Часть 1 http://blog.i.ua/user/3485938/2306074/
Миф в
реальности
Если после
сказанного в язычестве нет ничего от религии, то остается миф без веры —
эстетическое наслаждение красотой и силой мифа, возможность черпать из него
запас вложенного в него тысячелетнего опыта, переплавленного и спрессованного
коллективным разумом народа — а в мифе зашифрован огромный массив философских
размышлений о мироустройстве и в первую очередь о своем "Я". Такое
восприятие язычества ничем, по сути, не отличается от восприятия произведения
искусства. Каковым, добавлю, миф и является.
Талантливо
написанное художественное произведение в наглядной форме показывает
нравственные принципы, идеалы и ценности. И доносит смысл до читателя во сто
крат эффективнее, чем сухой трактат, толкующий о том же на рассудочном уровне.
В конечном счете, наше "Я" зарождалось и росло в волшебном мире
сказок. Зрелая личность — во многом эхо усвоенных с детства книг, и мифология
своего народа стоит на первом месте не только по времени усвоения.
Этим выявляется
еще один аспект языческого мироощущения. Язычник сознательно обращается к
мифологии, к сохранившимся отголоскам древнейшей космологии, онтологии,
эстетики и этики, которые выражены образным поэтическим языком. То, что большинству
современных людей мало известно и мало интересно, в сознании и в жизни язычника
занимает почетное место.
Если верно, что
потребность в прекрасном и в фантазии присуща человеку, то удовлетворять ее
путем обращения к языческому мифу, а через него и к мироощущению — вполне
естественный выбор.
Я принимаю и
впускаю в свою жизнь миф. Тем мое мировоззрение отличается от мировоззрений
некоторых не в меру рационализированных технократов, которые призывают давить в
себе все, что не есть рацио. Я честно признаю, что мой мир — это мир сказки.
Тем отличаюсь от представителей однобожных религий, которые тоже живут в
сказке, но относятся к ней необычайно серьезно. Что вредит в первую очередь
самой сказке, лишая ее поэтического очарования.
Почему такой
добровольный самообман не ведет в тупик? Дело в том, что мир литературы, мир
мифа и сказки, весь искусственный мир, созданный нашим воображением — создается
и развивается не по случайности. Он отображает, проецирует, пусть порой и в
очень причудливой форме, самую что ни на есть суть реального мира. Вычленяя из
нее "экстракт", самое важное, то, что ускользает от рассудочного
понимания. Задача сказки — быть "более реальной", чем сама
реальность!
Язычество
создавалось сотнями поколений наших предков. Каждый штрих языческого мифа
проходил шлифовку временем и коллективным опытом. И лишь самые точные и тонкие,
самые удачные догадки, прозревающие сущность мироустройства, выдерживали отбор
и передавались потомкам. Космические полеты и интернет, изменив внешний облик
человечества, мало затронули сущность человека. Потому и сегодня языческий миф
остается куда как жизненным — повествуя о богах, он рассказывает на самом деле
о нас.
Емкость и
точность описания мироустройства, данного в языческом мифе, такова, что
современный окружающий мир вполне можно воспринимать как продолжение и
отражение мифа. Жизненность и современность древнего язычества состоит в том,
что принципы, высказанные еще тысячелетия назад, продолжают работать сегодня.
Модель мифа как
художественного текста способна прояснить то особое отношение язычника к своим
богам, которое можно выразить формулой "не верю, а чту". Пусть, к
примеру, человек многому научился в нравственном и эстетическом плане, читая
"Дон Кихота". Но не будет же он из-за этого воздвигать храм Единого и
Предвечного Дон Кихота и бить поклоны перед его иконой! Любить произведение
художественного вымысла можно, оставаясь при этом критически и скептически
мыслящим. Книгу почитал, получил наслаждение от соприкосновения с высшим стал
лучше — и снова окунулся в реальный мир. В том числе и для того, чтоб вновь
обретенное богатство духа проявить в жизни (а иначе зачем оно?).
