Опубликовано вс, 03/10/2013 - 18:06 пользователем Sashka Lego

Если подписи Риббентропа в «Секретном дополнительном протоколе» подделаны, то против подписи Молотова они выполнены просто блестяще. Разумеется, так вряд ли может быть. Вероятно, подписи Риббентропа подлинные, а нанесены они на фото с помощью фотомонтажа. Это значит, что «секретного» документа у американцев нет, есть только его смонтированное фото, фальшивка. Среди захваченных американцами в Берлине документов было наверняка множество бумаг с подписью Риббентропа, но вот документов, подписанных Молотовым, там не было, почему и пришлось подделать его подпись. Что ж, это происхождение «Секретного дополнительного протокола» выглядит логично, так как более чем за шестьдесят лет, с 1948 г., не появилось ни единой новой копии этого якобы существующего документа — несмотря на то, что распространяемая фотография плохого качества.

Можно также допустить, что для фальшивки американцы использовали документы, которые Риббентроп подписал в сильной спешке и даже волнении. Что ж, в 1945 году поводов для спешки и тем более волнения было предостаточно.

Загадочным в «Секретном протоколе» остается сочетание грубо подделанной подписи Молотова и перенесенной в него фотомонтажом подписи Риббентропа. Не ясно, почему фальсификатор, если был у него образец подписи Молотова, а это несомненно в связи с явным, но неуклюжим подражанием подлинной подписи, просто не перенес ее в документ тем же способом, которым перенес подпись Риббентропа. Что ж, вероятно, образец подписи Молотова американцы выкопали в периодическом издании, русском или немецком, но перенести ее фотомонтажом в «Секретный протокол» было неудобно из-за ракурса, в котором изображен был документ или из-за качества изображения. Ну, как еще объяснить тот факт, что в начале фальшивой подписи Молотова фальсификатор пытался подражать Молотову, а в конце — уже нет? Может быть, окончание подписи он видел в смазанном виде или вовсе не видел из-за особенностей публикации? Скажем, после подписи Молотова фальсификатор поставил точку, будто это не подпись, а последнее слово предложения, но Молотов-то после подписи точки не ставил…

Стало быть, из рассмотрения приведенного документа очевидно, что он был составлен уже постфактум, сфальсифицирован. Вероятно, американским «аналитикам» показалось весьма выгодным хотя бы косвенно обвинить СССР в разжигании войны в Европе: как же, «диктаторы поделили Восточную Европу», но голословные обвинения никто бы слушать не стал, а на «секретный» документ все же некоторые клюнули — в основном у нас при Горбачеве.

Подлинник «Секретного дополнительного протокола» существовать не может просто в принципе: это виртуальный документ, существующий только в копиях, которых может быть сколько угодно и каких угодно. Ну, разве могут сосуществовать на одном листе бумаги подлинная подпись Риббентропа и фальшивая Молотова? Это, конечно, невозможно, а потому подлинника «Секретного дополнительного протокола» никто и никогда не увидит, как не видел до сих пор.

Несмотря на свою виртуальность, «Секретный дополнительный протокол» был широко разрекламирован у нас: многие лица видели его воочию, другие «нашли» его в архивах, причем в разное время и в разных местах, а третьи писали на данном основании «научные работы» по «истории», тоже утверждая откровенную фальшивку, см. помянутую выше книгу А. Кунгурова. Все бы было ничего, но это ведь не просто ложь, а тяжкое преступление по действовавшим тогда законам — действия в ущерб территориальной неприкосновенности СССР, поскольку посредством фальшивого «Секретного протокола» провозглашена была запланированная оккупация нескольких республик СССР, несвободное их присоединение. Собственно, несколько республик вышли из состава СССР в том числе на основании «Секретного протокола», фальшивого документа, объявленного многими лицами самой истиной. По советским законам, действовавшим в том числе в начале девяностых годов после кончины СССР, распространение заведомо фальшивого «Секретного протокола» (не имеющего источников), повлекшее за собой выход из СССР нескольких республик и вообще ущерб государственности,— это чистая измена Родине, ст. 64 УК РСФСР, причем без срока давности:

Статья 64. Измена Родине

а) Измена Родине, то есть деяние, умышленно совершенное гражданином СССР в ущерб суверенитету, территориальной неприкосновенности или государственной безопасности и обороноспособности СССР: переход на сторону врага, шпионаж, выдача государственной или военной тайны иностранному государству, бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР, оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а равно заговор с целью захвата власти,—

наказывается лишением свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертной казнью с конфискацией имущества.

б) Освобождается от уголовной ответственности гражданин СССР, завербованный иностранной разведкой для проведения враждебной деятельности против СССР, если он во исполнение полученного преступного задания никаких действий не совершил и добровольно заявил органам власти о своей связи с иностранной разведкой.

Бессмысленно бы было устанавливать, когда СССР фактически и юридически прекратил свое существование: современная Россия является правопреемницей СССР, и любое преступление против СССР является преступлением против России. Все равно, какое государство было у нас, например, в 1992 году,— важно, что было совершено преступление против него. Началась преступная деятельность по распространению «Секретного протокола» в СССР, а закончилась в современной России, но судить за нее следует по ст. 64 УК РСФСР, которая действовала в начале девяностых годов.

Поскольку родилась рассмотренная фальшивка в США и именно официальные лица США не единожды публично объявляли себя «победителями» Советского Союза, то несчастные наши ребята, утверждавшие истинность откровенной фальшивки, повлекшей за собой тяжкие последствия, не просто несли чушь, а «оказывали иностранному государству помощь в проведении враждебной деятельности против СССР» «в ущерб территориальной неприкосновенности СССР». Не лишен вероятности и «заговор с целью захвата власти», не так ли? Разумеется, следствие обязано будет доказать преступную деятельность — и легко докажет: преступления совершались публично, многие из них даже оформлены документально. Дело стало только за следствием, работать которому будет очень легко и даже приятно: колоть супостатов можно будет хоть перед телекамерами, попутно раздавая многочисленные интервью о деятельности «организованной группы» (отягчающее обстоятельство). Можно будет даже публично призвать на помощь США — попросить разрешения посмотреть «Секретный дополнительный протокол» в американском архиве. Как вы думаете, что ответят публично?

