истинному и духовному... даже если кто из отцов говорит то же, что внешние философы, совпадение только в словах, в смысле же разница велика: у одних, по Павлу ум Христов (1 Кор. 2,16), а другие вещают от человеческого рассудка, если не хуже...” .

Эти слова святителя Григория не оставляют сомнений в абсолютной несовместимости исихазма и философии, и доклад на тему, обозначенную в названии, ощущается невозможным. Действительно, исихазм в его внутреннем самоисповедании – это дело Божией благодати. Человек только сотрудничает с Богом. Философия же – это человеческое дело. Философия временна – логически и исторически. Она меняется в истории (хотя и способна всегда узнать себя) и закончится с прекращением здешнего эона. Предание Церкви, пребывающее в исихии, включающее исихазм, живёт Духом и имеет в себе непреходящий залог будущего эона Царства – Вспомним слово преп. Исаака: “Молчание есть тайна будущего века”.Философия проявляет себя в мысли; в исихии мысль прекращается. Встреча исихазма с философией невозможна внутри Предания, потому что философия по своему самоопределению автономной человеческой деятельности и расположена вне Предания. Исихазм основывется на Откровении; таким он не может быть воспринят философией: это было бы нарушением закона достаточного основания. Эта встреча не может произойти и вне Предания, потому что исихазм, как рыба, вытащенная из воды, лишается там Духа Жизни. Философия зрится изнутри предания как как дело здешнего бытия; подобно закону, философия не больше, чем тень будущих благ. Философия и исихазм в своём внутрипребывании взаимноразделены. Их встреча возможна лишь на границе.

 Одному искателю Истины приснилось, что он попал в рай. Он увидел там толпы людей. Поинтересовавшись,что происходит,
он узнал, что сегодня день рождения Бога.
  Искатель благодарил свою судьбу: наконец-то его жажда лицезреть Бога будет удовлетворена! Он встал на краю дороги вместе
с остальными людьми в ожидании.
  Показалась пышная процессия. Впереди ехала важная персона на красивом коне.За ней следовала многочисленная свита из тысяч
последователей.
  Искатель шепотом спросил своего соседа:
- Это Бог? 
-О нет! - ответил человек.- Это Кришна.
  Не успела пройти первая процессия, как показалась следующая.
- Это Бог?- вновь спросил искатель.
- Нет , это Мохаммед и его окружение, - был ответ.
  Процессии шли одна за другой нескончаемой чередой : Будда, Христос и много других пророков проехали мимо.
- Когда же будет Бог? - удивился искатель Истины.
  Толпа заметно поредела. Уже не звучали фанфары. Искатель устал.
  Наконец на улице, кроме него, никого не осталось. И тут появился скромный  благообразного вида старичок на белом коне.
Его никто не сопровождал. Искатель с интересом последовал за ним, его осенило :" Это , должно быть, и есть Бог! Никто так не одинок,
как Бог в огромной вселенной"!
  Он подошел ближе и спросил :
- Если ты Бог, почему ты так одинок?
 От этих слов глаза Бога наполнились слезами, и Он сказал:
- Все люди разделились между теми, кто прошел здесь до меня. И никто не остался со мной, ибо со мной  может быть только тот,
кто не следует ни за кем.

Иисус Христос стал жертвой еврейской революции, явившись в глазах мятежного народа контрреволюционером.

Митрополит Антоний (Храповицкий), 26 апреля 1921 года

Святые отцы учат, что мысленная брань или борьба, сопровождаемая победой или пораже­нием, происходит в нас различно: сперва возникает представление помысла или предмета — прилог; потом принятие его — сочетание; далее согласие с ним — сложение; за ним порабощение от него — пленение; и наконец — страсть.

                                                             Прилог

Иоанн Лествичник, Филофей Синаит и другие прилогом называют всякий простой помысл или воображение какого-либо предмета, внезапно вносимое в сердце и предстоящее уму. Святой Григорий Синаит говорит, что прилог есть происходящее от врага внушение: делай то или другое, как это было сделано Самому Христу Богу нашему: «Рцы, да камение сие хлебы будут» (Мф. 4:3); или проще сказать — это какая-либо мысль, пришедшая человеку на ум. И, как таковой, прилог называют безгрешным, незаслуживающим ни похвалы, ни осуждения, потому что он не зависит от нас, ибо невозможно, чтобы не было приражения к нам вражеских козней, после того, как диавол с бесами получил доступ к человеку, за прослушание удаленному из рая и от Бога: в этом состоянии удаления он (диавол) может уже колебать мысли и ум всякого, — говорит Симеон Новый Богослов. Разве одни совершенные и восшедшие на высокую степень духовной жизни могут пребыть непоколебимыми, и то на время, — добавляет святой Исаак.

