Искать


Поиск заметок «история ссср» в архиве пользователя «ГалинаВ»

Маршал Жуков предложил моему отцу сделать военный переворот

"Я вырос в России, воспитан на русской культуре, горжусь достижениями ее технической мысли. Люди, среди которых я жил и работал, прекрасные, замечательные, но элемент национализма и великодержавного шовинизма в них присутствовал невероятный... О, какой там УНСО! Это детский сад по сравнению с ними...
"
Серго Берия


Дмитрий ГОРДОН
ГЕРОИ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

Интервью Серго Берия в 2000 г. 

Серго БЕРИЯ: "Маршал Жуков предложил моему отцу сделать военный переворот и перестрелять все партийное руководство. Отец не послушал, и его зверски убили прямо в особняке без всякого суда и следствия"

Интервью большое, я размещаю только его преамбулу, кому интересно может полностью его прочитать по ссылке http://www.gordon.com.ua/books/heroes/beriya/

*     *     *

Хотя такие исторические фигуры, как Лаврентий Берия и Никита Хрущев, принадлежат к общей красной обойме, для массового сознания они - антиподы. Один в интеллигентских очках и шляпе, другой - в простонародной вышиванке. Первый - мрачный и желчный мизантроп, второй - весельчак, балагур и простак. Один - палач сталинского режима, другой - его официальный могильщик, заодно из гуманных побуждений похоронивший и опасного конкурента. Поди теперь разберись, где тут очередной пропагандистский миф, а где историческая правда.

Но жизнь не прочь посмеяться над избитыми схемами и клише, чему свидетельством биографии сыновей Берии и Хрущева. По иронии судьбы, их даже назвали при рождении одинаково - Сергеями. Получив прекрасные стартовые условия, оба подались в физику, в достаточно юном возрасте стали докторами наук, лауреатами престижных премий - Сталинской и Ленинской.

А вот завершили свои карьеры наследники звучных фамилий по-разному. Сергей Никитович, как известно, недавно присягнул на верность Соединенным Штатам. Его, похоже, нисколько не тревожило то, что отец, который когда-то обещал показать Америке кузькину мать, может перевернуться в гробу.

Сергей Лаврентьевич, которого Хрущев-старший, лишив в свое время всех званий и даже фамилии, отправил в ссылку, тоже, наверное, мог перебраться за океан. Разъезжал бы по США с лекциями и воспоминаниями о том, как на Ялтинской конференции по личному указанию Сталина прослушивал разговоры Рузвельта и ежедневно докладывал о результатах генералиссимусу. Но он - надо же! - до последнего вздоха думал о людях, которые его окружали, и о пользе, которую может принести им и своей стране. А еще батоно Серго остался верен памяти своего отца. Даже на пороге небытия пытался восстановить, как ему казалось, историческую справедливость, реабилитировать его в глазах если не современников, то хотя бы потомков. Вряд ли это можно объяснить только кавказским менталитетом.









-------------------

Справка из Википедии:

Серго Лаврентьевич Берия (Сергей Алексеевич Гегечкори24 ноября 1924 — 11 октября 2000) — советский учёный, инженер-конструктор в области радиолокации и ракетных систем, сын Лаврентия Берии.


=================

Это было последнее интервью С.Берия, а через несколько дней он умер...

Интервью очень интересное, особенно впечатляет его актуальность в наше время - там есть и про газопроводы, и про патриотизм, и про шовинизм, и про тоталитаризм, и про вождей - диктаторов, и про детей этих вождей..., и про современных рулевых, включая Кучму и Путина..., рекомендую всем его прочитать  по верхней ссылке...

Кстати, о Колыме - часть 2

окончание, начало см. http://blog.i.ua/community/5706/1834806/


Все творческое наследие Шаламова - не только пронзительный документ эпохи, талантливая историческая хроника, честная мемуарная проза. Прежде всего это уникальный антропологический материал, по которому можно изучать человека, так же как по материалам Достоевского, Чехова и Толстого. Шаламов - это подлинное человековедение, то, чем во все века занимались настоящие писатели. Вот поэтому он стоит в ряду великих и, к огромному сожалению, стоит последним. После Шаламова великих писателей в русской литературе больше не было. Талантливых хватало, хватает их и сейчас. Я уже как-то писала, что за последние годы в литературе сильно вырос средний уровень. Но величие - это особый сплав опыта, природного ума, таланта и силы духа.

Его периодически называют «вторым Достоевским», я же убеждена, что так глубоко, как Варлам Шаламов, в природу и возможности человека не проник никто из русских писателей. Никто из них так убедительно и подробно не показал ад и дорогу в него, выстланную благими намерениями. Не тот ад, который на гравюрах Густава Доре, а тот, который может вернуться. «Репрессии были и будут всегда, пока существует государство».

Отец писателя Тихон Николаевич был известным в Вологде священником и просветителем, блестящим оратором, активным общественником. Как православный миссионер провел 11 лет на Алеутских островах

В таком аду не горят, а вымерзают, это уникальный проект, с которым не всегда справлялась тайга, задыхавшаяся от людского изобилия, раньше людей дохли лошади и прочий скот, а человеческий шлак все поступал и поступал, заполняя все новые и новые территории.

Шаламов, пожалуй, единственный, кто настаивал, что в лагерном аду не бывает героев, борцов и победителей, а есть лишь мученики, и что зона - это всегда лишь отрицательный опыт. Помимо всех свинцовых мерзостей, зона еще и прививает устойчивое отвращение к любому физическому труду. Зэка довольно быстро превращаются в рабочую скотину, которая из всех возможных чувств способна испытывать лишь «равнодушную злобу».

«Его судьба не удалась, как и всякая человеческая судьба», - любил повторять Варлам Тихонович. Его судьба все-таки удалась. Пусть и не так, как хотелось бы ему самому и, надеюсь, многим другим. Собственно, судьба выпадает далеко не каждому. Не надо путать ее с существованием. Судьба - это тяжелый рок, печатью которого всегда были отмечены мыслители, революционеры, духоборцы, писатели и поэты.

Несмотря на свой призрачный атеизм, Шаламов всегда напоминал мне протопопа Аввакума - старообрядца-мученика, родоначальника новой российской словесности, вольного слова, исповедальной прозы.

14 лет Аввакум, восставший против реформ патриарха Никона, просидел в земляной тюрьме на хлебе и воде, являя чудеса крепости в борьбе с новой системой церковной власти. Подобные аналогии Варлам Тихонович наверняка и сам отмечал - у него есть очень личное стихотворение «Аввакум в Пустозерске».

И вытерпеть Бога
Пронзительный взор
Немногие могут
С Иисусовых пор.

Шаламов провел 17 лет в местах, где вытерпеть Бога еще сложнее, чем в землянке на хлебе и воде. Тем, кто прошел карцер в Сусумане - ледяную нишу, вырубленную прямо в скале, где через сутки даже здоровый человек превращается в тяжелого инвалида, с Небом разговаривать трудно. Проще совсем потерять веру. Терять ему было нечего, а обрести так и не получилось.

Мать Надежда Александровна полностью посвятила свою жизнь мужу и пятерым детям (еще трое родились мертвыми). «Свою мать я хотел бы причислить к лику святых...»

Так вот и хожу -
На вершок от смерти.
Жизнь свою ношу
В синеньком конверте.
То письмо давно,
С осени, готово.
В нем всегда одно
Маленькое слово.
Может, потому
И не умираю,
Что тому письму
Адреса не знаю.

«КОГДА Я ПОСТУПИЛ В УНИВЕРСИТЕТ, ОТЕЦ МОЛИЛСЯ НА КОЛЕНЯХ ВСЮ НОЧЬ. НО, КАК ВСЕГДА, НАПРАСНО»

Варлаам был пятым, последним, ребенком в семье (еще трое родились мертвыми), где мать полностью подчинила себя интересам мужа и детей, а отец являлся полноправным хозяином и главой.

«Я никогда не видел маму красивой. Я видел распухшее от сердечной болезни безобразно толстое рабочее животное, с усилием переставлявшее опухшие ноги и передвигающееся в одном и том же десятиметровом направлении от кухни до столовой, варящей пищу, ставящей опары, с опухшими руками, пальцами, обезображенными костными панарициями. С мамой моей отец никогда и ни в чем, даже в мелочах не считался - все в семье делалось по его капризу, по его воле и по его мерке. Я не епископ и не священник. Но свою маму хотел бы причислить к лику святых».

Отец писателя Тихон Николаевич был выходцем «из самой темной лесной усть-усольской глуши», потомком шаманского рода, «незаметно и естественно сменившего бубен на кадило». Человек авторитарный, независимый, образованный и веротерпимый. Сторонник научного прогресса и просвещения, блестящий оратор, активный общественник. Он то открывал воскресные школы, то создавал Общество трезвости, то организовывал сельскохозяйственные выставки, то участвовал в митингах. «Отец вечно спешил на какие-то заседания, собрания - уже за завтраком было видно, что он давно не дома».

В 1966-м Варлам Тихонович познакомился с сотрудницей Центрального государственного архива литературы и искусства Ириной Сиротинской, которая сегодня считается его последней спутницей жизни и единственной литературной наследницей

Шаламов вспоминал, что редко заставал отца за долгой молитвой - Тихон Николаевич молился немногословно, быстро и зачастую своими словами. «Стригся покороче, носил рясы покороче, крестился не столь истово, как другие». Главной иконой в их доме считалась наклеенная на фанеру репродукция картины Рубенса - лик Христа в терновом венце. «Бешенство, в которое приходила «черная сотня» Вологды при виде этого кощунства, было в городе хорошо известно. И в столице тоже».

В родной Вологде, где прошло детство и юность будущего писателя, у отца хватало противников и недоброжелателей, в том числе среди церковнослужителей. Плюс ко всему Вологда была городом черной сотни, погромы случались здесь регулярно, а Тихон Шаламов - один из немногих, кто открыто этому противостоял. После того как он отслужил панихиду по убитому в Петербурге председателю Думы депутату Герценштейну, его отстранили от службы в соборе, «и с этого времени начинается длительная, активная борьба отца с архиереями, которые, как на грех, приезжали один черносотеннее другого».

Отец и сын были весьма разными людьми, но я думаю, что исключительная совестливость, независимость, стойкость и особая природная закваска младшему Шаламову передалась по наследству. А вот то, что Шаламов-старший пытался воспитывать, как раз и не прижилось.

Варлам так и не разделил отцовскую любовь к настоящим мужским увлечениям вроде охоты и рыбалки, зато всю жизнь развивал свой интерес к литературе, истории и театру. Расходились они и в ключевых вопросах.

«Отец верил, что будущее России в руках русского священства, за которым путь государственного строительства и обновленчества». Кумирами сына были народовольцы. Когда стало окончательно ясно, что потомственного священнослужителя из Варлама не выйдет, Тихон Николаевич пытался сориентировать его по медицинской части. Но медициной сын не интересовался, к тому же плохо переносил физические страдания людей и животных. По злой иронии судьбы, физических страданий Варламу выпадет с лихвой, а стремительная медицинская карьера спустя много лет спасет ему жизнь.