Как ни печально для фальсификаторов и их пособников, их преступление, в связи с теми же советскими законами, не имеет срока давности. Вот отрывок из ст. 48 УК РСФСР:

Статья 48. Давность привлечения к уголовной ответственности

[…]

Вопрос о применении давности к лицу, совершившему преступление, за которое по закону может быть назначена смертная казнь, разрешается судом. Если суд не найдет возможным применить давность, смертная казнь не может быть назначена и заменяется лишением свободы.

Вот так, вчера проводил ты в своей стране политику США при полном попустительстве и, возможно, даже одобрении своей верховной власти, а завтра уже иная власть сможет наказать тебя «лишением свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества», поскольку преступление твое не имеет срока давности, а ты и не знал. Поскольку же преступление совершено «организованной группой» и «с особым цинизмом» (обман десятков миллионов людей), да и другие отягчающие обстоятельства, наверно, найдутся, то даже мысль о применении срока давности будет смешна. Заключена в этом некая туманная, но очень соблазнительная высшая справедливость, не так ли? Не явился бы вскоре или не очень вскоре новый Глеб Жеглов, который стукнет рукояткой нагана по столу и скажет хриплым голосом под восторженные возгласы: «А теперь горбатый! Я сказал — горбатый!»— Занятно будет понаблюдать выход, не правда ли?

Источник

http://www.dm-dobrov.ru/history/pact.html

А вот здесь приведу главу из книги Алексея Анатольевича Кунгурова "Секретные протоколы, или Кто подделал пакт Молотова-Риббентропа."

"Складывается впечатление, что две державы, осуществляющие «территориально-политическое переустройство областей, входящих в состав Польского Государства», совсем не помнили, о чем договаривались три недели назад! Франц Гальдер, сожалея о необходимости отдать Львов (Лемберг) Советам, даже в сердцах называет это «днем позора политического руководства». Генерал-полковник Гальдер, вообще-то не дивизией командовал, а был начальником штаба сухопутных войск. С политическим руководством находился в самом тесном контакте (включая Гитлера, чьи высказывания он обильно цитирует в своих рабочих записях), и не мог не знать о секретных договоренностях по разделу территории Польши, если бы они имели место еще в августе. Но он не знал. В «Военном дневнике» Гальдераhttp://militera.lib.ru/db/O/chm/halder.zip " href="http://anyreads.com/read/#183815" target="_blank">[14] за 17 сентября 1939 г. есть такая запись: «Впервой половине дня — обмен мнениями с ОКВ относительно будущей демаркационной линии». До этого момента вопрос разграничения «сфер интересов» с СССР командование вермахта не волновал.

Ещё 7 сентября Гальдер писал следующее:

«Главком у фюрера (во второй половине дня 7.9): Три возможных варианта развития обстановки.

Поляки предлагают начать переговоры. Мы к ним готовы на следующих условиях: разрыв Польши с Англией и Францией; остаток Польши будет сохранён; районы от Нарева с Варшавой — Польше; промышленный район — нам; Краков — Польше; северная окраина Бескидов — нам; области [Западной] Украины — самостоятельны.

Русские выступят.

Если западные союзники начнут наступление, демаркационная линия та же. Политически мы не заинтересованы в продвижении к Румынии».

Здесь важно отметить, что ликвидация Польши не входила в планы Германии, поскольку с Варшавой немцы собирались договариваться о самостоятельности Западной Украины (которая якобы входила в сферу советских интересов по «секретному протоколу»). Гитлер о сохранении Польши неоднократно говорил уже в ходе начавшегося военного конфликта. Более того, после 3 сентября для него было жизненно важно сохранить Польшу и подписать с ее правительством мирный договор. Ведь Англия и Франция во исполнение своих союзнических обязательств объявили Германии войну. Но если законное польское правительство подпишет с немцами мир (предварительные условия Гальдер набросал), тогда и западные державы будут обязаны замириться с Берлином. Война за польские интересы в случае, если сама Варшава не желает защищать их, утрачивает смысл. Вовлечение в конфликт советской стороны автор дневника оценивает лишь как вероятное (в этом случае вопрос о независимой Западной Украине отпадает сам собой). Любопытно упоминание о демаркационной линии: из контекста записи следует, что речь идет о демаркационной линии между германскими и польскими войсками после заключения ожидаемого перемирия, причем именно по реке Нарев — там, где по более поздней легенде якобы еще в августе была согласована линия разграничения сфер интересов Германии и СССР.

За 22 августа находим у Гальдера такую запись относительно директив Гитлера по Польше:

«Уничтожение [армии] Польши, ликвидация ее живой силы. Речь идет не о выходе на какой-то рубеж или новую границу, а об уничтожении противника, к чему следует неуклонно стремиться любыми путями».

Следует ожидать, что заключение договоренностей с Москвой по территориальному разделу Польши повлечет за собой и уточнение задач для армии, то есть о выходе на определенные рубежи. Гальдер был в курсе советско-германских консультаций по заключению договора еще до визита Риббентропа в Москву. Подробная запись относительно условий будущего соглашения датирована 14 августа:

«Взаимоотношения с Россией: слабый контакт, начаты торговые переговоры. Будет выяснено, пошлем ли мы в Москву своего представителя. В стадии выяснения вопрос, кого послать — авторитетную личность или нет. [Россия] не думает о своих обязательствах по отношению к Западу. Русские допускают разгром Польши, но интересуются, как будет обстоять дело с [Западной] Украиной. Обещание соблюдать русские интересы…

…Русские хотят углубить переговоры. Недоверие. Никакой общей границы. Фюрер склоняется к тому чтобы пойти навстречу русским».

Да, общая граница с СССР в планы Германии тогда не входила. В дальнейшем договор с СССР упоминается неоднократно, как до, так и после его подписания, но почти исключительно в политическом контексте. Никаких уточнений в план военной кампании против Польши внесено не было. Если «секретные протоколы» и были подписаны в Москве, придется признать, что они являлись секретом и для всего высшего военного руководства Германии, включая военную разведку (начальник военной разведки адмирал Канарис регулярно делал доклады Гальдеру, однако тот не фиксирует его высказываний относительно переговоров с русскими по польскому вопросу). Поверить в то, что Гитлер скрывал от своих генералов свой большой дипломатический успех, невозможно.