                                                                       Сочетание

Сочетанием святые Отцы называют собеседование с пришедшим помыслом, т. е. как бы тайное от нас слово к явившемуся помыслу, по страсти или бесстрастно; иначе, принятие приносимой от врага мысли, удержание ее, согласие с ней, и произвольное допущение пребывать ей в нас. Это святые отцы почитают уже не всегда безгрешным, но оно может быть и похвально, если богоугодно разрешится. Богоугодно же разрешается так: если кто немедленно не отразит лукавого помысла, но несколько с ним собеседует — удержит его в себе на некоторое время, и враг уже будет налагать на него страстное помышление, то пусть всячески старается противопоставить ему помыслы противные — благие, или — преложить его на благое. А каким средством, мы о том скажем впоследствии.

                                                                       Сложение

Сложением святые отцы называют уже благосклонный от души прием помысла, в нее пришедшего, или предмета, ей представившегося. Это бывает, например, когда кто-либо порожденную врагом мысль или представленный от него предмет примет, вступит с ним в общение через мысленное разглагольствование и потом склонится или расположится в уме своем поступить так, как внушает вражий помысл. О вменяемости сего святые отцы рассуждают применительно к той степени и мере духовного возраста, в которых находится подвизающийся. А именно: если кто достиг некоторого преуспеяния и удостоился получить от Бога помощь и силу отревать лукавые помыслы, но не отженет их по лености и небрежению, — такому сие не безгрешно. Если же кто, новоначальный, и к отреянию прилогов и наведении еще бессильный, склонится несколько на сторону лукавого помысла, но вскоре, раскаиваясь и зазревая себя, исповедает сие Господу и призовет Его на помощь, по слову Божию: «Исповедайтеся Господеви и призывайте Имя Его» (Пс. 104:1), то Бог прощает ему, по милосердию Своему, ради немощи его. Вот что сказали отцы о сложении мысленном, об уступке, о склонении на сторону помысла: иногда кто-либо из подвизающихся хотя бывает побежден в мысли, но корень ума его — в глубине сердца его — твердо стоит в том, чтобы самым делом не согрешить и беззакония не совершить. Это есть первый вид сложения. А второй вид сложения, по словам святого Григория Синаита, состоит в следующем: «Когда кто волей своей принимает от врага наносимые мысли и, согласуясь и сдружаясь с ними, побеждается ими так, что уже не только не противоборствует страсти, но и решается все сделать по внушению ее, и если не исполняет своих решений на самом деле, то не почему-либо другому, как только по неполучению на то времени или места, или по иной причине, непозволяющей совершить преднамеренное. Такое состояние души весьма виновно и подлежит запрещению», т. е. церковной епитимии.

                                                       Пленение

Пленение есть невольное увлечение нашего сердца к нашедшему помыслу, или постоянное водворение его в себе — совокупление с ним, отчего повреждается наше доброе устроение. В первом случае, когда умом твоим овладевают помыслы, и он насильно — против твоего желания — уносится лукавыми мыслями, — ты вскоре, с Божией помощью, можешь удерживать его и возвращать к себе и к делу своему. Второй случай бывает тогда, когда ум, как бы бурею и волнами подъемлемый и отторженный от благого своего устроения к злым мыслям, уже не может придти в тихое и мирное состояние. Это обыкновенно происходит от рассеянности и от излишних неполезных бесед. Вменяемость в этих случаях различна, смотря по тому, когда и как помысл внедряется в душу и действует: во время ли молитвы — келейной или соборной, или не во время молитвословия, — средний ли то — безразличный — негреховный помысл или прямо — злой... Если ум находится в плену лукавых помыслов во время молитвы, — это очень виновно и осудительно, потому что во время молитвы ум должен быть весь обращен к Богу и внимать молитве, отвращаясь всячески и всяких сторонних мыслей. Если же не во время молитвы и в необходимых для жизни потребностях входят в душу и в ней остаются мысли, то такое состояние безгрешно, ибо и святые необходимое для жизни телесной исполняли благословно и безвинно. Во всяком этого рода помысле, говорят отцы, ум наш, если соблюдает себя в благочестивом устроении, бывает с Богом — неразлучен; от лукавых же мыслей отвращаемся.