Если бы не восьмимесячные фельдшерские курсы в 300 километрах от Магадана, куда доходягу Шаламова, «рыцаря трех «Д» - деменции, дизентерии и дистрофии», направил врач Пантюхов, Россия бы не получила своего «второго Достоевского». Мечта отца все-таки сбылась, хотя и после его смерти.

Последнее прижизненное фото Варлама Шаламова в пансионате для престарелых и инвалидов, куда его поместили «с помощью друзей и Союза писателей», 1981 год

А при жизни Тихон Николаевич категорически отказывался верить, что сыну священника в заново строящемся мире высшее образование не светит. Он был из старой когорты российских идеалистов и считал подобные заявления домыслами. Для поступления в вуз требовалась характеристика от роно (так называемая «командировка»), и, наступив на гордость, отец записался на прием к заведующему, товарищу Ежкину. Варлама взял с собой более для физической, нежели для психологической поддержки - к этому моменту отец практически ослеп.

«Товарищ Ежкин принял нас стоя, сам не садясь и не сажая нас. Отец держался за мое плечо, чтобы не ошибиться - в каком направлении ему говорить, и изложил просьбу. Товарищ Ежкин был до глубины души возмущен. Его голос звенел: «Ваш сын, гражданин Шаламов, не получит высшего образования. Поняли?». Отец молчал. «Ну а ты, - обратился заведующий ко мне. - Ты-то понял? Отцу твоему в гроб пора, а он еще обивает пороги, просит. Вот именно потому, что у тебя хорошие способности, - ты и не будешь учиться в высшем учебном заведении - вузе советском». И товарищ Ежкин сложил фигу и поднес ее к моим глазам. «Это я ему фигу показываю, - разъяснил заведующий роно слепому, - чтоб вы тоже знали». В 1926 году, когда я поступил в университет, отец молился на коленях всю ночь. Но, как всегда, напрасно». («Четвертая Вологда»).

В 26-м Варлам Шаламов поступил сразу в два вуза - по направлению от завода в Московский текстильный институт и по свободному набору - на факультет советского права Московского государственного университета. Выбрал МГУ. При зачислении в графе «социальное происхождение» указал, что отец - инвалид, скрыв, что он священник. Через два года обман раскроется и Шаламова отчислят из университета.

«УМРИ ТЫ СЕГОДНЯ, А Я ЗАВТРА»

В феврале 1929-го его впервые арестовали за участие в подпольной троцкистской группе, занимавшейся распространением дополнения к «Завещанию Ленина». Активистов взяли во время облавы в нелегальной типографии.

Многие, наверное, помнят знаменитое ленинское «Письмо к съезду», написанное вождем незадолго до смерти. Письмо содержало оценку ближайших соратников, в том числе товарища Сталина, который, по мнению Владимира Ильича, в силу некоторых личных качеств не совсем годился «для должности генсека». «Сталин для этого слишком груб», - уточнил Ленин.

Справка об отбывании осужденным Шаламовым второго и третьего сроков «в районах Крайнего Севера» с 12 января 1937-го по 13 октября 1951-го. «На Колыму нас везли умирать и с декабря 1937 года расстреливали ежедневно под оркестр, под туш по спискам...»

В 1929-м «Завещание» считалось клеветническим документом, но приговаривали еще по-божески, и трехлетнее наказание социально опасный Шаламов отбывал в Вишерском лагере на Северном Урале, после чего был восстановлен в правах и вернулся в Москву, где устроился на работу в журнал «За промышленные кадры». В 1936-м в журнале «Октябрь» опубликовал свою первую новеллу «Три смерти доктора Аустино», но уже в январе 1937-го получил новый срок - за «контрреволюционную троцкистскую деятельность». Дали пять лет лагерей с использованием на тяжелых работах.

С этого момента в его жизнь входит Колыма. Магадан, бухта Нагаево, «Черная речка», «Партизан», «Кадыкчан», «Аркагала», «Джелгала»... Золотые прииски, угольные забои... Вечный холод, бесконечный голод, ежедневные побои, вши, чудовищные нормы.

По закону норма на Колыме была 15 кубометров железной руды в день, рабочий день длился 14 часов, с 1937 года выходные в лагерях отменили, и искупать тяжкую вину непосильным трудом зэка не гоняли лишь в том случае, если температура падала ниже 50 градусов.

Кормили по-разному. «Голодали в лагере не все, но почему это так, я не узнал никогда». Одевали тоже. Валенок врагам народа не полагалось - им выдавали сшитые из драных ватных штанов чуни. Еще одна из особых примет Колымы - обилие воров и бандитов, носивших в зоне статус «друзей народа». «Друзья», называвшие политзаключенных «фашистами», наряду с конвоем и лагерным начальством были основными проводниками «высокой политики сталинских времен». Могли убить из-за сломанной спички, могли из-за целой, могли просто из любопытства или для развлечения. Могли не просто убить, а соригинальничать - например, перепилить живому человеку шею двуручной пилой. Именно из мира «друзей народа» проникла в среду поликаторжан поговорка: «Умри ты сегодня, а я завтра».

После колымского цикла Варлама Шаламова «Очерки преступного мира» уже невозможно читать Бабеля с его лирико-романтическим Беней Криком, не говоря уже о Погодине с его лихим Костей-капитаном. По сути, «Очерки» - единственный документ художественной прозы, развенчивающий устойчивые мифы о честном воровском слове и бандитском кодексе чести, поэтому с этим документом полезно ознакомиться всем, кто по каким-то причинам очарован «маскарадным блеском уголовной романтики», плохо понимая, что значит слово «блатной».

«Растленный дух блатарей пронизывал всю колымскую жизнь. Блатари - хозяева жизни и смерти в лагере. С ворами считается начальство, вор никогда не работает. Они всегда сыты, умеют достать, когда все остальные голодны. Повар приносит им ежедневно с кухни украденные консервы и сладости, хлеборез никогда не откажет им в хлебе. Вся вольная одежда на плечах блатарей, парикмахер приходит стричь их «под бокс» на дом, в барак, захватив свой лучший инструмент».

Похороны Шаламова на Кунцевском кладбище Москвы, январь 1982 года. В 2002-м, через 20 лет после смерти писателя, был опубликован очерк Елены Захаровой-Хинкис «Последние дни Варлама Шаламова», где среди прочих подробностей она вспоминает, что «в день похорон у ограды Троекуровского кладбища дежурили черные «волги», а к стеклу кабины похоронного автобуса был прикреплен портрет Сталина». Странно, что Захарова помнит «волги» и Сталина, но забыла, на каком кладбище хоронили Шаламова. Тогда о месте на престижном Троекуровском — филиале Новодевичьего для бывшего лагерника из психушки речь даже идти не могла

Для настоящего вора нет большей доблести, нежели нарушить любое данное слово, растоптать любую клятву. И не важно, кто перед ним - честный фраер, битый фраер или свой же, но помельче. В этой среде не существует «другого закона, кроме закона обмана - любым способом: лестью, клеветой, обещанием. Среди блатных вряд ли есть хоть один человек, который не был бы когда-либо убийцей».

К слову, в поэтизацию блатного мира, по мнению Шаламова, особую лепту внесла художественная литература, «которая вместо того, чтобы заклеймить уголовщину, сделала обратное».

«ОНИ ПРОСТО ЗАТОЛКАЮТ МЕНЯ В ЯМУ»

В мае 1943-го по доносу солагерников Шаламова вновь судили - на этот раз «за антисоветские высказывания и похвалу в адрес великого русского писателя Ивана Бунина». За писателя Бунина ему дали еще 10 лет.

В знаменитой шаламовской памятке «Что я видел и понял в лагере» среди 46 пунктов есть и такой: «Перейти из состояния заключенного в состояние вольного очень трудно, почти невозможно без длительной амортизации». Еще два года после окончания третьего срока Шаламов провел на Колыме, постепенно переходя в состояние вольного и зарабатывая деньги для возвращения в Москву. В 1954-м он развелся с первой женой Галиной Гудзь, с которой познакомился в Вишерском лагере в начале 30-х. Из 20 лет их брака он всего три года провел с женой и два - с дочерью. Елена выросла без отца, так и оставшись Шаламову чужим человеком до конца его жизни.

В 1953-м он знакомится с Борисом Пастернаком, который вводит его в литературные круги. Начинает работать над «Колымскими рассказами», в 1956-м наконец перебирается в Москву, женится на писательнице Ольге Неклюдовой и болеет, болеет, болеет.

Особенно досаждала стремительно развивающаяся болезнь Меньера - регулярные головокружения, потеря равновесия, невозможность ориентироваться в пространстве. Острые приступы часто происходили на улице, и окружающим казалось, что человек сильно пьян. Из-за этого недуга Варлам Тихонович старался реже покидать дом, и постепенно возник миф о его затворничестве, которое, на самом деле, носило чисто медицинский характер.

В 1961-м выходит первая шаламовская книга стихов «Огниво», в 1964-м - «Шелест листьев». К концу 60-х у Шаламова завершены сборники рассказов колымского цикла «Артист лопаты», «Левый берег» и «Воскрешение лиственницы», но издаются лишь стихи.

В 1972-м он узнает о публикации отдельных частей «Колымских рассказов» в радикальном западном антисоветском журнале «Посев», после чего выступает в «Литературной газете» с протестом против незаконных изданий, нарушающих авторское право. Из-за этого письма весьма прохладные отношения Шаламова с большинством коллег и товарищей окончательно разладились - подобных вещей диссидентствующая литературная интеллигенция не прощает. Это немедленно было истолковано как попытка угодить властям, власти же мастерски использовали внутрицеховой конфликт - в этом же году Варлама Шаламова приняли в Союз писателей.

Остается лишь удивляться принципиальности русской интеллигенции, которая в совершенно, на мой взгляд, искреннем порыве углядела корыстные мотивы. Тот факт, что для русского писателя действительно крайне важным был выход рассказов на родине, а не за рубежом, почти никто не рассматривал. Как и то, что его могла оскорбить вся эта тайная возня у него за спиной, без его участия, и что подобные публикации Шаламов воспринял как жалкую подачку, а не как внимание и уважительное отношение, на которое он претендовал.

Он периодически узнавал от кого-то, что его где-то печатают, не имея никакой возможности контролировать этот процесс - публикации в «Посеве» были далеко не первыми. Впервые четыре «Колымских рассказа» вышли в 1966-м в нью-йоркском «Новом журнале», затем спустя год - в Кельне, на немецком, под названием «Рассказы заключенного Шаланова», а через два года одноименный перевод появился и во Франции. Запад активно публиковал воспоминания жертвы сталинских репрессий, при этом толком не зная фамилию жертвы. Учитывая непростой характер Варлама Тихоновича, не сложно догадаться, что ему меньше всего хотелось выступать «простым советским заключенным» с исковерканной фамилией в чуждых ему эмигрантских раскладах.