Лишь 20 сентября, судя по содержанию дневника Гальдера, русский вопрос становится для него ключевым. Вот первые записи за этот день:

«20 сентября 1939 года (среда).

Трения с Россией: Львов.

Разговор с генерал-полковником Браухичем.

Йодль: Действовать совместно с русскими. Немедленное совместное урегулирование разногласий на месте. Если русские настаивают на территориальных требованиях, мы очистим территорию.

Решено: Русские займут Львов. Немецкие войска очистят Львов. День позора немецкого политического руководства. Окончательное начертание демаркационной линии. Сомнительные вопросы оставлены открытыми. Не должно произойти никакого обострения политической обстановки. „Окончательная линия по реке Сан“.

Браухичу [сообщить]: Дистанция — 10 км. Русские вперед не продвигаются (Кейтель!). Отходить постепенно. Ярослав, Перемышль, далее на юг — Турка. За четыре перехода.

Форман [докладывает]: Для удовлетворения настойчивых требований Ворошилова фюрер принял решение об окончательной демаркационной линии, о чем сегодня будет официально объявлено. [Она проходит по] р. Писса, р. Нарев, р. Висла, железная дорога вдоль Сана, Перемышль (от Хырова до перевала — неясно). Фюрер хочет, чтобы впереди этой линии не погиб ни один наш солдат.

Вейцзеккер [запрос по телефону]: Какова же теперь окончательная линия?

Немецкий издатель дневников Гальдера в этом месте делает следующее примечание: „Статс-секретарь министерства иностранных дел Германии Вейцзеккер ответил Гальдеру, что окончательное урегулирование вопроса о демаркационной линии будет осуществляться не министерством иностранных дел, а верховным главнокомандованием“. Этот момент весьма существенный. Если бы раздел польской территории являлся следствием тайного политического соглашения, достигнутого в Москве, то и урегулировать его следовало по линии МИД. Но вопрос с обеих сторон решали военные, о чем свидетельствует, в частности, упоминание Гальдером „настойчивых требований Ворошилова“. Это указывает на то, что относительно Польши между Москвой и Берлином до начала войны никаких соглашений не существовало, а территориальные притязания Советского Союза стали следствием войны, и только поэтому с обеих сторон проблему на первом этапе решали генералы. Дипломаты подключились лишь в конце сентября.

Вот другие записи Гальдера, датированные тем же днем, 20 сентября:

„Вечером 3 октября немецкие войска должны перейти окончательную демаркационную линию. Политические переговоры относительно точного начертания этой линии еще продолжаются.

Большое значение придается непосредственной передаче нашими войсками всех важных объектов русским войскам (аэродромы, крупные города, вокзалы, важные в экономическом отношении объекты, с тем чтобы не допустить их разрушения). Переговоры вести через офицеров связи, которые будут устанавливать детали передачи объектов в каждом конкретном случае в зависимости от их величины и значения. Точный порядок будет выработан“…

…После доклада главкома фюрер согласился со следующим порядком: чисто военные причины вынуждают нас провести эвакуацию немецких войск за демаркационную линию в восемь этапов. Необходимое время — 14 дней, так как следует закончить или прервать еще продолжающиеся местами бои.

Русские могут вступить на теперешние передовые позиции немецких войск (черная линия), включая населенные пункты Белосток, Брест, Холм, 10 км западнее Львова, Дрогобыч, Борислав, к середине дня 22 сентября. Продвижение с этой линии на запад только в 6.00 25.9 скачками, от рубежа к рубежу. Рубежи будут сообщены к этому времени с указанием их на картах.

Эвакуация всех войск за демаркационную линию будет закончена 4.10. Между немецкими и русскими войсками постоянно должен быть промежуток в половину дневного перехода».

Далее в дневнике начальника штаба ОКВ приводятся многочисленные подробности о графике отвода немецких войск с передаваемой СССР территории и установлении демаркационной линии (в частности подчеркивается, что уступки в Галиции делаются Германией в обмен на Сувалки). Никаких намеков на то, что ранее существовали иные договоренности. В целом же «отход перед лицом Советов» высшим военным руководством Германии был воспринят негативно, как то следует из записей Гальдера.

Касаясь польской кампании, стоит затронуть еще один миф о якобы вероломном ударе Сталина в спину героически сражающейся Польше. Польская пропаганда на все лады перепевает старую песню о том, что если бы Советский Союз не вторгся в Польшу, то ляхи бы смогли продержаться до того момента, пока англо-французы ударят на западе и разгромят Германию. Между тем по состоянию на 17 сентября 1939 г., когда Красная Армия перешла западную границу СССР, Польша, как государство уже не существовало. Вся собственно польская территория страны кроме враждебных Польше восточных окраин, была оккупирована Германией, потеряны все промышленные районы. Бывшая столица, была полностью блокирована вермахтом, который не стал штурмовать Варшаву лишь во избежание бессмысленных потерь. Польская армия расчленена, деморализована, разгромлена, и как единый боевой организм уже не существовала. Но даже когда она еще сохраняла относительную боеспособность, поляки не смогли нанести вермахту не то что чувствительного удара, но даже завязать сколь-нибудь эффективные оборонительные бои. Пассивное сопротивление поляки оказывали только в районе Модлина и Варшавы. Лодзинская группировка к тому времени уже капитулировала. Польские ВВС прекратили свое существование на четвертый день боевых действий, ВМФ еще раньше. Бронетанковые силы поляков были совершенно к тому времени разгромлены. Верховное командование бросило армию, правительство сбежало из страны. Англо-французские «союзники» 12 сентября официально пришли к заключению о полном поражении Польши и бессмысленности оказания ей помощи, хотя они поняли это еще 8 сентября.