                                                                              Страсть

Страстью называют такую склонность и такое действие, которые долгое время гнездясь в душе, посредством привычки, обращаются как бы в естество ее. Человек приходит в это состояние произвольно и самоохотно; и тогда помысл, утвердясь от частого с ним обращения и сопребывания, и согретый и воспитанный в сердце, превратясь в привычку, непрестанно возмущает и волнует его страстными внушениями, от врага влагаемыми. Это бывает тогда, когда враг очень часто представляет человеку какую-либо вещь, или лицо, питающее страсть, и воспламеняет его к исключительному люблению их, так что — волею или неволею — человек мысленно порабощается ими. Причиной сего бывает, как сказано, по небрежению и произволению, долговременное занятие предметом. Страсть во всех ее видах непреложно подлежит или покаянию, соразмерному с виной или будущей муке. Итак, подобает каяться и молиться об избавлении от всякой страсти, ибо всякая страсть подлежит муке не за то, что подвергались брани от нее, но за нераскаянность. Если бы было это (т. е. мука) только за брань врага, то некоторые, не достигнув еще совершенного бесстрастия, не могли бы получить избавления, как говорит Петр Дамаскин. Обуреваемому же какой-либо страстью подобает всеми силами противиться ей, — сказали отцы. Возьмем, например, страсть блудную: кто борим этой страстью к какому-либо лицу, тот пусть всячески удаляется от него, удаляется и от собеседования и от сопребывания с ним, и от прикосновения к его одежде и от запаха ее. Кто не соблюдает себя от всего этого, тот образует страсть, и любодействует мысленно в сердце своем, — сказали отцы: он сам в себе возжигает пламя страстей и, как зверей, вводит в душу свою лукавые помыслы.

Преподобный Нил Сорский

Стех пор, как согрешил первый человек, люди до того омрачены грехом в самом средоточии своего существа (в сердце), что не имеют весьма часто сознания и чувства вездеприсутствия Божия и думают, что четыре стены и потолок закрывают их от Того, Кто все наполняет, Кто зрит, и Того, Кто таится в сокровенном месте. Аще утаится кто в сокровенных, Аз не узрю ли его? Еда небо и землю не Аз наполняю? (Иер. 23:24) Наг есмь и скрылся! (Быт. 3:10) Ан нет.

Следи за своим сердцем всю жизнь и присматривайся, и прислушивайся к нему, что препятствует к соединению его с всеблаженным Богом? Это да будет наука наук, и ты при помощи Божией легко можешь замечать, что тебя отдаляет от Бога и что приближает к Нему, соединяет с Ним. Об этом сказывает само сердце, то соединяющееся с Богом, то отторгаемое от Него. Больше всего лукавый стоит между нашим сердцем и Богом — он-то отдаляет от нас Бога разными страстями или похотию плоти, или похотию очес и гордостию житейской.

Испытывай себя чаще: куда зрят очи твоего сердца — к Богу ли и к жизни будущего века, к примерным, блаженным и светоносным силам небесным и святым, водворенным на небесах, или — к миру, к земным благам: пище, питью, одежде, жилищу, к людям грешным и суетным их занятиям? О, если бы очи наши были устремлены выну к Богу! А то мы только в нужде и беде обращаем очи свои ко Господу, во время же благоденствия очи наши обращены к миру и суетным его делам. А что принесет мне, скажешь, это взирание ко Господу? Глубокий мир и спокойствие твоему сердцу, свет уму твоему, святое рвение воле твоей и избавление от сетей вражиих. Очи мои выну ко Господу, говорит Давид и приводит причину того: яко Той, говорит, исторгнет от сети нозе мои (Пс. 24:15). Господь речет мир на обращающия сердца к нему (Пс. 84:9).

Грех закрывает сердечные очи: вор думает, что Бог не видит; блудник, предаваясь сквернодействию, думает, что Бог его не видит; сребролюбивый, объедало, пьяница думают, что они утаиваются со своими пристрастиями. Но Бог видит и судит. Наг есмь и скрыхся (Быт. 3:10). Так говорит своими делами всякий грешник, скрывающийся от вездеприсущего Бога.