При жизни Шаламова «Колымские рассказы» еще раз издадут в Лондоне (вновь вопреки авторской воле), а на родине начнут публиковать в толстых журналах в разгар перестройки. Первое отдельное издание выйдет через семь лет после смерти писателя.

В 1977-м, в связи с 70-летием, его представят к ордену «Знак почета», но награду так и не дадут. Он начинает терять слух и зрение, зато КГБ усиливает и без того свой пристальный надзор, под которым Шаламов находился еще с середины 20-х годов. Выпихнуть его из страны было уже довольно сложно - состояние здоровья Варлама Тихоновича резко ухудшалось, поэтому делалось все возможное, чтобы предотвратить любой резонанс вокруг имени популярного литературного зэка. «Они просто затолкают меня в яму...» - пророчески обронил как-то Шаламов.

Поразительно, но за всю постлагерную жизнь в советской зоне у него так и не появилось никого по-настоящему близкого, кроме любимой кошки Мухи. «Ближе ее не было у меня существа никогда», - признается он, когда ее уже не станет. В один из дней Муха пропала, и Варлам Тихонович искал ее везде, не находя себе места, наконец узнав от рабочих во дворе, что они недавно закопали убитую кем-то кошку. Он откопал ее, вымыл, высушил на батарее и похоронил. Муха и была его семьей, а семьи в общепринятом смысле Шаламов так и не создал, единственная дочь с отцом не общалась и на похороны не пришла.

В 1966 году, после развода с Неклюдовой, он познакомился с сотрудницей Центрального государственного архива литературы и искусства Ириной Сиротинской, которая после смерти писателя станет официально считаться его последней спутницей жизни, единственным биографом, литературной наследницей и выпустит книгу «Мой друг Варлам Шаламов».

Даже учитывая заслуги Сиротинской в популяризации шаламовского творчества и работе с его архивами, мне трудно понять, как, имея рядом столь заинтересованного человека, немощный старик мог, словно бездомный бродяга, околеть в интернате для слабоумных. И почему самый тяжелый последний год жизни Шаламова в доме престарелых за ним ухаживал его товарищ Александр Морозов, а не близкая женщина-друг. Он умер так дико, подло и стыдно, что сегодня никто не имеет морального права записываться к нему в друзья.

В 1979 году, как свидетельствуют официальные источники, Шаламова «с помощью друзей и Союза писателей» отправили в пансионат для престарелых и инвалидов, где ему выделили шестиметровую комнату на двоих с прикованным к постели соседом.

Александр Морозов, навещавший Шаламова, а затем и взявший на себя весь уход за ним в пансионате, вспоминает, что лечения там не было никакого, медикаментов тоже, к миске с едой забывали подать ложку и поднести лишний раз воды. Морозов, Елена Хинкис и Татьяна Трусова - внучка профессора Уманского, героя одного из «Колымских рассказов» «Вейсманист», - сами убирали у Варлама Тихоновича в комнате, приносили еду и одежду, меняли постельное белье, купали, стригли ногти.

Персонал пансионата понятия не имел, кто такой Шаламов, зато директор Селезнев возмущался, что вокруг этого поэта «развели шум», «печатают его», «дали премию», «являются какие-то юнцы с магнитофонами» и «уже звонил Евтушенко». Но самое главное - «товарищи из ГБ интересуются»...

Через три года по заключению медэкспертизы с диагнозом «старческое слабоумие» Варлама Шаламова переводят в интернат для психохроников. Как вспоминает Морозов, решение принималось «вне медицинской компетенции» и добиться его отмены было невозможно. Хватало других компетентных органов.

«А МОЖЕТ, ОН ТАКОЙ МЕРТВЕЦ, ЧТО НЕ ВОЗЬМЕТ ЗЕМЛЯ?»

14 января 1982 года санитары, перевозившие Шаламова из дома престарелых в интернат, прикрутили его, одетого лишь в больничную пижаму, к носилкам и в ледяном кузове доставили на окраину Москвы. Там его сгрузили в нетопленом коридоре, поскольку все палаты были заняты, и в ожидании врача 74-летний человек, переживший за год до этого инсульт, пролежал прикрученным к носилкам почти сутки.

Он умер 17 января в палате на восемь человек, так и не получив за три дня никакой медицинской помощи. Врач указал причиной смерти двустороннюю крупозную пневмонию.

Его отпевали в Никольской церкви - в самом центре Москвы. Литургия закончилась, а гроб с телом все никак не привозили. Власти почему-то считали Шаламова опасным покойником и пытались предотвратить незапланированные акции. Трудно сказать, чего они боялись. Смерть писателя прошла практически незамеченной, не став для страны ни особым событием, ни тяжелой утратой.

Хоронили на Кунцевском кладбище. Заупокойную литию читал отец Александр Мень. По одним официальным источникам, на похоронах присутствовало более тысячи человек, по другим - более сотни.

Как опять-таки свидетельствуют отдельные источники, «свои последние стихи Шаламов продиктовал Ирине Сиротинской за несколько дней до смерти»:

Кусочек сердца - это ведь не кость,
Помягче, и цена ему иная.
Так я вошел, последний райский гость,
Под своды рая.

Сейчас трудно разобраться, кому и что он диктовал за несколько дней до смерти в смрадной палате страшной советской богадельни. В связи с кончиной Шаламова вспоминается другое его стихотворение - «Новый год»:

Под Новый год я выбрал дом,
Чтоб умереть без слез.
И дверь, окованную льдом,
Приотворил мороз.
И в дом ворвался белый пар,
И пробежал к стене,
Улегся тихо возле нар
И лижет ноги мне.
Косматый пудель, адский дух,
Его коварен цвет,
Он бел, как лебединый пух,
Как новогодний дед.
В подсвечнике из кирпича,
У ночи на краю,
В углу оплывшая свеча
Качала тень мою.
И всем казалось - я живой,
Я буду есть и пить,
Я так качаю головой,
Как будто силюсь жить.
Сказали утром, наконец,
Мой мерзлый хлеб деля:
«А может, он такой мертвец,
Что не возьмет земля?».
Вбивают в камни аммонал,
Могилу рыть пора,
И содрогается запал
Бикфордова шнура.
И без одежды, без белья,
Костлявый и нагой,
Ложусь в могилу эту я -
Поскольку нет другой.
Не горсть земли, а град камней
Летит в мое лицо.
Больных ночей, тревожных дней
Разорвано кольцо.

В 2000 году с надгробия Варлама Шаламова неизвестные отморозки оторвали бронзовую голову и унесли, вероятно, сдав на лом цветных металлов. Автора памятника - товарища Шаламова, тоже бывшего лагерника, скульптора Федота Сучкова - уже не было в живых, но осталась гипсовая копия головы. Благодаря ходатайству Ирины Сиротинской, Олега Чухонцева, Беллы Ахмадулиной, Фазиля Искандера и других с этого уцелевшего слепка работники Череповецкого завода изготовили новый памятник, сами привезли в Москву и установили.

Осквернения и разорения могил редко случаются в охраняемых мемориалах, но мне кажется, Кунцевское кладбище все равно более подходящее место для шаламовского праха, нежели Ваганьковское, где с некоторых пор принято с почестями хоронить воров в законе, или Новодевичье, уставленное монументами советских палачей и их жертв.

«Может, лучшей и нету на свете калитки в ничто, - писал Бродский еще в одном надгробном стихотворении. - Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо...». Для Шаламова, человека бескрайней колымской мостовой, который, как никто, умел вести себя в толпе, может, лучшей и нету калитки, нежели на одной из затерянных тропинок Кунцевского, где обычные люди навещают своих близких. «Может, потому и не умираю...».

=====================

Интересный факт - именно воры и бандиты в сталинских ГУЛАГАХ называли политзаключённых фашистами, и эту "славную" традицию сегодня возродила кремлёвская власть, традиционно назначавшая фашистами всех, с кем она собиралась воевать,  и к ним же причислила украинцев, защишающих Независимость своей страны от российской бандитской агрессии. Что и показали в комментариях из приведенных примеров в верхней подборке цитат наши форумные приверженцы ГУЛАГовских палачей - "маємо те, що маємо" ...((

К счастью, таких у нас намного меньше, чем в соседней России, а я рекомендую всем, кто не знает правды о людоедском совке  постараться найти время и посмотреть этот фильм-хронику жизни последнего великого русского писателя ХХ века. Здесь я размещаю 1-ю серию, остальные легко можно найти на ютубе...



Кстати, о Колыме - часть 1

"... будь поосторожнее, а не то сможешь ненароком стать северо-востоковцем колымским... А работы на Колыме-невпроворот.:)))...Я тебя АДАПТИРУЮ к морозам 30-градусным..."
 из комментариев в сети


Недавно на ютубе я посмотрела 12-серийный художественный фильм о Варламе Шаламове - "Завещание Ленина", созданный по его воспоминаниям и по воспоминаниям его близких, и я была потрясена этим фильмом, хотя я давно знала о ГУЛАГЕ, и ранее на православных ресурсах читала рассказы В. Шаламова . Но каким реально был Шаламов я узнала благодаря этому фильму,

Я не стану пересказывать содержание фильма, воспользуюсь интересной публикацией из газеты   «Бульвар Гордона», № 3 (351) 2012, январь


С чего начинается Родина?
«Под Новый год я выбрал дом, чтоб умереть без слез...»
Юлия ПЯТЕЦКАЯ. «Бульвар Гордона» 19 Января, 2012 00:00


Ровно 30 лет назад, 17 января 1982 года, в московском интернате для инвалидов-психохроников скончался великий русский писатель Варлам Шаламов
Юлия ПЯТЕЦКАЯ
Вообще-то, он Варлаам. В переводе с древнееврейского — сын Божий. Как Божьему сыну ему выпала и необыкновенная судьба, и мученическая жизнь, и унизительная смерть. В лучших библейских традициях. Его же посмертная слава с годами все больше напоминает некоторую известность в узких кругах. Возможно, потому, что ни учителей, ни учеников он не имел, а то, что могло стать учением для миллионов, стало лишь «советской лагерной прозой», интерес к которой по понятным причинам все утихает и утихает. Родившийся в семье потомственного священника, Шаламов так и не принял никакой веры, и с самого детства, несмотря на патриархальный семейный уклад и авторитет отца, у него сложились свои отношения с Богом. По сути, вся его удивительная жизнь — сплошной вызов небесам. И в этом поединке спустя 30 лет после смерти он выглядит до обидного проигравшим. Во многом, конечно, Варлам Тихонович виноват сам.
«МОИ РАССКАЗЫ - ЭТО, В СУЩНОСТИ, СОВЕТЫ ЧЕЛОВЕКУ, КАК ДЕРЖАТЬ СЕБЯ В ТОЛПЕ»

Он был слишком обоюдоострым, некомфортным и неудобным. Из той редкой породы людей, которые в любой среде существуют сами по себе. С чисто человеческой стороны это далеко не лучший удел, но именно благодаря своей отдельности и самодостаточности Шаламов не только сохранил человеческий облик там, где это порой было не под силу иным титанам духа, но и создал новую прозу.