О каком сопротивлении агрессору в таком положении можно говорить? Как субъект международного права и фактически, и по строго формальным критериям Польша не существовала к 17 сентября 1939 г., и потому даже антисоветски настроенные европейские державы не нашли возможности обвинить СССР в нарушении принципов международного права в связи с Освободительным походом Красной Армии. Нынешние пропагандисты, особенно польские, из кожи вон лезут, чтобы убедить нас, будто Советский Союз всячески способствовал германскому вторжению в Польшу. Из одной агитки в другую кочует эпизод, в котором рассказывается, как советская сторона на базе минской вещательной радиостанции организовала радиомаяк для люфтваффе, бомбивших Варшаву. Довольно сдержанно об этом поведал читателям Михаил Мельтюхов:

1 сентября в 11 часов в НКИД явился советник германского посольства в Москве Г. Хильгер и сообщил о начале войны с Польшей, о присоединении Данцига к Германии и передал просьбу начальника генштаба германских ВВС, чтобы радиостанция в Минске в свободное от передач время передавала для срочных воздухоплавательных опытов непрерывную линию с вкрапленными позывными знаками «Рихард Вильгельм 1.0», а кроме того, во время передач своей программы по возможности часто слово «Минск», Советская сторона согласилась передавать лишь слово «Минск», что использовалось люфтваффе в качестве радиомаяка.[15]

Как видим, дело обстояло с точностью наоборот. Советская сторона отказалась удовлетворить просьбу немцев о передаче в эфир ночью специального сигнала. Днём же, как нетрудно догадаться, в радиомаяке особой потребности нет. Совсем уж за уши притянуто согласие как можно чаще использовать в радиопередачах слово «Минск». Минское радио и без того постоянно передает в эфир сигналы точного минского времени и новости, в которых невозможно обойтись без упоминания столицы Советской Белоруссии. То есть фактически начальник генштаба германских ВВС своим обращением ничего не добился. Использовать же минское радио в качестве маяка летчики люфтваффе могли и без всякого согласования с Москвой, просто настроив бортовые радиокомпасы на соответствующую частоту. Обращает на себя внимание и такой факт: как утверждают мифотворцы, Сталин и Гитлер затеяли совместную агрессию против Польши, однако вопросы аэронавигации отчего-то заранее не решили. И вообще о начале войны советское правительство проинформировано лишь постфактум из уст второстепенного чиновника посольства. Нет уж, совместные агрессии так не осуществляются.

Из дневника Гальдера никак нельзя предположить, что разгром Польши был совместной акцией Германии и СССР. Вот очень характерная запись:

12 сентября. Разговор главкома с фюрером:

Русские, очевидно, не хотят выступать. [Они] хотят взять себе Украину (чтобы удержать французов от вмешательства). [Русские] считают, что поляки будут согласны заключить мир…

…[Гитлер] готов удовлетвориться восточной частью Верхней Силезии и Польским коридором, если Запад не будет мешать.

Подобного рода свидетельства очень уж не вписываются в официальную версию событий, поэтому редактор русского издания «Военного дневника» дает здесь такое примечание: «Как свидетельствуют документы, гитлеровцы намеревались полностью ликвидировать Польшу и польский народ, частично истребив его, а частично онемечив. См.: Pospieszalski, К. Hitlerowskie „prawo“ okupacyinewPolsce. Poznan, 1952–1958». Да уж, ссылка на польское пропагандистское издание выглядит совсем не убедительно, но на официальные документы в этом случае сослаться нельзя по причине их отсутствия.

Сейчас трудно установить, что конкретно имел в виду начальник генштаба германских сухопутных сил, когда писал о намерении русских удержать французов от вмешательства. Не стоит забывать, что начиная с 3 сентября, немецкие генералы находились в постоянном страхе, ожидая удара англо-французов по Руру. Потому на любые события Гальдер неизбежно должен был смотреть сквозь призму вопроса: «А как это повлияет на Францию и Британию?». Эти записи он делал для себя лично, а не для посторонних, в них отражен его субъективный взгляд на происходящие события, чем этот источник и ценен. Вот что говорится в предисловии немецкого издания книги: «Среди многочисленных документальных источников, относящихся к истории Второй мировой войны и вышедших после 1945 года, особого внимания, с точки зрения немцев, заслуживают личные записи начальника генерального штаба сухопутных войск генерал-полковника в отставке Франца Гальдера. В них более драматично и полнее, чем во всех других публикациях, отражается борьба за принятие важнейших стратегических решений в первой фазе войны. С этими, почти ежедневными, записями, уже давно известными науке как „Дневник Гальдера“, связана личность военного деятеля, служебное положение которого превращало его в промежуточное звено между политическим и военным руководством. Он изложил на бумаге свои непосредственные впечатления и размышления безо всякой подготовки и последующих исправлений». Дневник Гальдера в 1945 г. был захвачен американцами и ими же впервые издан. В СССР трехтомник «Военных дневников» выпущен в 1968–1971 гг. «Воениздатом», перевод выполнен с немецкого издания (Haider F. Kriegstagebuch. Tagliche Aufzeichnungen des Chefs des Generalstabes des Heeres 1939–1942. Stuttgart: W. Kohlhammer Verlag, 1962–1964). В дневниках мы не видим даже намека на существование неких предвоенных секретных договоренностей о разделе Польши. Наоборот, приводимые им сведения полностью опровергают версию о существовании «секретного протокола» от 23 августа 1939 г.."

Полностью с книгой можно ознакомиться по этому адресу

http://lib.rus.ec/b/183815/read

Жду ваших отзывов и пожеланий.

С уважением

Троян Дмитрий

Семен Смолкин

Юрий Рукосуев

Елена

Эксперт: Через семь лет нефти в России станет меньше

Елена

Ректора ГУУ взяли под стражу за взяточничество

Александр Кацен

Днепровский "альбатрос"

Ранее утро

Днепровский "Титаник"

Крапивная канава

Прогулка под парусом

И еще один багровый рассвет

А это мрачно-золотой

И опять туманное утро на Крапивной

Черкасский мост

Осеннее утро

Беспощадный "Квартет": Что выберет настоящий артист у последней черты

УДастина Хоффмана все в жизни непросто. Он стал всеобщим любимчиком после гениально исполненной роли гениального аутиста в "Человеке дождя" и сердобольного отца-одиночки, ведущего войну с экс-супругой в "Крамер против Крамера"

 

 

Но с годами он как-то… поутих, снимался в довольно проходных картинах. Тайну этого явления приоткрыл в свое время вездесущий Вуди Аллен, в одном из интервью посетовавший, что, мол, Дастин актер, конечно, гениальный, но уж больно много денег просит, а потому… Потому и не складывается.