Величайшее, постоянное заблуждение нашего сердца, с которым нам нужно бороться непрерывно — во всю жизнь, это — тайный помысел его, будто мы можем быть без Бога и вне Бога где-нибудь, когда-нибудь, хотя бы одно мгновение. Надобно непрерывно утверждать его в Боге, от Которого оно постоянно мысленно отвращается, и великий успех в христианской жизни стяжал тот, кто может искренно воскликнуть с Анною, матерью Самуила: утвердися сердце мое в Господе, вознесеся рог мой в Боге моем, расширишася уста моя на враги моя, возвеселился о спасении Твоем (1 Царств 2:1).

Надо омываться от грязи, а молитва есть омовение от духовной грязи, т. е. от грехов, особенно — слезная.Мы грешим помышлением, словом и делом. Чтобы сделаться чистыми образами Пресвятой Троицы, мы должны стараться о святости своих помышлений, слов и дел. Мысль соответствует в Боге — Отцу, слова — Сыну, дела Духу Святому — всесовершающему. Грехи помышления в христианине — немаловажное дело, потому что все угождение наше Богу заключается, по свидетельству св. Макария Египетского, в помышлениях: ибо помышления суть начало, от них происходят слова и деятельность — слова, потому что они или дают благодать слышащим, или бывают словами гнилыми и служат соблазном для других, растлевают мысли и сердца других; дела тем более, потому что примеры сильнее всего действуют на людей, увлекая к подражанию им.

Совесть в людях есть ничто иное как глас ходящего в сердцах человеческих Бога вездесущего. Как все создавший и един Сый, Господь знает всех, как Себя, — все мысли, желания, намерения, слова и дела людей настоящие, прошедшие и будущие. Как бы я ни забежал вперед своими мыслями, своим воображением, Он там прежде меня, и я всегда, неизбежно в Нем совершаю свой бег, всегда имею Его свидетелем путей моих. Очи Его отверзты на вся пути сынов человеческих (Иер. 32:19). Камо пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего камо бежу (Пс. 138:7)?

О, если бы мы обращали внимание на последствия наших грехов или добрых наших дел! Как мы были бы тогда осторожны, бегая греха, и как были бы ревностны на добро; ибо мы ясно видели бы тогда, что всякий грех, вовремя не исторгнутый, навыком укрепившийся, пускает глубоко свои корни в сердце человека и иногда до смерти смущает, уязвляет и мучит его, пробуждаясь, так сказать, и оживая в нем при всяком удобном случае, напоминающем сделанный некогда грех, и таким образом оскверняя его мысль, чувство и совесть. Нужны тучи слез, чтобы отмыть застарелую грязь греха: так она прилипчива и едка! Напротив, всякое доброе дело, сделанное когда-либо искренно, бескорыстно, или повторением перешедшее в навык, радует наше сердце, составляет отраду нашей жизни при сознании, что мы не совсем напрасно прожили нашу жизнь, исполненную грехов, что мы похожи на людей, а не на зверей, что и мы по образу Божию сотворены, и в нас есть искра божественного света и любви, что хотя некоторые добрые дела будут противовесом худым нашим делам на весах неумытной правды Божией.

Сердце чисто, так и весь человек чист; сердце не чисто — и весь человек не чист: от сердца бо исходят помышления злая, прелюбодеяния, любодеяния, татьбы, лжесвидетельства, хулы... (Мф. 15:19). Но святые все постом, бдением, молитвою, богомыслием, чтением слова Божия, мученичеством, трудами и потами стяжали чистое сердце, и вселился в них Дух Святый, очистил их от всякой скверны и освятил их освящением вечным. Старайся и ты более всего об очищении сердца. Сердце чисто созижди во мне, Боже (Пс. 50:12).

Как я поврежден грехом! что-нибудь худое, злое, нечистое тотчас мыслится и чувствуется в сердце, а доброе, хорошее, чистое, святое часто только мыслится и говорится, а не чувствуется. Увы мне! еще зло ближе к моему сердцу, чем добро. Кроме того, зло только подумал или почувствовал, и тотчас готов его сделать, и сделаешь скоро и удобно, если не имеешь страха Божия, — а добро, еже хотети прилежит мне, а еже содеяти не обретаю (Рим. 7:18) в себе силы, и задуманное доброе дело часто откладывается в долгий, долгий ящик.