Язычнику присуще
умение не смешивать области применимости мифологического, опоэтизированного
восприятия действительности с другими уровнями (в том числе и с рациональным) и
гибко переключаться между ними по мере необходимости. Язычник может ясно видеть
черты божественного буквально во всем, что его окружает: в золотых колосьях,
облаках, в речных волнах, да и в самом себе. А через час спокойно делать свою
работу. Язычество — это во многом способность находиться одновременно в двух
мировосприятиях: религиозно-мистическом, когда сакральное ощущаешь всюду, и том
будничном состоянии, без которого не удалось бы заниматься вполне земными
делами.
Примечательно,
что монорелигии сформировали в нашей цивилизации болезненный разрыв между
небесным и земным векторами развития личности: одни, чрезмерно
экзальтированные, испытывают мистические экстазы такой интенсивности, которая
вряд ли совместима с психическим здоровьем, а другие в это время настолько
погружаются в земные заботы, что потребности выше витальных просто
атрофируются. Язычество в этой связи можно охарактеризовать как искусство
уделять должное внимание обеим граням жизни, не впадая в уродливые крайности.
Для ощущающего "единство в многообразии" в этом нет ни противоречия,
ни даже технической сложности.
Возвращаясь к
аналогии между языческим восприятием язычества и погружением читателя в мир
литературного произведения, добавлю, что при таком восприятии мифа у меня нет
возражений против, к примеру, христианства. Во-первых, литературные вкусы —
личное дело каждого. Во-вторых, я готов признать, что при таком недогматическом
прочтении Библии человек может внутренне обогатиться и чему-то научиться. Иными
словами, то обстоятельство, что человек своего бога зовет Христом, для меня не
есть повод к неприятию. Если при этом он образ Христа воспринимает по-язычески,
без догм.
Только почему-то это так редко встречается...
Да и религиозных
распрей и "священных" войн за веру при таком прочтении мифа быть не
может. Как-то не укладывается в сознании, чтоб любители Флобера пошли джихадом
громить любителей Тургенева. Или что поклонник Пушкина будет за смертный грех
почитать прикосновение к тому Гете.
Кто такие наши
боги
Мое восприятие
языческих богов — не как личностей, а как образы. Боги живут и действуют, но не
во внешнем мире, а в нашем сознании, не в объективной, а в субъективной
реальности.
Примитивно-буквальное
толкование языческих мифов и личное восприятие богов приводит к явным
нелепостям. Как, кстати, и буквальное восприятие библейских мифов... только
язычник, может честно это признать и воспринимать свою мифологию аллегорически,
а большинство христиан продолжает цепляться за букву своих текстов. Зачастую
теряя при этом их суть.
Ну как можно в третьем тысячелетии всерьез принимать буквальное понимание
образа Перуна, который производит гром, в небесах потрясая своей золотой
секирой? Когда известно об электрических разрядах в атмосфере. А вот ощущать
изнутри ориентировнность своей личности на образ Перуна, вплоть до
самоотождествления с ним — совсем другое дело.
Иными словами,
образы богов — это условности, введенные людьми, чтоб через их призму, в
опоэтизированной форме удобнее было познавать мир и самих себя. Миф — еще один
инструмент познания, не противостоящий науке, а органически дополняющий ее. К
примеру, в человеке есть такие качества, как воинская доблесть, боевая ярость,
смелость и сила тела и духа. Познавая себя, человек мысленно обособляет эти
качества, отделяет их от своего "Я", наделяет их самостоятельным
существованием. Это и понятно: отдельно взятый язычник смертен, а отвага как
таковая (маленькой частичкой которой является его личная отвага), отвага как
понятие — вечна, была до и пребудет после. Остается персонифицированному образу
этого качества дать имя: Перун.
Интересно сравнить с эйдосами в объективном идеализме Платона.