Сумрачно все оказалось у Хоффмана и на режиссерском поприще. Лет двадцать назад ввязавшись в один проект, он покинул его столь стремительно, что даже отказался ставить свое имя в титры. И с тех пор – ни-ни. Точнее, ни-ни до последнего времени, потому что в 2012 году престарелый и великий (а он, несмотря ни на что, несомненно велик) актер вновь решил встать по другую сторону камеры, чтобы снять кино о престарелых и великих музыкантах. И таки снял его.

Совершенно очевидно, что Дастин знал, на что идет, то есть прекрасно понимал, что фильму о подводящих жизненный итог пенсионерах никогда не порвать кассу, не стать культовым и не полюбиться жизнерадостным домохозяйкам.

Совершенно очевидно и другое: для 75-летнего Хоффмана такая тема – выбор неслучайный. Это – прощание с собственной затянувшейся молодостью, попытка поделиться мыслями о старости, о том, как дальше жить, и, конечно же, о том, зачем такая жизнь нужна.

Это – общее место для многих режиссеров. Разница лишь в том, что каждый выбирает свой путь: Хайнеке в своей "Любви" поет песнь отчаянию и смерти, ну а Хоффман… Хоффман все еще не теряет оптимизма.

Его, по сути, режиссерский дебют – "Квартет" - и мелодрама, и комедия, и психологическая драма, и в какой-то степени экранизированная театральная постановка, и много что еще. А если коротко, то милая история о тех, кто привык к цветам и овациям, сценам "Ковент-Гарден" и "Ла Скала", поклонницам и воздыхателям, а теперь превратившихся в бодрых старичков из Бичем-Хаус, дома ветеранов британской оперной сцены, намеренных всеми оставшимися силами доказать, что порох в их пороховницах еще не отсырел, а смерть если что от них в ближайшее время и увидит, то разве что кукиш.

Так они живут уже много лет, каждый год в день рождения Верди устраивая гала-концерт.
На этот раз гвоздем программы должна стать новая постоялица — бывшая прима, настоящая стерва и по совместительству бывшая супруга руководителя квартета, наставившая ему рога чуть ли не сразу после свадьбы.

Будет ли ее воссоединение с давними партнерами успешным? Получится ли у артистов отрешиться от былых амбиций и прошлых обид и, может, даже воскресить забытую любовь? Именно эти вопросы выносят в анонс фильма кинопрокатчики. Задача их понятна: привлечь подобными дилеммами как можно больше зрителей. Но, положа руку на сердце, прокатчики лукавят, потому как главный вопрос тут совсем иной: подойдя к финальной черте, что выберет настоящий артист – искусство или личное счастье, синицу в руке или журавля в небе, или, говоря языком философии, "я" или "я в себе"?

В попытках найти ответы на все эти вопросы герои будут говорить о бывших женах и мужьях, деньгах и славе, боязни забвения, Верди и Моцарте, потому что разговоры помогают отвлечься от главного. Но рано или поздно у каждого это главное выйдет на первый план.

Что главное? Те самые итоги и то, что в конце концов ты можешь предъявить и окружающим, и самому себе, пусть даже с шутками, прибаутками и некоторым количеством чисто театральных гэгов...

Почему этот фильм вообще добрался до российского проката – большая загадка. И кого стоит за это поблагодарить, совершенно непонятно.

С выходом "Квартета" возникает чувство сожаления. О том, что он, скорее всего, провалится в прокате на фоне феерично-трэшевого "Что творят мужчины!" Сарика Андреасяна, зубодробительной "Любви по-взрослому" Джудда Апатоу, мрачного "Побочного эффекта" Стивена Содерберга, винтажно-романтического "Эдварда руки-ножницы" Тима Бертона и анимационного "Побега с планеты Земля". А еще больше о так и не дошедшем до российского зрителя "Позднем квартете" Ярона Зильбермана – также снятом в 2012 году, также рассказывающим о престарелых исполнителях классики, также поднимающим вопросы ухода, цены, любви, предательства, музыки, секса и человеческого достоинства. Но – куда тоньше и изящнее, чем в ленте Дастина Хоффмана.

Оно, впрочем, и понятно: на Хоффмана пойдет хоть кто-то. На Зильбермана – вряд ли. Это, увы, давняя проблема: зрителю недосуг идти на "проблему", он по-прежнему покупает билеты на "имена".