«Я пишу о лагере не больше, чем Экзюпери о небе или Мелвилл о море. Мои рассказы - это, в сущности, советы человеку, как держать себя в толпе...». На первый взгляд, вроде бы нарочито скупая характеристика собственного творчества, но он и не любил трескучих фраз. «Когда я слышу слово «добро», я беру шапку и ухожу».

В умении держать себя в толпе рядом с Шаламовым сегодня некого поставить, а весь его личный пример воспринимается как труднопостижимая экзотика. К слову, Варлам Тихонович никогда и не пытался выдвигать себя в качестве образца для подражания и всячески избегал нравоучительного, а тем более осуждающего тона. Его проза - язык суровой констатации, особая жизненная философия, которая держится на знании жизни, а не на представлениях о ней. Применительно к Шаламову избитый афоризм «Жизнь шире литературы» вновь обретает подлинный смысл.

«У меня изменилось представление о жизни как о благе, о счастье. Колыма научила меня совсем другому. Сначала нужно возвратить пощечины и только во вторую очередь - подаяния. Помнить зло раньше добра. Помнить все хорошее - сто лет, а все плохое - двести. Этим я и отличаюсь от всех русских гуманистов девятнадцатого и двадцатого века».

Фото «ИТАР-ТАСС»

Ему можно, наверное, возразить, ссылаясь опять-таки на многовековой литературно-исторический опыт. Дескать, злая память убивает душу, навсегда калечит личность, что «помнить зло раньше добра» противно человеческой природе... Я думаю, возразить Варламу Тихоновичу может лишь тот, кто прошел через то же в тех же местах, но нашел в себе силы простить. Тот, кто знает, что «мертвецы на Колыме не пахнут - они слишком истощены, обескровлены, да и хранятся в вечной мерзлоте», но сумел об этом забыть. Он не сумел. Да и в человеческой природе, которой Шаламов навидался за 17 лет лагерных сроков, оказалось много такого, что просто невозможно забыть, имея мозг и тело.

«В нашем этапе конвой напоил зубную врачиху, осужденную по 58-й статье по делу «Тихого Дона», и каждую ночь насиловал ее коллективно. В том же этапе был сектант Заяц. Отказывался вставать на поверку. Его избивал ногами конвой. Я вышел из рядов, протестовал и той же ночью был выведен на мороз, раздет догола и стоял на снегу столько, сколько захотелось конвою».

«На Колыму нас везли умирать и с декабря 1937 года расстреливали ежедневно под оркестр, под туш по спискам, читаемым дважды в день на разводах, - дневной и ночной смене».

«На следующий день температура упала с минус 40 до 29, и день казался по-летнему теплым».

«Состояние у меня было такое, что никакого добра мне сделать было уже нельзя. Мне было безразлично - делают мне добро или зло. Тепло было для меня важнее добра».

«Я спал и по-прежнему видел свой постоянный колымский сон - буханки хлеба, плывущие по воздуху, заполняющие все дома, улицы, всю землю».

«Наверное, это очень по-русски - радоваться, что невиновному дали пять лет. Могли ведь дать и пятнадцать. Могли и вышака».

Варлам Шаламов после отбывания первого трехлетнего срока в Вишерском лагере на Урале, Москва, 1932 год

«Когда стало теплей, к весне, в лагерной столовой начались страшные игры «на живца». На пустой стол клали пайку хлеба, потом прятались в угол и ждали, пока голодная жертва, доходяга какой-нибудь, подойдет, завороженный хлебом, и дотронется. Тогда все бросались из угла, из темноты, из засады, и начинались смертные побои вора, живого скелета... Организатором этих развлечений был доктор Кривицкий, старый революционер, бывший заместитель наркома оборонной промышленности. Вкупе с журналистом «Известий» Заславским».

«Каждый день на глазах всей бригады бригадир Сергей Полупан меня бил: ногами, кулаками, поленом, рукояткой кайла, лопатой. Выбивал из меня грамотность. Выбил несколько зубов, надломил ребро».

«Желания жить не возникало. Кожа сыпалась с меня, как шелуха. В дополнение к моим язвам цинготным гноились пальцы после остеомиелита при отморожениях. Шатающиеся цинготные зубы, пиодермические язвы, следы от которых есть и сейчас на моих ногах... Помню неутолимое желание есть».

«Возвращаться с работы приходилось в гору, карабкаясь по ступенькам, цепляясь за остатки оголенных, обломанных кустиков, ползти вверх. После рабочего дня в золотом забое, казалось бы, человек не найдет сил, чтобы ползти наверх. И все же - ползли. И - пусть через полчаса, час - приползали к воротам вахты, к баракам. На фронтоне ворот была обычная надпись: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства».

Варлам Тихонович как-то заметил, что «если бы Достоевский попал на Колыму, его постигла бы немота». Трудно сказать, что случилось бы с Достоевским, а читая Шаламова, пожалуй, больше всего поражаешься ровному тону рассказчика, в котором нет и намека на геройство, не говоря уж об упоении страданиями, присущем летописцам с гораздо более скромным опытом.

«ЗА СУП Я НИКОГДА НЕ РАССКАЗЫВАЛ РОМАНОВ»

Он был необыкновенно гигиеничным человеком. Есть такое редкое явление, как гигиена внутренняя, никак не связанная с внешней. «За суп я никогда не рассказывал романов», - писал Шаламов в рассказе «Заклинатель змей».

Свой второй срок — пять лет на тяжелых работах — Шаламов получил за контрреволюционную деятельность в январе 1937-го. «Наверное, это очень русское счастье — радоваться, что невиновному дали пять лет. Могли ведь дать и пятнадцать. Могли и вышака»

Существовала среди множества официальных и неофициальных лагерных должностей одна довольно хлебная - «романист». На нее, как и на любую другую, в лагере назначали. В данном случае кто-нибудь из местных королей - какой-нибудь Сенечка или Феденька в законе. Желая приобщиться к прекрасному, Феденька выяснял, кто есть поблизости из грамотных, способных «тискать романы» - то бишь рассказывать ночами близко к тексту и с выражением «Графа Монте-Кристо», «Отверженных» или «Королеву Марго».

Желающие находились всегда и мгновенно - бывшая профессура, учителя, литераторы, актеры, режиссеры и прочие деятели культуры, мотавшие срок как троцкисты, английские шпионы и вредители. Занятие непыльное и неопасное. Правильно читаешь - получаешь лишнюю пайку хлеба, миску супа, а то и кусок сахара. Тебе обеспечено место на теплых верхних нарах, тебя, как приближенного к настоящей лагерной власти, никто не обидит. Пока тискаешь романы, ты спасен, хороших «романистов» в зоне ценили.

«Вы, вероятно, тоже в свое время использовали это единственное преимущество грамотности здесь?». - «Нет, - сказал я, - нет. Мне это казалось всегда последним унижением, концом». - «Это осуждение?». - «Ничуть. Голодному человеку можно простить многое, очень многое».

Ради куска сахара Шаламов не тискал романов даже тогда, когда это могло спасти ему жизнь. В матерчатой шапке, в веревочной обуви, в завшивленном зэковском мотлохе он долбил вечную мерзлоту при минус 50-ти, покрытый цинготными пятнами и незаживающими язвами, перебитыми костьми ложился на золотых приисках, с трудом переставляя обмороженные ноги в галошах, куда крови с гноем натекало столько, что в них чавкало, словно в болоте, но обслуживать паханов «Королевой Марго» считал для себя концом и последним унижением.

Что уж говорить о куске сахара, за который нужно было расстараться в мирной жизни? Для множества интеллигентов, спасавших этот мир красотой, постлагерный Шаламов так и остался угрюмым неприветливым зэком, не снимавшим меховой ушанки даже в июльской Москве. Кстати, Шаламов не любил и не употреблял слово «зэк», а уж «зэки» просто на дух не выносил. Говорил, что «зэков» в русскую литературу ввел «Солженицын, не знавший лагерей», - те, кто знали, использовали либо «зэка», либо синонимы.

С первой женой Галиной Гудзь Варлам познакомился в лагере на Вишере. В 1934-м они поженились, в 1935-м родилась дочь Елена

Действительно весь подлинный фольклор, а не поздние стилизации увековечил лишь одну грамматическую форму. «Слышишь, Волга-река, если рядом зэка, днем и ночью не дремлют чекисты, это значит, крепка у рабочих рука, значит, в ОГПУ коммунисты». «От качки вздыхали зэка, обнявшись, как родные братья, и лишь иногда с языка слетали глухие проклятья...».

Деталь - упрямая вещь и всегда выдает автора с головой. Особенно в коварном жанре биографической прозы. В крупном можно соврать и слукавить, деталь всегда подведет. Иногда она говорит об авторе больше, чем о его герое. Иногда может сказать больше, чем хотелось бы автору.

Именно детали «Колымских рассказов» когда-то перевернули мое сознание. Именно на детали солженицынского «Одного дня Ивана Денисовича» - «Шухов достал хлебушек в белой тряпочке» - я однажды в предельном недоумении застряла и до сих пор недоумеваю, откуда у Ивана Денисовича взялась белая тряпочка?

Вспомнился шаламовский вафельный шарф из рассказа «Любовь капитана Толли»: «Вшей в шарфе было столько, что он шевелился, когда я, чтобы отряхнуть, снимал его на минуту и укладывал на стол у лампы». Хотя доводилось видеть Шаламову и белые тряпочки.

«Уполномоченный Романов стоял передо мной. Вернее, я стоял перед ним, а он, низенький, полный, пахнущий духами, подвижный, вертелся вокруг меня, разглядывал мою фигуру черненькими быстрыми глазами. Запах заключенного дошел до его ноздрей, и он вытащил белоснежный носовой платок и встряхнул его. Волны музыки, тепла, одеколона охватили меня. Главное - тепла» («Заговор юристов»).

«НЕ НАДО ПЕТЬ МНЕ О НАРОДЕ. Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ»

Варлам Тихонович не очень жаловал народ, во всяком случае, пиетета и чувства вины, культивируемого представителями образованного класса, по отношению к простым людям не испытывал. Слишком часто попадал в ситуации, когда трудно найти хоть какое-то возможное оправдание для средневековой дикости, хамства и скотства. Он был честен и в этом. «Не надо петь мне о народе, о крестьянстве, - писал он в автобиографической книге «Четвертая Вологда». - Я знаю, что это такое».

Со второй супругой писательницей Ольгой Неклюдовой Варлам Тихонович прожил 10 лет (фото из архива КГБ)

Когда я думаю о том, каким непостижимым образом сложилась его жизнь и судьба после лагеря, хочется раз и навсегда отрезать: «Не надо петь мне об интеллигенции». Совершенно ведь невозможно понять, как так получилось, что человек уникального жизненного знания, опыта, личных качеств и художественных способностей зацепил свою страну, словно косой дождь, оказавшись в ней почти никому не нужным, неприкаянным, безгранично одиноким и даже презираемым. Как и то, почему великая русская интеллигенция проглядела великого русского писателя, предпочтя ему артистичного коммивояжера с бородой.