 Иоанн Кронштадтский

ЗТетяною Миколаївною ми знайомі вже кілька років, але тільки зараз я наважилася просити дозволу написати про неї. І, навіть, не про неї, а про її шлях до кохання. Кароока, русоволоса, завжди природно проста і доброзичлива, вона приваблює до себе якоюсь незвичною красою. Не тією шаблонною «90х60х90», ні. Її краса — це внутрішнє сяйво: неповторне, індивідуальне і завжди спрямоване назустріч. Іноді здається, що вона здатна відігріти своїм душевним теплом кожного, хто замерз від занедбаності й нелюбові. А ще, в її очах постійно горить якийсь незбагнений вогник, а в душі — не вщухає спрага до прекрасного, благородного, високого, справжнього... Може тому й шукали вона так довго того, хто дійсно є її другою половинкою?

— Якраз навпаки, мені дуже швидко здалося, що я вже його знайшла. Проте, ні я, ні мій перший чоловік не були готові до шлюбу. Нам просто було добре разом. Ми підходили один одному в тому смислі, що «харчувалися» один одним без шкоди для здоров’я. Але кожен жив тільки заради себе, для себе. Брати відповідальність за іншого ми не були готові, тим більше — ніхто і ніколи про це нам не говорив. Тому, коли наша сім’я розпалася, ми навіть не зрозуміли, що це — трагедія.

— З егоїстичних міркувань сходиться більшість пар, однак багато кому вдається зберегти шлюб. А з появою дітей він міцнішає, бо ми дорослішаємо. Саме діти навчають нас самопожертві.

— Я згодна з цим. Однак і Ви погодьтесь, що більшість пар сьогодні розпадається саме після народження дитини, і причина цього в егоїзмі партнерів. Раніше хоча б страх соціального осудження утримував від розлучень. Нині ж залишається уповати хіба що на совість.

— Та чи можна назвати шлюбом життя двох, якщо вони разом лише тому, що зобов’язані? А як же любов? Свобода?

— Всі ми прагнемо щастя, тільки не знаємо де його шукати. Коли любов проходить, ми вважаємо, що помилилися в партнері. Однак любов — це не тільки даність, це ще й завдання. Ми повинні ТВОРИТИ свою любов, творити один одного. Без цього любов обов’язково мине. Тільки ніхто не буде в тому винен, крім нас самих.

— Як це?

— Не можна вимагати від партнера ні любові, ні бездоганності. Взагалі не вимагати потрібно, а вирощувати. В кожному з нас приховано потенціал довершеного й прекрасного, тільки його треба розгледіти в іншому, не зважаючи на всі його невідповідності. В цьому секрет творчої сили ВІРИ, яка є невід’ємною складовою справжньої любові. Існує дивний образ поля, яке, перш ніж зібрати врожай, потрібно засіяти. І сіяти потрібно саме ту культурну рослину, врожай якої ми хочемо зібрати. Хочеш отримати любов — спочатку посій любов! Хочеш увагу — посій увагу! І сій не для того, щоб отримати, не для себе — сій в інших і для інших! А ми що робимо? Зустрівшись, ми з радістю пожинаємо плоди чужих зусиль. Добре, якщо для нас хтось потрудився на славу, приємно. Та любити більшість з нас всеодно не вміє. Ціле життя дається людині для того, щоб навчитися любити. От і потрібно ВЧИ-ТИ-СЯ! Разом, у сім’ї вчитися, а для початку це потрібно хоча б усвідомити. Пам’ятаю, хтось із старців радив юнакові, що мріяв стати монахом, одружитися, тому що той… не вмів любити.

— Отже, причина багатьох непорозумінь у сімейному житті в тому, що ми не правильно розуміємо його суть? Не правильно розставляємо акценти?

— Саме так. Акцент у нас завжди на «Я», замість «Ти». Ми не хочемо служити. Ми жадаємо, щоб служили нам. Однак, головний секрет любові у самопожертві. Інший нам потрібен для того, щоб навчитися служити, допомагати йому, щоб турбуватися не про свої, а про його потреби. В цьому сенс життя. Ми повинні забути себе заради іншого. Тільки так і можливо досягти щастя. В протилежному випадку людина чим далі, тим більше страждатиме, і змушуватиме страждати всіх довкола.