Марина Кирина. 1943 год. Фото предоставлено автором

В начале 1990 года тогдашний председатель Комитета государственной безопасности СССР Владимир Крючков был приглашен на встречу с членами международного женского клуба «33+1». В своем выступлении перед собравшимися он рассказал о некоторых женщинах, которые работали в подразделениях разведки и контрразведки. Благодаря политике некоторой открытости, наметившейся в те годы в деятельности самой секретной организации страны (была создана пресс-служба КГБ, его руководители начали встречаться с журналистами, с представителями общественности, выступать в трудовых коллективах), участницы встречи впервые услышали о скромной труженице, сотруднице советской внешней разведки полковнике Марине Ивановне Кириной, чья жизнь и работа оставались до того дня за семью печатями секретности. Однако и сегодня, несмотря на то что ее имя рассекречено, пока еще рано рассказывать в деталях о ее деятельности в подразделении нелегальной разведки нашей страны.
ДЕТСКИЕ И ЮНОШЕСКИЕ ГОДЫ
В июле 1937 года Марина Кирина, молодая девушка из самарского села, заканчивавшая Московский педагогический институт иностранных языков, сдавала государственные экзамены. Ей было уже объявлено распределение в одну из средних школ Свердловска преподавателем немецкого языка. Однако через два дня после сдачи последнего экзамена ее неожиданно пригласили в отдел кадров института, где, как сказали Марине, с ней намеревался побеседовать «один ответственный товарищ». В кабинете начальника с девушкой встретился человек в гимнастерке с синими петлицами. Он сказал, что комсомол института рекомендует ее на работу в НКВД, где нужны люди с безупречным знанием немецкого языка.
В известное всей Москве серое здание на площади Дзержинского Марина пришла в старой юбке и потертой на рукавах кофте, которые, впрочем, она вскоре сменила на форменную габардиновую одежду. С тех дней вся ее дальнейшая жизнь была связана с деятельностью органов государственной безопасности.
Марина родилась 21 февраля 1913 года в селе Кинель-Черкассы Самарской губернии в бедной крестьянской семье. Вскоре началась Первая мировая война. Взрослые мужчины и молодые безусые парни были призваны на фронт, сражаться «за веру, царя и Отечество». Среди новобранцев был и отец Марины, молодой солдат Иван Кирин. В 1915 году в село пришло сообщение о его гибели. Марина осталась без отца.
Вскоре ее мать, молодая и красивая женщина, которую на селе так и звали «Сашка красивая», была просватана своими родителями за вдовца с детьми. Марина попала в чужую многодетную голодную семью, в которой через несколько лет у нее появилось еще двое сестренок. Росла она сама по себе и, как и положено сироте, стала рано взрослеть. Как-то, играя с соседскими ребятами, она забрела в старую, покосившуюся избу сельской школы. Марина стояла перед сельской учительницей босиком, в старом заплатанном платье. Обратившись к учительнице, она сказала, что хочет учиться.
– Ты ведь еще мала, – ласково ответила учительница. – Рано тебе к нам, девочка. Тебе, небось, еще и шести лет не исполнилось. И чья же ты будешь?
– Да это Ивана Кирина дочь, сирота, – ответил за нее школьный сторож. – Примите ее, Анна Ивановна. Пусть уж со всеми ходит. Здесь хоть под присмотром будет. Авось и ума-разума наберется. В жизни сгодится.
Марина была принята в школу. Училась она хорошо, схватывала все на лету. Учение легко давалось почти по всем предметам: она любила литературу, математику, историю, географию, по которым получала одни «пятерки». А вот немецкий язык у девочки не пошел. И дело было не в преподавателях. Как раз наоборот: в школе немецкому языку она обучалась у поволжского немца. Легко читала, переводила, быстро запоминала слова и целые фразы. Но с произношением были большие проблемы. И вообще Марина считала, что немецкий язык ей не нужен. Однако жизнь распорядилась по-иному.
В 1929 году девушка окончила среднюю школу и поступила в педагогический техникум в Бугуруслане. В техникуме была принята в комсомол. Однако уже через год она стала работать в сельской школе: стране, ликвидировавшей неграмотность, не хватало сельских учителей. В деревне Трудовая Солянка Марина учила грамоте детей, организовывала курсы ликбеза для взрослых, помогала создавать первые в Поволжье колхозы и первые комсомольские ячейки на селе, а потом до полуночи сидела за ученическими тетрадками.
Однажды на пленуме райкома комсомола секретарь сказал ей:
– Ты, Марина, не засиживайся долго у окна. А то вот в соседнем селе кулаки убили молодую учительницу из обреза.
Слова секретаря райкома она приняла к сведению. Однако активную агитацию за колхозы продолжала, и однажды верные люди предупредили, что кулаки грозятся ее пристрелить. К счастью, все обошлось.
Директор сельской школы, в которой она работала, посоветовал девушке продолжать учебу. Случилось так, что в 1932 году родного дядю Марины по отцовской линии направили на учебу в Москву, и он взял с собой племянницу. Марина поступила на подготовительные курсы Московского педагогического института иностранных языков, где начала изучать немецкий язык. В 1933 году она была зачислена на первый курс института и получила место в общежитии на Стромынке. Одновременно с учебой приходилось подрабатывать, и девушка вместе с однокурсниками разгружала вагоны. Однако все трудности затмевала радость учебы и жизни в Москве: театры, катки, выставки, концерты. Но самое главное – Марина полюбила немецкий язык, нашла в нем мелодичную струну, изучение языка превратилось для нее в удовольствие. Марине повезло: ее учителем стал Фриц Платтен, выдающийся деятель международного рабочего движения.
На третьем курсе Кирину пригласили в ЦК ВЛКСМ и предложили поработать пионервожатой в школе для детей политэмигрантов. Там она не только по-настоящему освоила немецкий язык, но и глубоко постигла немецкий менталитет, что в дальнейшем ей весьма пригодилось в разведывательной работе. Там же она познакомилась с выдающимися немецкими писателями-антифашистами Вилли Бределем, Эрихом Вайпертом, Фридрихом Вольфом, которые являлись членами Коминтерна.
Был в ее отряде один прилежный мальчик из Германии по имени Маркус Вольф – сын известного драматурга-коммуниста Фридриха Вольфа. С приходом Гитлера к власти Фридрих Вольф выехал из Германии и получил политическое убежище в Советском Союзе. Его сын, Миша Вольф, как звали мальчика в отряде, отличался упорством в учебе и был душой коллектива. Марина и Маркус станут друзьями. Позднее выяснится, что они, оказывается, не просто друзья, но и коллеги по работе. Но это случится только после войны, когда вновь встретятся советская разведчица Марина Кирина и руководитель разведки ГДР – знаменитой «Штази» генерал-полковник Маркус Вольф.