Сложившаяся прижизненная литературная судьба могла стать для Шаламова пусть не торжеством справедливости, но заслуженным оправданием и честной компенсацией адского времени, проведенного «человеческим шлаком в выгребной яме». Но «лагерь мироподобен» - неоднократно замечал Варлам Тихонович. В миру, как в зоне. Либо ты старательно играешь романиста, и тебя берегут, не обижают и подсовывают лучшие сахарные куски. Либо не играешь и идешь в тоскливом одиночестве в своей веревочной обуви по своей же вечной мерзлоте. Он так и не согрелся в Москве. Потому и не снимал ушанки в жару. Даже если это миф, он очень выразителен. А вообще, в мифы о Шаламове я не верю. Слишком много деталей.

«Мы вместе выходили на развод, на развод «без последнего», как ярко и страшно называют такие разводы в лагерях. Надзиратели хватали людей, конвоир толкал прикладом, сбивая, сгоняя толпу оборванцев с ледяной горы, спуская их вниз, а кто не успел, опоздал - это и называлось «развод без последнего», - того хватали за руки и за ноги, раскачивали и швыряли вниз по ледяной горе. И я, и Рабинович стремились скорее прыгнуть вниз, выстроиться и докатиться до площадки, где конвой уже ожидал и зуботычинами строил на работу. В большинстве случаев нам удавалось скатиться вполне благополучно, удавалось живыми добрести до забоя - а там что бог даст».

Бог дал ему добрести живым до окончания третьего и последнего срока, но послелагерная жизнь Шаламова стала еще одной зоной - отчуждения. Вокруг него постоянно увивались товарищи по несчастью, стукачи, упыри из органов, литературные мастера и подмастерья, женщины, завистники, дураки, проходимцы, сочувствующие, любопытствующие и помощники (один даже пытался выступить подельником)... При этом он все время был один.

«В глубине души я тосковал по единомышленнику, которого обязательно встречу на жизненной дороге, в самых глухих углах жизни, примеру которого буду следовать. Человек, у которого я буду учиться жить. Увы, все оказалось гораздо страшнее. Мне предстояло сойти в ад, как Орфею, - с сомнительной надеждой на возвращение».

«РЕПРЕССИИ БЫЛИ И БУДУТ ВСЕГДА, ПОКА СУЩЕСТВУЕТ ГОСУДАРСТВО»

В глубине души я все-таки верю в его возвращение. Вера - штука крепкая. И возможно, когда человечество окончательно окрепнет, чтобы быть честным с самим собой, он вернется. Сегодня же Шаламов по-прежнему официально не занесен в реестр классиков, никогда не попадал в рейтинг популярных авторов, не включен в курс школьной обязательной программы. О нем вроде и не забыли, но вспоминают по исключительным поводам и круглым годовщинам. Иногда вспоминают так, что лучше бы не знали. Готовя материал, я наткнулась в сети на очередную память благодарных потомков - кто-то из современных учителей написал, что «такие, как В. Шалимов, должны быть в списке обязательной школьной литературы».

«Его судьба не удалась, как и всякая человеческая судьба», — любил повторять Шаламов. У себя дома в Москве, 1968 год

Кстати, поинтересуйтесь у выпускников школ, слышали они что-нибудь об авторе «Колымской тетради» и если слышали, то где и что. Когда я училась в школе, он был еще жив, но узнала я о нем не от учителей и не из учебников. Мой личный культ Шаламова начался уже после окончания школы - в курортной библиотеке, где в одном из толстых журналов конца 80-х я случайно прочла его рассказ «Одиночный замер».

Одиночный замер - это когда не справляющегося с нормой выработки зэка ставят с его «кубиками» один на один. Нечеловеческие кубометры нормы на Колыме ласково назывались «кубиками», и экзекуция одиночных замеров применялась широко - вероятно, в качестве дополнительного морально-физического издевательства.

«Смотритель вымерил кубатуру забоя и поставил метку - кусок кварца. «Досюда», - сказал он». Дугаев возил, кайлил, сыпал, опять возил и опять кайлил и сыпал. До кварцевой метки было еще очень далеко. В конце адской смены выяснилось, что он выполнил 25 процентов нормы. «Цифра показалась Дугаеву очень большой. «Ну что ж, - сказал смотритель, уходя. - Желаю здравствовать». На следующий день он работал уже с бригадой, а через день его расстреляли. «И, поняв в чем дело, Дугаев пожалел, что напрасно проработал, напрасно промучился этот последний день».

До этого я не подозревала, что можно так просто писать о страшном. Собственно, в этом суть и творческого метода Шаламова, и его мировосприятия. Он не занимался описанием ужасов. Для него это вообще не было ужасом. Эта была обыденная многолетняя жизнь, которую он наблюдал, словно исследователь в лаборатории. «Белье мертвеца согрелось за пазухой Глебова и уже не казалось чужим. Багрецов улыбался. Завтра они продадут белье, променяют на хлеб, может быть, даже достанут немного табаку...». («Ночью»).

==============

Публикация большая, я не хотела её сокращать, окончание здесь - http://blog.i.ua/community/5706/1834866/


История и география преступлений кремлёвской гебни- документ

"Ну 75-летний срок чрезвычайно мал, что бы можно было судить о планах ГэБни. Мы рассматриваем события в упор и абсолютно не видим общей картины."

из комментария к публикации об адекватности Путина - http://blog.i.ua/community/5706/1756023/#advA_advC_1756023_23783405



Привожу документ:
Приложение
к Федеральному закону
"О ветеранах"
 
 
ПЕРЕЧЕНЬ
ГОСУДАРСТВ, ГОРОДОВ, ТЕРРИТОРИЙ И ПЕРИОДОВ
ВЕДЕНИЯ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ С УЧАСТИЕМ ГРАЖДАН
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ


Раздел I

Гражданская война: с 23 февраля 1918 года по октябрь 1922 года
Советско-польская война: март - октябрь 1920 года
Боевые действия в Испании: 1936 - 1939 годы
Война с Финляндией: с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года
Великая Отечественная война: с 22 июня 1941 года по 9 (11) мая 1945 года
Война с Японией: с 9 августа 1945 года по 3 сентября 1945 года
Боевые операции по ликвидации басмачества:
с октября 1922 года по июнь 1931 года
Боевые действия в районе озера Хасан:
с 29 июля по 11 августа 1938 года
Боевые действия на реке Халхин-Гол:
с 11 мая по 16 сентября 1939 года
Боевые действия при воссоединении СССР, Западной Украины и Западной Белоруссии: с 17 по 28 сентября 1939 года
Боевые действия в Китае:
с августа 1924 года по июль 1927 года;
октябрь - ноябрь 1929 года;
с июля 1937 года по сентябрь 1944 года;
июль - сентябрь 1945 года;
с марта 1946 года по апрель 1949 года;
март - май 1950 года (для личного состава группы войск ПВО);
с июня 1950 года по июль 1953 года (для личного состава воинских подразделений, принимавших участие в боевых действиях в Северной Корее с территории Китая)
 
Боевые действия в Венгрии: 1956 год
 
Боевые действия в районе острова Даманский: март 1969 года
Боевые действия в районе озера Жаланашколь: август 1969 года
 
 
Раздел II
 
Оборона города Одессы: с 10 августа по 16 октября 1941 года
Оборона города Ленинграда: с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944 года
Оборона города Севастополя: с 5 ноября 1941 года по 4 июля 1942 года
Оборона города Сталинграда: с 12 июля по 19 ноября 1942 года
 
 
На лиц, принимавших участие в войнах и боевых действиях в государствах (на территориях) и в обороне городов, указанных в разделах I и II, распространяется действие статей 2 и 4 Федерального закона "О ветеранах".
 
 
Раздел III
 
 
Боевые действия в Алжире: 1962 - 1964 годы
 
Боевые действия в Египте (Объединенная Арабская Республика):
с октября 1962 года по март 1963 года;
июнь 1967 года;
1968 год;
с марта 1969 года по июль 1972 года;
с октября 1973 года по март 1974 года;
с июня 1974 года по февраль 1975 года (для личного состава тральщиков Черноморского и Тихоокеанского флотов, участвовавших в разминировании зоны Суэцкого канала)
Боевые действия в Йеменской Арабской Республике: с октября 1962 года по март 1963 года;
с ноября 1967 года по декабрь 1969 года
Боевые действия во Вьетнаме: с января 1961 года по декабрь 1974 года, в том числе для личного состава разведывательных кораблей Тихоокеанского флота, решавших задачи боевой службы в Южно-Китайском море
 
Боевые действия в Сирии: июнь 1967 года;
март - июль 1970 года;
сентябрь - ноябрь 1972 года;
 
октябрь 1973 года
Боевые действия в Анголе: с ноября 1975 года по ноябрь 1992 года
(в ред. Федерального закона от 02.10.2008 N 166-ФЗ)
(см. текст в предыдущей редакции)
Боевые действия в Мозамбике: 1967 - 1969 годы;
с ноября 1975 года по ноябрь 1979 года;
с марта 1984 года по август 1988 года
(в ред. Федерального закона от 02.10.2008 N 166-ФЗ)
(см. текст в предыдущей редакции)
Боевые действия в Эфиопии: с декабря 1977 года по ноябрь 1990 года;
с мая 2000 года по декабрь 2000 года
(в ред. Федерального закона от 02.10.2008 N 166-ФЗ)
(см. текст в предыдущей редакции)
 
Боевые действия в Афганистане: с апреля 1978 года по 15 февраля 1989 года
Боевые действия в Камбодже: апрель - декабрь 1970 года
Боевые действия в Бангладеш: 1972 - 1973 годы (для личного состава кораблей и вспомогательных судов Военно-Морского Флота СССР)
Боевые действия в Лаосе: с января 1960 года по декабрь 1963 года;
с августа 1964 года по ноябрь 1968 года;
с ноября 1969 года по декабрь 1970 года
 
Боевые действия в Сирии и Ливане: июнь 1982 года
 
Боевые действия в Республике Таджикистан: сентябрь - ноябрь 1992 года;
(абзац введен Федеральным законом от 07.11.2011 N 307-ФЗ)
с февраля 1993 года по декабрь 1997 года
(абзац введен Федеральным законом от 07.11.2011 N 307-ФЗ)
 
Выполнение задач в условиях вооруженного конфликта в Чеченской Республике и на прилегающих к ней территориях Российской Федерации, отнесенных к зоне вооруженного конфликта: с декабря 1994 года по декабрь 1996 года
(абзац введен Федеральным законом от 27.11.2002 N 158-ФЗ)
 
Выполнение задач в ходе контртеррористических операций на территории Северо-Кавказского региона: с августа 1999 года
(абзац введен Федеральным законом от 27.11.2002 N 158-ФЗ)
 
Выполнение задач по обеспечению безопасности и защите граждан Российской Федерации, проживающих на территориях Республики Южная Осетия и Республики Абхазия: с 8 по 22 августа 2008 года
(абзац введен Федеральным законом от 17.12.2009 N 311-ФЗ)
 
 
На лиц, принимавших участие в боевых действиях в государствах (на территориях), указанных в разделе III, распространяется действие статей 3 и 4 Федерального закона "О ветеранах".