Человек создает
представление о превосходной степени того, чем обладает сам. Это очищенный и
рафинированный образ, в котором некое реальное качество доведено до крайней
степени. Пускай такой степени и в таком очищенном виде в реальности нигде нет —
так и должно быть, ведь идеологема не терпит полутонов. Идеал, ориентир для
следования должен быть предельно ясным и "более реальным", чем сама
реальность.
Наука пользуется умозрительными абстракциями типа абсолютно упругого удара,
идеального газа, невесомой и нерастяжимой нити... и нормально при этом себя
чувствует.
При таком подходе
в ином свете предстает смысл магического обряда, обращения к божеству и (том
числе молитвы). Обряд, разумеется, уж совсем не нужен богу, само существование
которого во внешней реальности под вопросом. Смысл обряда в том, что язычник
обращается как бы к самому себе, но в третьем лице, то есть обращается к тем качествам,
которые в нем самом есть, и которые спроецированы на внешний мир и оформлены в
виде образа бога.
С этим связана
еще одна возможная трактовка языческого почитания богов. Если я хочу
развиваться, мне нужно четко обозначить цель этого развития. Представить себе
себя же, но только более совершенного. Цель — это не я, ибо я еще не таков, как
этот образ. И в то же время цель — это я, во мне сейчас есть по крайней мере
представление о том, каким я должен быть. Удобный и естественный прием состоит
в том, чтобы, как говорят математики, "переобозначить" этот самый
образ "будущего Я, который еще не Я" новым именем — именем бога,
который олицетворяет данный вектор личного самосовершенствования.
Бог, которому ты поклоняешься, может быть тобой. — А.Ш.ЛаВей
Иными словами,
обращаясь в магическом обряде к тому или иному богу (а обряд предполагает хотя
бы частичное самоотождествление с ним), я беру на себя обязательство
становиться таким, как он. И, кроме того, если самоотождествление проведено
правильно, "подзаряжаюсь" от его образа теми самыми качествами, к
которым стремлюсь. Похоже на то, как по мере движения по снежной равнине
бросать вперед флажки, чтоб затем к ним идти. Вот эти отделенные от своего
"Я" ожидания и цели и есть боги. Образ бога в язычестве — это путеводная
звезда процесса самосовершенствования.
Существенно, что
в отличие от флажка, до которого я рано или поздно дойду, идеалы, воплотившиеся
в образах языческих богов, отнесены на заведомо недостижимое расстояние, на
бесконечность. Потому образ языческого бога задает не точку, до которой можно
дойти и успокоиться, а вектор развития, по которому можно развиваться
безгранично.
Человек, мир и
боги
Монорелигии
утверждают, что мир, единожды сотворенный абсолютно совершенным богом,
неизменно катится к разрушению и смерти дорогой греха. Время в монорелигиях —
это вектор с началом и концом. Для язычника же реален и близок первоначальный
смысл слова "время", восходящего к тому же корню, что и
"вертьмя". Языческое время — это вечное коловращение без начала и
конца, потому в языческом сознании понятие смерти, по сути, теряет смысл.
Книга языческих
заповедей — это сам мир вокруг нас. Зачем верить в то, что и без того видишь на
каждом шагу?
Мое писание давно начертано жилками по листве, реками по земле, облаками по
небу. — Ярослав Волохов
А вокруг мы видим
циклы природы, которая каждую осень умирает, но лишь для того чтоб обновленной
возродиться с приходом весны. Зерно умирает во вспаханной земле, чтоб родиться
колосом и дать начало новым зернам. Так в сознании славян-язычников
укоренилось, что всякая смерть это пролог к будущему рождению. Да и вообще:
жизнь сама по себе вечна и неистребима. Только чтобы жить вечно, нужно иногда
ненадолго умирать. И менять облики.
Отсюда получается
важнейшее для языческого мировоззрения следствие. Творение мира — не завершено.
И никогда не будет завершено, ибо полное завершение есть остановка и смерть. И
мы, люди, — помощники и соратники богов в деле творения. Да мы и сами есть боги
и равноправные сотворцы вечно нарождающегося мира. А не исполнители чьей-то
высшей воли.