СТАНОВЛЕНИЕ РАЗВЕДЧИЦЫ
В августе 1937 года Марина Кирина по комсомольскому набору была направлена на работу в Московское управление НКВД. После вакханалии «борьбы с врагами народа» органы государственной безопасности были обескровлены и нуждались в пополнении грамотными кадрами. Одновременно с 24-летней Мариной Кириной в НКВД тогда пришли сотни молодых людей, имевших высшее образование.
Марина прекрасно владела немецким языком и первоначально занималась переводом и анализом секретных материалов германского посольства в Москве, которые добывали чекисты. Позже последовали более сложные задания: встречи с агентурой, получение информации, анализ и обработка агентурных донесений. Словом, шла повседневная чекистская работа. Однако Марина была счастлива. Новая работа ей нравилась. Ей доверяли важные дела, и это приносило удовлетворение.
Но по мере того, как молодая сотрудница вникала в оперативные дела, в ее душу закрадывалась пока еще неясная тревога. Получаемая информация явно свидетельствовала о приближающейся войне. Но об этом тогда нельзя было говорить вслух: «наверху» сами все знают и видят.
Однажды, задолго до рассвета, Кирину вызвали в управление. Накануне она закончила работу далеко за полночь, едва успела прилечь, и вот снова вызов. В кабинете у начальника Московского управления НКВД уже собрался почти весь оперативный состав. Начальник кратко объявил: Германия напала на Советский Союз, началась война.
Все в то время рвались в действующую армию, в том числе и Марина. Но на фронт ее не пустили. «Ты нужна в Москве», – сказали ей.
Вскоре Марина увидела первого в своей жизни нациста. Это был гитлеровский летчик, сбитый нашими зенитчиками в небе над Москвой. Причем не простой летчик, а племянник командующего люфтваффе Геринга. Марине было поручено допросить немецкого аса. На допросе пленный фашист вел себя вызывающе. На все вопросы отвечал только презрительной ухмылкой. В первые дни войны гитлеровцы верили в свою скорую победу, их авиация господствовала в воздухе. Летчик так ничего и не сказал. Марина Ивановна позже рассказывала, что во время допроса летчика ночное небо Москвы содрогалось от гула немецких самолетов, а в различных районах города были слышны мощные взрывы авиабомб.
Осенью 1941 года положение советской столицы стало угрожающим. Враг подошел к стенам Москвы, и Гитлер даже назначил парад на Красной площади на 7 ноября. Москва перешла на осадное положение. Не исключалось, что фашистам удастся взять город. Чекистами создавались оперативные группы для выполнения особо важных заданий командования в Москве на случай ее оккупации, а также в тылу врага. Марина Кирина была назначена связной в одну из таких групп, которой предстояло действовать в Калуге.
Но гитлеровский план взятия Москвы провалился. Под ударами Красной Армии гитлеровские вояки стали поспешно отступать. Войска под командованием генерала армии Жукова захватили много военнопленных. С некоторыми из них Кириной довелось работать. Теперь они вели себя не так вызывающе, как племянник Геринга. Часть пленных немцев перешла на сторону Красной Армии. Вместе с другими чекистами Кирина изучала их, отбирая тех, кто мог выполнять задания разведки за линией фронта.
В феврале 1943 года завершилась Сталинградская битва, положившая начало окончательному изгнанию нацистских войск с территории нашей страны. В стальное кольцо Красной Армии под городом на Волге попала вражеская группировка под командованием фельдмаршала Паулюса. Около 90 тысяч солдат и офицеров 6-й армии противника сдались в плен. В Москву доставили множество германских генералов и старших офицеров, и работы для Марины прибавилось.
Весной 1943 года по заданию руководства управления Марина Кирина вместе с группой оперативных работников НКГБ выехала в спецлагерь для военнопленных, где содержались генерал-фельдмаршал Фридрих Паулюс и еще 23 немецких генерала. Она работала одним из переводчиков Паулюса. В интересах советского командования было склонить фельдмаршала на нашу сторону с тем, чтобы он выступил с обращением к солдатам вермахта. Кириной довелось много беседовать с Паулюсом, рассказывать ему о нашей стране, ее культуре, к чему немец проявлял большой интерес.
Вместе с Мариной Кириной с Паулюсом работал знаменитый советский разведчик Федор Парпаров, проведший долгие годы на нелегальной работе в Германии. Упорная работа Парпарова, Кириной, а также других чекистов с гитлеровским генерал-фельдмаршалом привела к тому, что уже летом 1943 года он стал членом национального комитета «Свободная Германия» – политического и организационного центра немецких антифашистов, созданного на территории Советского Союза Компартией Германии. В 1944 году Паулюс одним из первых германских генералов подписал воззвание к немецкому народу с призывом не доводить страну до катастрофы.
В 1946 году, во время работы Нюрнбергского трибунала над нацистскими преступниками, мировой сенсацией стало согласие советской стороны вызвать Паулюса в качестве свидетеля обвинения. На Западе считали, что он погиб в «сибирских лагерях». Федор Парпаров сопровождал немецкого фельдмаршала в Нюрнберг и был его переводчиком. Фридрих Паулюс оставался в плену в Советском Союзе до 1953 года. Затем он выехал в Германскую Демократическую Республику, где жил до своей кончины в 1957 году.
НА РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ РАБОТЕ
Закончилась война. Перед внешней разведкой органов государственной безопасности стояла задача разобраться с агентурным аппаратом в поверженной Германии и аннексированной ею Австрии. Еще весной 1945 года для решения этой задачи в Берлин выехал видный советский разведчик Александр Коротков. Германский отдел внешней разведки остро нуждался в опытных чекистских кадрах, свободно владевших немецким языком. Марина Кирина идеально соответствовала этим критериям: она имела достаточный опыт чекистской работы и знала немецкий язык, как родной. Легкий акцент и славянская внешность заставляли думать ее собеседников-немцев, что она родом из Судетской области. В соответствии с Потсдамскими договоренностями, из этого района Чехословакии переселялись в Германию проживавшие там до войны два миллиона немцев. Многие из них оказались на положении беженцев, и среди них было нетрудно раствориться советской разведчице.
На это и обратили внимание представители внешней разведки. Руководство Московского управления НКГБ согласилось с переводом Кириной на другую работу. Вскоре начальник Московского управления вызвал к себе сотрудницу и заявил ей:
– Ты очень хорошо справляешься со своими служебными обязанностями. Единственный твой недостаток в том, что ты женщина. Мы думаем перевести тебя в другое подразделение.