 
-------------------------------

Полный текст Федерального Закона о ветеранах № 5-ф3 от 12 января 1995 года можно почитать по ссылке - http://base.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc;base=LAW;n=189630;fld=134;from=181980-6;rnd=184768.24193437869164403;;ts=01847686505971619843898


======================
«Народ, не знающий своего прошлого, не имеет будущего»

Календарь СССР на 1929 год

Календарь взят из ЖЖ - http://ibigdan.livejournal.com/17946581.html#comments



======================

Интересный календарь. Неделя начиналась с нерабочего дня - воскресенья, остальные 6 дней - рабочие. В календаре насчитывается 15 праздничных дней, из них 7 - христианских, причём дата Рождества (25 и 26 декабря) совпадает с католическим Рождеством. Вскоре миллионы христиан в СССР будут уничтожены, будут  осквернены и разрушены христианские храмы, а все христианские праздники будут отменены, хотя реально народ их отмечал практически до самого развала СССР.

Зато сегодня в Независимой Украине наши христиане опять официально отмечают свои праздники, правда пока по разным летоисчислениям, однако вполне вероятно, что и эта разница уйдёт в прошлое, вместе с окончательным уходом в прошлое людоедского совка...

Всегда ли есть выбор?


Оригинал взят в ЖЖ у oadam в Выбор есть всегда
   Я терпеть не могу эту сентенцию – выбор есть далеко не в любой ситуации, и тогда можно с чистой душой смириться с неизбежным. У героев этой истории, выбор был, но может быть лучше бы его не было.
Soviet_submarine_K_56-1
Гвардейская ПЛАРК проекта 675 «К-56» в заливе Петра Великого (фото 1966 года)

     Ровно 41 год назад, в ночь на 14 июня 1973 года, после выполнения учебных стрельб в заливе Петра Великого на базу возвращалась крейсерская атомная подводная лодка с крылатыми ракетами «К-56». Лодка шла в надводном положении в сопровождении крейсера «Владивосток» с отключенным локатором – в те времена он был еще не очень надежен, и весь день работал во время стрельбы с предельной нагрузкой
     Лодка шла в полосе тумана, когда с крейсера доложили об идущей навстречу надводной цели, посоветовали включить радар и подготовиться к расхождению. Локатор включили, но на экране появилось сразу четыре цели, что помешало людям на командирском мостике быстро сориентироваться в направлении и скорости дальнейшего движения.
     Внезапно из тумана появились ходовые огни судна «Академик Берг», которое ударило в правый борт «К-56» в районе переборки между 2-м жилым/аккумуляторным и 1-м торпедным отсеками, образовав на стыке отсеков четырехметровую пробоину. Из-за попадания морской воды во 2-й отсек начал поступать хлор, выделявшийся из аккумуляторных батарей.
Soviet_submarine_K_56-2
Научно-исследовательское судно (в иностранных источниках - судно радиоэлектронной разведки) «Академик Берг» перед спуском

     Командир БЧ-5 капитан 2-го ранга Пшеничный тут же дал команду «Задраить переборку», изолировав себя во втором отсеке. Как только во 2-м отсеке задраили переборку изнутри, со стороны 3-го отсека в клинкет переборки вставили болт, наглухо блокировав аварийный отсек.
     В 1-м отсеке, в который поступала вода, осталось 22 человека, сумевшие сохранить воздушную подушку и боровшиеся с поступлением воды, пока командир К-56 не выбросил лодку на отмель, что предотвратило окончательное затопление первого отсека. Все находившиеся во 2-м отсеке, погибли в результате отравления хлором еще до полного заполнения его водой, и ценой собственной жизни спасли остальной экипаж подводной лодки от гибели.
.
     Когда впоследствии в отсек спустились водолазы, у тех из погибших, кто имел на голове седые волосы, они стали от хлора розовыми. Тела капитана 1-го ранга Сучкова и капитана 2-го ранга Пшеничного водолазы обнаружили непосредственно у заблокированной переборки в 1-й отсек. Было объявлено, что они, встали там на тот случай, если у кого-то сдадут нервы и будет предпринята попытка в надежде на спасение отдраить переборку в соседний отсек.
     Столкновение «Академика Берга» с «К-56» было отнесено к разряду «навигационных происшествий с тяжелыми последствиями», повлекшем гибель 27-ми человек (16 офицеров, 5 мичманов, 5 матросов, и один гражданский). На месте захоронения 19 моряков в центре кладбища в г. Фокино (б. поселок Тихоокеанский) был установлен мемориал «Скорбящая мать», и в его периметре хоронят умерших своей смертью членов того экипажа, из которого спаслось около 140 человек.
Soviet_submarine_K_56-3
Мемориал «Скорбящая мать»
   В столкновении был обвинен старпом подлодки капитан 2-го ранга Петров и частично 2-й помощник капитана «Академика Берг» Куксенко, но из-за нежелания огласки случившегося, никого не судили. Подводная лодка «К-56» была впоследствии восстановлена, модифицирована, и продолжала службу вплоть до 1992 года.
      Так эта авария изложена в истории советского ВМФ.
Soviet_submarine_K_56-4
Люки между переборками отсеков выглядят примерно так

     А вот как оно, скорее всего, было на самом деле.
     На флоте есть железное правило: в случае аварии все переборки между отсеками задраиваются мгновенно и никто после этого не может покидать отсек до распоряжения командира, даже если его жизни угрожает опасность. Все это предусмотрено для того, чтобы в случае локальной аварии спасти лодку от потопления, а уцелевших членов экипажа от гибели.
     Когда удар судна «Академик Берг» буквально распорол корпус, и во 2-й отсек хлынула вода, в нем находилось 36 человек. Капитан 2-го ранга Леонид Пшеничный тут же отдал приказ задраить переборку и стал сообщать по телефону о ситуации. Однако проигнорировав приказ и вопреки железному морскому правилу, подводники ринулись в дверь лаза и стали покидать второй отсек.
     И тогда Пшеничный бросил телефон, кинулся к люку и закрыл собой поворотный механизм, чтобы никто не смог его открыть. Он так и умер: повиснув на двери, не выпуская из рук поворотного руля. А заместитель командира дивизии капитан 1-го ранга Ленислав Сучков в это время пытался остановить обезумевших от страха моряков, которые силой пытались отбросить Пшеничного от входа и открыть люк.
     В книге военного моряка и историка Владимира Мормуля, который восстановил те события, так описан этот эпизод: «Когда впоследствии подняли тела Сучкова и Пшеничного, то лица офицеров были сплошь в синяках и кровоподтеках. Их били свои же товарищи. Но дверь они так и не сумели открыть – офицеры держались стойко. А буквально через минуту в отсеке все стихло – хлор сделал свое дело...».
Soviet_submarine_K_56-5
ПЛАРК проекта 675 после модификации

     Из 2-го отсека успели выскочить девять человек: заместитель командира по политической части, начальник химической службы, пять матросов и двое ракетчиков (гражданский и представитель ракетно-технической базы). Ну, матросы дембельнулись, гражданский вернулся на «гражданку», а вот замполит, начхим и ракетчик остались в ВМФ, но ни один экипаж флота не хотел их брать к себе в команду, в лицо обвиняя в трусости.
     Но кто, поразмыслив, бросит им такой упрек от чистого сердца? Я, пожалуй, воздержусь, поскольку мне, сидящему сейчас в уютном кресле, неведомо как бы я поступил в такой ситуации. Как Сучков и Пшеничный бросился бы задраивать переборку между отсеками или как все остальные стал бы отпихивать их от поворотного механизма в тщетной попытке спастись?
     И не дай мне Бог подобного выбора.
     Вам, кстати, тоже.

Совесть c интеллектом не связана...(Д.Гранин)

Даниил ГРАНИН: «Остервенение и русский Бог» -

Взято из публикации Дмитрия Быкова -

http://www.novayagazeta.ru/society/62229.html

Автор романов «Зубр» и «Мой лейтенант» — о блокаде и переписывании истории, о долголетии и любви, о совести и интеллекте

12.02.2014


Гранин принял в своем кабинете Дмитрия Муратова, петербургского собкора «Новой» Нину Петлянову и меня. Писателя сейчас, особенно после годовщины снятия Блокады и поездки в Бундестаг, буквально рвут на части, но он нашел время для разговора — не только потому, что читает «Новую» и пишет в нее, а потому, что хочет вслух сформулировать некоторые вещи. И проще, видимо, сформулировать их в разговоре с теми, кто заведомо не будет придыхать и поддакивать.


Очень интересное интервью известного российского писателя,  я выбрала лишь несколько фрагментов.

*    *   *


На фронте, как вы знаете, атеистов не было.

И эта вера мне симпатичнее, по-человечески понятнее, чем публичные покаяния или публичные мольбы.


*    *   *

— Когда появился сам термин «блокада»?

— Только после ее снятия. До 1944 года говорили — «окружение». У Инбер в «Пулковском меридиане» единственный раз упоминаются «блокадные зимы» — в главе, написанной уже после прорыва. У Берггольц в «Ленинградском дневнике» — насколько я помню, нигде. Город-крепость, осада — да. И это, конечно, более мобилизующее обозначение.


*    *   *


Прошлое не может возразить

— Почему сейчас — даже по открытию Олимпиады это видно — воцарился такой культ прошлого? Есть еще некие размытые версии светлого будущего, но картины настоящего вовсе нет...

— Это как раз просто: прошлым легче всего манипулировать, оно не может возразить. Будущее, казалось бы, еще доступнее — но чтобы его рисовать, надо иметь какую-никакую концепцию, картинку в голове. А настоящее — факты, они упрямы, и ими принято вообще пренебрегать: все российские власти перерисовывали прошлое и соблазняли будущим. Настоящее считалось кратковременным промежутком, который надо просто прожить. Отсюда пренебрежение к элементарному, к человеческой жизни в частности. Этот советский романтизм и в нас сидел: я пошел записываться в ополчение, хотя была у меня бронь, был танковый завод, я долго доказывал, что только что окончил институт и еще ничего не произвожу... Война казалась быстротечной, непредставимо было — как это без нас?

И я понимаю людей, которые переписывают это прошлое, раскрашивают его всячески: ныне мы остались с очень страшной картиной мира. Это-то и есть самое ужасное: перед нами выжженная земля и трухлявые на ней пни. А почему это так? Потому что в российской истории, увы, совершенно некого любить. Я могу понять людей, любящих Черчилля, — именно по-человечески. В его личности есть пространство человеческого, которое как раз и позволяет как-то себя с ним, реальным, соотнести. Или де Голль, которого я тоже могу полюбить. Но совершенно не представляю, как можно любить Сталина.