— Ви вдруге вийшли заміж по-любові?

— І так, і ні. Любов — це мета, ціль. Спочатку існує лише закоханість, яка сама собою в любов розвивається дуже рідко. Є люди, що не розуміють цієї простої істини. Любов — це праця над собою заради… іншого. Ніколи не можна працювати тільки заради себе — це шлях до саморуйнації... Зустрівши свого другого чоловіка, я вже не шукала «товар», чи «продукт». Я шукала людину. А людина — це не об’єкт, це — суб’єкт. Вона цінна не по відношенню до мене, а сама по собі. Внутрішній світ іншої людини — ось що має цікавити нас при зустрічі. І кожен з нас реалізується настільки, наскільки допомагає реалізуватися іншому.

— Ви навчилися цьому на власному гіркому досвіді, і, мабуть, більшість з нас приречена проходити через це?

— Не обов’язково. Потрібно відродити культуру виховання. Ми повинні вчити наших дітей основам християнської етики, без яких не можливо виростити Людину. А щодо досвіду, то хіба мало людей, які не вчаться на своєму досвіді, не вміють вчитися? Далеко не кожен, пройшовши «крим і рим» усвідомлює, що жив не правильно. Часто трапляється протилежне. Люди вкорінюються в егоїзмі, чванстві, озлобленості, розпусті, бо не мають внутрішньої сили змінитися, навіть розуміючи ганебність свого життя.

— В чому тут секрет?

— Немає ніяких тут секретів. Особисто я змінилася не завдяки гіркому досвіду, а завдяки Богові! І другий мій шлюб — це Його Любові світлий дар. Знаєте, якщо двоє усвідомлюючи все вищесказане, разом ідуть до Бога, їм ніщо не загрожує. Чим ближче ми підходимо до Бога, тим ближчими стаємо до людей і… один одному. Божа любов оберігає наші немічні серця, якщо вони віддані Богові.

— Зараз так багато говорять про Бога…

— Я розумію, що ви хочете сказати. Цей пафос сектантів! Особисто мені дуже шкода тих людей, котрі вчепилися за крихти любові, навіть псевдолюбові, запропоновані сектантами. Коли я вперше увійшла до православного храму, звісно без платка і у брюках, мені добряче перепало від якоїсь бабці. Та вже тоді я розуміла, що прийшла не до неї, хоч і гірко було замість очікуваної уваги до свого душевного болю зустріти байдужість, навіть точніше — агресію. Водночас я усвідомлювала, що не гідна іншого прийому в Домі Божому, і спрага за Богом подолала образу. Тепер я намагаюся жити і для таких «бабць». Вони ходять до церкви, але в їхньому житті не вистачає любові. Не в Церкві Православній, а в житті цих бабць. Вони не можуть вмістити в себе Божої любові, тому й хочуть її привласнити. А Любов — це свобода, тільки не плутайте її зі свавіллям. Любов — це рух від себе, а не до себе. А ще, любов — це Божий дар, який треба належним чином прийняти й оберігати. І не існує кращого способу збереження Божих дарів, як їх роздача. «Що віддав, те й твоє», — сказано в Біблії. Знаєте, я впевнена, що милістю Божою недоброзичливість бабць у православних храмах перетворилася на своєрідний Божий дар для початківців. Адже таким чином вони навчаються, переступивши поріг храму, переступати й через власну гординю. Якщо особистість здатна витримати атаку на своє «Я», здатна вийти зі стану самозакоханості, значить вона вже доросла і до Церкви. Якщо ні, то відвернеться й повернеться до свого — замкненого на собі — кола. Адже поза Христом і Його Церквою будь-яка любов залишається не більше ніж переодягненим, замаскованим егоїзмом.

— Отже, Ви знайшли Бога і сімейне щастя водночас?

— Спочатку таки знайшов мене Бог. Він відповів на заклик мого серця, коли я шукала Любові.

У Тетяни Миколаївни двоє вже дорослих дочок і одна внучка. З другим чоловіком вони живуть уже більше десяти років — душа в душу — і жодного разу не посварилися. Хоча й повірити в таке важко.

Бесіду провела і записала 
Світлана Коппел-Ковтун