Он ничего не сказал о будущем назначении. Марине, сработавшейся с дружным чекистским коллективом Московского управления, было жаль уходить из него. Однако в органах госбезопасности не принято задавать лишних вопросов, а в то время – и подавно. Вскоре все выяснилось: в середине 1945 года Марина Кирина была переведена на работу в управление нелегальной разведки.
В 1946 году она выехала в свою первую служебную командировку в Австрию. Выбор пал на нее совершенно обоснованно.
В соответствии с послевоенным устройством мира в Европе Австрия, как и Германия, была разделена на четыре оккупационные зоны. Соответственно была разделена и столица государства Вена. Разведчица Кирина работала под прикрытием сотрудницы аппарата политического советника при Советской военной администрации в Австрии. На берегах голубого Дуная она провела более пяти лет.
Ее командировка в Австрию диктовалась еще и следующими обстоятельствами: среди военнопленных, с которыми Марина работала во время войны, у нее осталось немало искренних друзей. Многие из них сразу же после окончания войны возвратились в Австрию. Перед разведчицей была поставлена задача разыскать наиболее перспективных людей и выяснить возможность использования их в интересах разведки.
В Вену прибыла элегантная молодая женщина, блестяще владевшая немецким языком. Стройная, симпатичная, невысокого роста, в строгом костюме и очень модной шляпке, Марина невольно привлекала к себе восхищенные взгляды мужчин. Скромное очарование молодой разведчицы являлось немаловажным фактором, который она умело использовала в интересах дела.
В Вене Марина познакомилась с другой знаменитой советской разведчицей – Зоей Ивановной Воскресенской-Рыбкиной, находившейся там в командировке. Познакомилась и подружилась на всю жизнь. Поскольку Марина впервые выехала в служебную командировку за рубеж, а Зоя Ивановна большую часть своей жизни провела за границей и являлась опытнейшей разведчицей, ее советы были весьма ценными и деловыми. Именно Зоя Ивановна убедила Марину в том, что она как женщина обладает некоторым преимуществом перед мужчинами с точки зрения ведения разведки, научила ее вести себя так, чтобы ни у кого не возникло даже мысли о том, что она имеет какое-то отношение к разведывательной службе.
Марина Ивановна часто вспоминала одно из своих первых и исключительно важных разведывательных заданий. Рядом с английскими казармами в австрийской столице жил наш агент. Его срочно нужно было предупредить об опасности. Времени оставалось в обрез, а впереди ночь. Город разделен на зоны оккупации, вскоре наступит комендантский час, в британскую зону без соответствующего пропуска не пробраться. Да и получить его – значит привлечь к себе внимание английской контрразведки. Резидент поручил Кириной предупредить агента. «Она пройдет», – уверенно сказал он своему заместителю.
Прикинувшись «романтической туристкой», Марина кромешной ночью шла по мосту через Дунай. Благополучно миновала американскую зону оккупации. Здесь было множество ночных баров, кабаре, публичных домов, в которых американские солдаты искали легких приключений. Однако никто из них не посмел приставать к элегантно одетой женщине. Только под утро она разыскала нужную улицу, дом и квартиру. Задание было успешно выполнено. И когда контрразведка противника попыталась арестовать нашего человека, оказалось, что его уже нет в городе.
Много таких опасных случаев было во время работы Марины Кириной в Вене. Однажды она должна была встретиться с агентом на одной из улиц в центре города. Разведчица заранее прибыла на место встречи, чтобы убедиться в его безопасности. Но, на беду, здесь временно обосновались «жрицы любви», которые кулаками пытались отстоять свои «законные права» на территорию. Выручил агент. Подъехав к месту встречи на своем автомобиле, он подобрал разведчицу и умчал ее в более безопасный район.
«По молодости ничего не страшно, – рассказывала Марина Ивановна. – Там, где появление мужчины вызвало бы подозрения, посылали меня. Шла я, повторяя про себя: раз надо, значит, сделаю любой ценой. Вернусь или нет – не важно, ведь это тоже война, здесь мой фронт». А иногда эта молодая, элегантная женщина преображалась в молочницу. Белый кружевной передник, эмалированный бидон, мерная кружка... Кто бы заподозрил в ней грозного «агента МГБ»? «Мильх, мильх!» – раздавался в каменных колодцах венских дворов звонкий голос Марины. Распахивались окна, и разведчицу приглашали в квартиры. Так она, например, выяснила, в каком именно доме и в какой квартире проживает дочь машинистки, работавшей в одном из западных посольств. А уж через машинистку выйти на то лицо, которым интересовалась разведка, было, как говорится, делом техники.
Но бесстрашная разведчица всегда оставалась обаятельной женщиной. Марина Ивановна любила музыку, прекрасно танцевала, хорошо пела. Она искала и находила друзей нашей страны, от которых затем поступала важная информация. «Плох тот разведчик, который не приобретает для своей страны новых друзей» – таким был ее девиз. И действительно, в Австрии, куда она затем вернется в начале 1960-х годов, у нее останется много верных и искренних друзей.
После завершения служебной командировки в Австрию Марина Ивановна некоторое время работала в центральном аппарате разведки, в ее немецком отделе, который возглавляла Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина. Под ее руководством Кирина приобрела дополнительный опыт решения практических разведывательных задач.
И вот новая командировка – на этот раз в Представительство КГБ СССР при МГБ ГДР. В Карлсхорсте, где располагалось представительство, Кирина проработала долгих шесть лет. Не раз оперативные дела приводили разведчицу в Западный Берлин, где она встречалась с ценной агентурой, которая по своему положению не имела возможности посещать столицу Германской Демократической Республики. Кирина принимала личное участие в мероприятиях по организации нелегальной разведки в ФРГ и через нее в других западных странах.
Один из руководителей советской внешней разведки генерал Павлов, хорошо знавший Марину Кирину, следующим образом оценил ее работу в ГДР: «Хорошее знание Германии, немецкой истории и культуры, приобретенное еще в институте, обогащенное в военное время общением с немецкими военнопленными, в том числе с Паулюсом, а затем в Австрии, помогало Марине Ивановне высококачественно проводить мероприятия по подготовке разведчиков и агентов, внедрявшихся за рубеж».
После возвращения из ГДР Марина Ивановна некоторое время вновь трудилась в центральном аппарате внешней разведки. В 1965 году ее направили в третью, исключительно сложную загранкомандировку, в которой разведчица проработала до 1971 года. Группа, в которую она входила, обеспечивала деятельность разведчиков-нелегалов в странах Западной Европы и США. По долгу службы Марине Ивановне довелось выезжать во многие европейские страны, выполнять ответственные задания разведки.
В 1972 году полковник Кирина вышла в отставку. Ее работа в органах государственной безопасности была отмечена высокими наградами. Среди них – ордена Красной Звезды и «Знак Почета», медали «За отвагу», «За боевые заслуги» и многие другие, нагрудный знак «Почетный сотрудник госбезопасности».
Фотография Марины Кириной занимает достойное место в экспозиции Зала истории внешней разведки, рассказывающей о деятельности ее нелегального подразделения.
Выйдя на заслуженный отдых, Мария Ивановна долгое время принимала непосредственное участие в подготовке молодых разведчиков-нелегалов, являлась активным членом региональной общественной организации «Ветераны внешней разведки».
В декабре 2002 года Мария Ивановна Кирина скончалась. 

(c)