— А многие представляют.

— Это другое. Они его не любят. Поговорить о величии, пожалеть о мощи — это да; но это не любовь к Сталину-человеку. Он ее исключает, отталкивает.

— А Петр? А Ленин?

— Я написал о Петре книгу, но это не значит, что я его понял. Для меня он бесконечно обаятельная фигура — в том числе потому, что он еще и великий естествоиспытатель. Но любить Петра? Петра-человека я и представить не могу. Что до Ленина — в нем слишком много отталкивающих черт, и прежде всего безумная мстительность. Ведь почему он с такой силой вытаптывал в России любые ростки демократии? Кто мешал, в конце концов, после революции вместо прежней империи построить хоть сколько-то демократическое государство? Но Ленин люто ненавидел демократию, поскольку в Европе жил униженным, полунищим изгнанником: он любой ценой хотел избежать европейских принципов здесь. Я где-то могу даже понять, представить, какими глазами он смотрел на тот же британский парламент... Но как можно этого страшно озлобленного человека любить — не постигаю.

— Некоторые любят Путина.

— Он тоже отталкивает любовь, он слишком недоверчив, в чем-то и жестокий, с убеждениями, конечно, со своей картиной мира... Я его давно знаю, он всегда был таким — не особенно человечным, это принцип. Правда, в последнем разговоре он, может быть, оттаял... и то не убежден.

— А о чем вы говорили с ним?

— Я — о том, что мне известно и доступно: о судьбах библиотек. Все-таки это для многих последние очаги культуры, они должны превращаться в современные центры, это долгая работа — вот о них.

*    *   *

— Вы сильно изменились с возрастом?

— Значительно, да. Я стал слабее... и лучше. Это трудно понять, но попробую сформулировать. Слабее в том смысле, что я меньше могу сопротивляться жизни. В молодости я был злее, упрямее, старался сопротивляться тому, что жизнь из меня делает... Сейчас не сопротивляюсь. И, разумеется, меньше боюсь. И лучше понимаю, что главной ценностью в жизни была и остается любовь, прежде всего любовь семьи... Я покойную жену довольно много огорчал, и жили мы сложно. А вспоминается наша жизнь как самое большое счастье. Пока тебя любят — все переносимо, мудрей этой мудрости никто никогда не выдумает.


*    *   *

Остальное, кому интересно, можно почитать в Новой Газете по ссылке вверху публикации.

Два мифа об СССР

Оригинал взят из ЖЖ у torin_kr в Моя жизнь в СССР -- про "секретные военные разработки"
В СССР было два самых массовых мифа -- миф о "закромах Родины", в которых все хранится на случай мировой войны или какой-либо иной катастрофы и миф о "секретных  военных разработках". Первый должен был как-то объяснить ту нищету, в которой мы все жили,  а второй -- скудость и убогость наших научно-технических разработок. Типа -- "пусть в магазинах ничего нет, но зато в случае войны у нас припрятаны запасы и никто голодать не будет". Или -- "это конечно, гроб на колёсиках, а не автомобиль, но уж для армии-то точно есть секретные разработки  и там все невероятно круто, просто нам не показывают, потому что СЕКРЕТНО"

С первым мифом мне столкнуться так и не пришлось, а вот со вторым я немного соприкоснулся... Как я уже писал вот в этом посту -- Моя жизнь в СССР -- служба в армии --  я таки служил в  армии, причем в спецсвязи, причем в "Отдельном полку связи при штабе округа". Нашей связью пользовались отцы-командиры в чине никак не ниже полковника и до самого маршала обороны включительно. Во всяком случае, ежели министру обороны вдруг приспичило бы позвонить куда-нить в Карпаты на полевой КП во время учений "Щит-85", ничем другим, кроме нашей связи он воспользоваться не мог. Казалось бы -- уж куда круче. Вот где должны быть те самые "секретные  военные разработки",  причем лучшее из лучших, ибо что может быть во время войны важнее связи?

Кто бы знал, с каким трепетом я, недоучившийся студент-радиофизик заходил первый раз в свою станцию... И как быстро этот трепет превратился в какое-то странное недоумение -- что, вот это и все? Вот это и есть "секретные  военные разработки"? Вот эта вот примитивная тропосферная радиорелейка -- это и есть наши самые передовые армейские ноу-хау? А вот этот вот штекерный кросс -- ему же лет 50 самое малое. Ну то есть не ему самому, а ПРИНЦИПУ его организации. А вот этот вот ящик -- знаменитый ЗАС (аппаратура ЗАСекречивания связи) , являющийся по сути слегка модифицированным инвентором Котельникова--  это тоже последнее достижение нашей научно-технической мысли? Развидьте мне все это, пожалуйста...

Через два месяца после начала службы я был сфотографирован у развернутого знамени части  и эта фотка с надписью "Лучшему р/механику части" до сих пор валяется где-то в матушкином фотоальбоме. Я не хвастаюсь -- я про другое. Это НИЧЕГО НЕ СТОИЛО. Любой студент с моего курса, даже самый последний двоечник, разобрался бы в этой станции за пару часов, ну за пару дней, если особо не напрягаясь... Король в очередной раз оказался голым.  Если и были где-то в армии разработки, прорывные для научно-технической мысли человечества, то явно не у нас, в спецсвязи... Но я думаю -- их просто не было. Все, как обычно в СССР, держалось на количестве солдат и постоянной готовности закидать врагов  их трупами. Что, кстати, наш провал в Афганистане и продемонстрировал....

Ну а через несколько лет куда-то делись и "закрома Родины". То ли были успешно приватизированы умными людьми, то ли их просто не оказалось...



===========================

+++ Поддерживаю!

По ссылке есть интересные комментарии в тему...

Дети крайне истощены, едят падаль...

Оригинал взят из ЖЖ у allin777 в "...Дети крайне истощены, едят падаль..."Сводка комиссии Зиновьевского райкома КП(Б)У Одесской области секретарю Зиновьевского горкома Еременко о голоде в районе

16.03.1932

По Вашему поручению мною была создана комиссия в составе коммунистов врачей — тт. Ерхуна, Рабиновича, зав. здравотделом т. Слипченко и председателя УЧХ т. Зайцмана. Обследованы были следующие села Зиновьевского р: 1. Козыривка, 2. Тарасовка, 3. Обозновка, 4. Екатериновка, 5. Компаниевка, 6. Суслово, 7. В-Байраки, 8. Сазоновка, 9. В-Мамайка, 10. Елизаветовка, 11. Поселок Лозоватка, 12. Вишняковка, 13. Аннинское.

Официально обследование проводилось с целью выяснения состояния общественного питания и детских яслей.

Для получения необходимых материалов и для ведения переговоров, необходимых для выполнения порученной задачи, на местах привлекались исключительно члены партии: секретари партийных ячеек и председатели сельсоветов. Программа, по которой проводилось обследование, состояла в следующем:

1. Смертность на селе. 2. Проверка действительности слухов о приеме в пищу падали. 3. Определение действительности голодных отеков. 4. Материальное состояние красноармейских семей. 5. Процент пустых покинутых дворов. 6. Политическое настроение на селе. 7. Помощь, оказываемая на месте голодающим. Метод проверки состоял в том, что основные факты, которые вытекали из проверки на местах, констатировались личной проверкой членов комиссии.

Козыривка: с 1 февраля 1932 г. по 12 марта умерших 12 чел.; дворов было в 1931 г. 365; на 1 января 1932 г. дворов жилых осталось 200; на день проверки осталось 100, остальные пустуют. Значительная часть пустующих дворов разрушается, оконные, дверные рамы вынимаются и идут как топливо. Проверка семей голодающих была произведена мною лично по указанию предсельсовета т. Лободы.

1. Семья Мироненко Ивана Семеновича состоит из 7 человек, трое детей школьного возраста, имеет 700 трудодней, питаются исключительно падалью. При мне в печи в котлах варилась кожа палой лошади. Через два часа я вновь зашел в эту хату. Кожа была уже изрезана на мелкие части, и семья обедала. Кусочки кожи запивались желтой вонючей жидкостью, отваром. Дети измождены. Мать отечна. 2. [Семья] Коваль Марии Семеновны, четверо малых детей. 300 трудодней. При мне варили кости палой лошади. На мой вопрос, где Вы достали падаль, девочка ответила: «Принесла с балки ноги коняки». Старуха измождена, не подымается, просит дать лекарство, чтоб скорей умереть. 3. Семья Черного Емельяна Михайловича, 5 малых детей, жена истощена и уже не поднимается. При мне едят шкурки буряка. В комнате вонь падали. Едят падаль. Имеют 200 трудодней. Дети отечны. 4. Семья Ткаченко Якова Трифоновича, 4 малых детей. Трут просеянную полову и пекут лепешки. Дети отечны.

По заявлению председателя сельсовета таких семей в селе до 20 %. Запасов в колхозе нет никаких. Имеется 600 пуд. картофеля, семенной запас, 10 кадушек капусты и 4 ц подсолнечного масла. На заседании правления колхоза было внесено предложение избрать делегацию для посылки в город.

Село Тарасовка: в 1931 г. жилых дворов было 400, в настоящее время — 200. Большинство пустующих дворов разрушено, оконные, дверные рамы вытащены. Точного учета населения нет. С 1 января 1932 г. по день обследования умерло, по свидетельству секретаря партячейки т. Ищенко, до 30 человек, с 1 марта 1932 г. по день обследования умерло 15 человек. Бывают дни, когда умирают по три человека, трупы нередко лежат по три-четыре дня, т.к. некому хоронить. Из взрослого населения в селе, по преимуществу, остались женщины и старики, а также дети. Имеет место случай, когда смертность просто не регистрируется, чтобы не подымать «шуму». Настроение колхозников характеризуется основным заявлением, «что мы скоро все умрем». На колхозном собрании были выступления с такого рода заявлениями: «Вы у меня колхозом жизнь отняли», «мы умираем», «нам и пуля не страшна». Накануне обследования вытащенные 6 дохлых лошадей в течение часа были колхозниками изрублены и растащены по домам. По свидетельству секретаря партячейки, он сам видел, как на дохлую лошадь человек десять набросились с остервенением и растащили ее в течение нескольких минут. В школе, в младших группах, процент отечных детей достигает — % (неразб.). Фондов в колхозе нет никаких. Мною лично была проведена проверка состояния следующих семей:

1. Колесник Филипп Арсентьевич — 6 малых детей, мать и дети отечные. Отец, по заявлению семьи, тоже отечный. Дома его в момент проверки не было. Едят шелуху. Семья имеет 500 трудодней. 2. Хаврюта Иван Прокофьевич, отец — бригадир, 4 малых детей, все дети изможденные и отечные, двухлетний отечный ребенок умирающий, питается только шелухой. Семья имеет 420 трудодней. Отец желтый, изможденный, едва держится на ногах. 3. Чумаченко Макар Игнатьевич, отец красноармейца, 330 трудодней. Отец изможден и не подымается. Когда я вошел в комнату, он стал просить кушать. Письмо сына красноармейца мною изъято. Процент семей, находящихся в таком состоянии, достигает 15.