Язычнику никогда
и в бреду не пришло бы в голову почитать бога самоунижением, исповедуя свое
ничтожество перед всесильным божеством, как делают обычно в монорелигиях. Мы
своих богов уважаем, чтим как старших друзей. А друг не потребует, чтоб я перед
ним унижался.
Можно провести
мысленный этический эксперимент. Представить себя на месте создателя мира и
подумать: неужели мне было бы приятно, если б созданные моей волей разумные
существа ползали передо мной в пыли, называя себя недостойными рабами?
Захочется ли наказывать их вечными(!) мучениями за отказ поклоняться мне?
В царство божие шаго-о-ом МАРШ! Ать-два! Осанну запе-е-еВАЙ!
Если бог
действительно велик, ему нет дела до славословий. Только мелочная личность с
патологическим самолюбием хочет все время доказывать (кому? — себе же!) свое
величие. Гордому и сильному духом богу угодны не рабы, а соратники. Настоящий
учитель не боится, а радуется, когда ученик его превзойдет. Настоящему богу
нужен не бездумный робот-исполнитель, а самостоятельная личность, которая может
с ним и поспорить. Ничего такого не найти в священных книгах однобожных
религий. Все это в избытке есть в язычестве.
Наши боги сами не
всесовершенны, не всемогущи и не всеведущи. И имеют мужество признать это... а,
следовательно, и продолжать самосовершенствоваться. Чем и отличаются от
статических, застывших образов монобогов, которые заявляют о себе, что по
определению являются пределом совершенства и в дальнейшем развитии не
нуждаются. Или, как полагаю я, скорее неспособны к нему и оттого прикрываются
мифом о своей непогрешимости.
Outro
Язычество не
ставит вопрос так, как ставят его однобожные религии: "В чем есть
истина?". И тем более не пытается дать на него ответ. И уж совсем не
пытается утверждать, что его ответ единственно верный. Вместо того язычество
ставит вопрос "Как искать истину?" и каждому, кто в состоянии
принимать, предлагает широкий выбор ответов, зачастую кажущихся несовместимыми.
Оставляя бремя самостоятельных раздумий, выбора пути и труд идти по нему за
тобой. И еще: любой ответ, предлагаемый язычеством, это по сути еще и новый
вопрос и новое сомнение. Потому язычество никогда не станет идеологией массы,
это удел того, кто отваживается мыслить самостоятельно.
Отсюда следует все. И в том числе то, что все сказанное выше о язычестве
полная чушь (или, в лучшем случае, частное мнение автора), которую нужно
немедленно отбросить. И, если интерес к язычеству действительно возник,
продолжать самостоятельно строить свое личное язычество.
Язычество это: ...
- Полнокровная жизнь здесь вместо
бесплодных мечтаний о небесах;
- Полнокровная жизнь сейчас вместо
упования на посмертие;
- Полнокровная жизнь свободного духа
вместо серого существования духовных кастратов, "обрезанных
сердцем" и "нищих духом";
- Полнокровная жизнь критически и
скептически мыслящего ума вместо слепой веры, которая ограничивает
познание догмами;
- Полнокровная жизнь в постоянном
совершенствовании вместо смерти и застоя;
- Полнокровная жизнь в ладу с природой
вместо сменяющих друг друга высокомерия перед "низшей материей",
якобы созданной богом для нас, и ужаса перед ее необузданными
"дьявольскими" силами, когда та отказывается повиноваться;
- Полнокровная жизнь в гармонии тела и
духа вместо постоянных попыток умерщвления плоти и комплекса вины от их
безуспешности;
- Полнокровная жизнь, исполненная
заслуженного уважения к себе, вместо неврозов от сознания собственной
греховности и ничтожности;
- Полнокровная жизнь, наполненная
радостью познания и творчества, вместо постоянного покаяния;
- Полнокровная жизнь смелого
"Я", отваживающегося говорить с богами на равных, а порой и
спорить с ними, вместо тисков "страха божия" и ужаса перед
Дьяволом;