Село Обозновка: заколоченных хат — 150. Красноармейских семей — 3. Никакой помощи не получают. Обследованы были семьи следующие:

1. Ярошенко Трофим. Четверо детей. Один ребенок отечный, остальные дети истощены. Едят падаль. 2. Ищенко Афанасий — двое детей, имеет 500 трудодней, едят падаль. 3. Кононенко Федосья — 6 детей, активистка, в колхозе с 1929 г., в прошлом году имела 1240 трудодней. Семья ест падаль. 4. Кононенко Митрофан — 9 детей, в колхозе с 1929 г. Дети крайне истощены, едят падаль. 5. Дыбенко Владимир — 2 детей, едят падаль. 6. Грабенко Михаил, имеет 300 трудодней, 6 детей, едят падаль.

Село Екатериновка: работоспособных мужчин осталось 20 человек, красноармейских семей — 2, помощи не получают никакой. Обследованы были следующие семьи:

1. Смирницкий Андрей — в колхозе с 1929 г., семья ест падаль. 2. Запорощенко Екатерина, в колхозе с 1929 г., член сельсовета, едят падаль. 3. Смирницкий Логвин — 4 детей, едят падаль. При обследовании указанных семей по этим двум селам в некоторых семьях были обнаружены запасы падали.

По селам Компаниевка и Суслово было проведено обследование 25 семей колхозников. Большой процент колхозников выбыл. В Суслове свыше 40 %, в Компаниевке выбыло до 60 %. Было хозяйств 714, осталось 283. Остались преимущественно старики, женщины и дети. Состояние колхозников тяжелое. Большинство обследуемых страдают голодными отеками. Голодают также и красноармейские семьи.

1. Колтунов Григорий имеет вместе с женой 480 трудодней, 4 отечных детей. 2. Николенко, бригадир, имеет 600 трудодней. 3. Мамыга — 4 детей, сын красноармейца, [учится] в авиационной школе в г. Борисоглебске. 4. Николенко — 1000 трудодней. Косой Василий — 400 трудодней, 4 детей. Все обследованные семьи в большинстве едят падаль.

Была обследована салотопка в с. Компаниевка. На месте салотопки найдено много трупов дохлых лошадей и человек 12 колхозников, режущих падаль. В школах на почве крайнего истощения имеют место частые случаи обмороков. Например, последние дни были обмороки у следующих детей: Карасюка из 4-й группы, Полудня из 5-й группы и Шателя из 5-й группы. Настроение обследованных колхозников подавленное. Жалобы носят лишь характер мольбы: «Дайте кушать». Лишь в Суслове группа колхозников 10 марта пыталась организованно требовать возвращения своих коров. В Суслове и Компаниевке никаких фондов нет.

По Вишняковке и Аннинскому обследованием также установлено, что значительный процент колхозников из сел выезжает. Путем личной проверки членом комиссии было установлено, что около 20 семей питаются исключительно падалью. Есть голодные отеки. Красноармейские семьи помощи не получают.

Район В[елико]-Байракского сельсовета с селами Велико-Мамаевка и Сазоновка представляют относительное благополучие. Обследованием не было установлено приема пищи падали, хотя слухи об этом имеют место. По преимуществу предметом питания является макуха, шелуха, буряк.

Некоторые замечания по обследованию. 1) Отмечается, что представители власти на местах, председатели сельсоветов, секретари ячеек, даже уполномоченные партийного комитета пытаются случаев голода не замечать и о них никому не говорить. Более того, в некоторых случаях пытаются скрыть смертность (Тарасовка). 2) Наш район в смысле инфекционных заболеваний является благополучным. 3) В подавляющем большинстве обследованных сел точного учета населения нет. 4) Употребление падали в пищу в обследованных селах стало массовым явлением. 5) Умирают в большинстве люди преклонного возраста и дети. 6) В большинстве обследованных колхозов собственных фондов никаких нет. 7) Подавляющему большинству голодающих красноармейских семей помощи никакой не оказывают. 8) Настроение колхозников подавленное. Однако жалоб никаких нет, а имеют лишь место просьбы о помощи. 9) В настроении колхозников господствует основной мотив «умрем от голода».


Члены комиссии: Кондратов, Ерхун, Зайцман, Рабинович, Слипченко

Голодомор 1932–1933 років в Україні: злочин влади — трагедія народу: Док. i матеріали. К.: Генеза, 2008. С. 37–40.

Пепел советского крематория



Донской монастырь
Донской монастырь


Опубликовано 19.11.2013 03:19

Почти каждая страница этой книги словно усеяна пеплом. Пеплом живым, теплым, искрящимся как зола из печки. Пеплом человеческих тел, мозгов, костей, волос, мяса – сырьем для советского крематория. Об истории "огненного погребения" в Советском Союзе, о тех, кто работал у печей, и тех, кто в этих печах горел, рассказывает книга Лидии Головковой "Где ты?". Она выпущена московским историко-литературным обществом "Возвращение", известным своими публикациями по истории ГУЛАГа.

Одна из страничек этой истории посвящена "делу коммунистической кремации". Началось "дело" сразу после Октябрьской революции, один из первых декретов Советской власти был посвящен не живым, а мертвым – декрет "о предании тел огню". По личному распоряжению Свердлова в железной бочке во дворе Кремля сожгли тело эсерки Фанни Каплан, стрелявшей в Ленина, "завещать свои трупы на сожжение" призывал соратников Лев Троцкий. Для сознательных граждан были выпущены праздничные открытки с видом дымящегося крематория...



В 1920 году на территории Александро-Невской Лавры было возведено неприметное здание "цвета мокрого бетона" по проекту, одобренному академиком Бенуа, с мощной печью "Металлург" внутри. Для каждой кремации требовалось до 350 килограммов березовых дров. Ради экономии бережливые большевики решили заменить дрова мусором. Удивительное зловоние растекалось по округе. В числе первых сожженных оказался красноармеец Малышев, 19 лет от роду, за ним последовал старик-нищий Иван Седякин.

Чекист Борис КаплунЧекист Борис Каплун
Любоваться "огненными церемониями" после изысканного ужина у чекиста Каплуна ездили литераторы, художники, артисты революционной эпохи: Гумилев, Анненков, Чуковский, Белый, балерина Спесивцева. Это занятие считалось прогрессивным, как поход в экспериментальный театр Мейерхольда. Корней Чуковский посещал крематорий вместе с 13-летней дочерью: "Мы по очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: "раскололся череп", " голубые огоньки пошли, горит мозг!", "загорелись легкие", – вежливо уступая дамам место... В углу я нашел свалку человеческих костей…". По воспоминаниям современников, одну из костей Чуковский забрал с собой, но потом не знал, что с ней делать…

В Москве крематорий был размещен в Серафимовском храме Донского монастыря. Для лучшего устройства печей были вызваны специалисты из немецкой фирмы "Топф и сыновья". Именно эта фирма чуть позже устанавливала печи в Освенциме и других лагерях уничтожения. Но еще раньше надежное немецкое оборудование пригодилось в сталинской России. В годы массовых репрессий печи крематория полыхали днем и ночью, выполняя и перевыполняя план. Для срочной кремации поступали замученные на допросах и расстрелянные в подвалах НКВД. Иногда привозили еще живых и стреляли тут же, в подвале крематория. Так был убит царский генерал Миллер, похищенный чекистами в Париже. В 37-м "тройка" Особого Совещания подписывала до тысячи смертных приговоров в сутки, уже не отдельными листами, а целыми альбомами со списком фамилий. Как говорил рядовым сотрудникам нарком Ежов: "Если во время операции будет расстреляна лишняя тысяча людей, беды в этом никакой нет!"
Орган крематория в Донском монастыреОрган крематория в Донском монастыре


Сохранились воспоминания исполнителя смертных приговоров: "Осужденных раздевали догола и ставили к стенке, где были прикреплены доски, во избежание рикошета. Для стекания крови были установлены специальные желоба, но иногда кровь все-таки просачивалась на улицу и пачкала снег". Исполнителям приговоров полагалась водка без ограничения, ее можно было черпать ковшом из ведра. После смерти жертв пьяных до смерти чекистов развозили по домам. Одним из самых известных палачей того времени был Петр Магго. По воспоминаниям "коллег" по убойному делу, на его личном счету было около 10 тысяч казненных.

Мертвецов до крематория перевозили в фургонах с надписями "Хлеб", "Молоко" и даже "Советское шампанское". Процедура доставки "человеческого материала" была рационализована чекистом Бергом, после рационализации осужденных стали уничтожать прямо в фургонах, направив выхлопную трубу внутрь. Работникам крематория оставалось только вынуть тела и бросить их в печь. Не только нацисты были экономными хозяевами, коммунисты тоже отличались рачительностью. Человеческую золу собирали и раздавали подмосковным сельхозпредприятиям в качестве калийного удобрения... Знали ли колхозники и колхозницы, передовики производства, что разбрасывали по полям?

Наверное, нет.

Палач Петр МаггоПалач Петр Магго
Крестьяне Третьего Рейха, чьи поля и фермы находились по соседству с лагерями уничтожения, тоже пребывали в неведении. До сих пор в точности неизвестно, где развеян прах Мейерхольда, Кольцова, Бабеля, Якира, Тухачевского и других. Они стали дымом Отечества в буквальном смысле.
Лидия Головкова: "Близкие люди искали убиенных годами, десятилетиями. И, даже получив справку о смерти, продолжали надеяться на чудо. И каждый, в тысячный раз обращался к своему близкому, канувшему в небытие человеку: "ГДЕ ТЫ?".

Вот одно из стихотворений Семена Виленского, давшее название этой книге:

Звон колокольный дальний,
В камеру вместе с рассветом,
Колокол слышу печальный,
"Где ты? – доносится. – Где ты?"


Семен Виленский был узником пыточной Сухановской тюрьмы в Москве, где тоже в печах сжигали людей.

Московский храм-крематорий Донского монастыря сейчас снова стал храмом, помещение освятили и почистили, продув специальным пылесосом. Выдували спекшийся человеческий прах или, как шутили сотрудники крематория, "человечество во взвешенном состоянии". На месте злачном священник отслужил литургию, вместо жара печей и вони сжигаемой человеческой плоти теперь легкий огонек лампадок и сладкий аромат ладана. На этом месте нет мемориальной доски. Ничего нет.

Как будто ничего и не было...

Екатерина Лушникова

lushnikovae@list.ru


----------------------------------------

А ведь и сегодня очень многие россияне ностальгируют по СССР и не хотят знать цену тех "успехов и достижений", которую заплатили миллионы наших соотечественников в те страшные времена...
Страницы:
1
2
3
предыдущая
следующая