надо меньше пить, а если и пить, то хорошо закусывать
- 03.10.08, 22:26
сходила на вечеринку
повеселилась хорошо
потеряла фот.(((((((((((((
новенький, еще до конца не объезженный(
сходила на вечеринку
повеселилась хорошо
потеряла фот.(((((((((((((
новенький, еще до конца не объезженный(
Все, кто любит афоризмы, наверняка знакомы с подборкой от «Пшекроем» "Мысли людей великих, средних и песика Фафика» Оказывается, такой пес действительно существовал!! Хозяином песика Фафика был Марьян Эйле, создатель и многолетний главный редактор польского журнала «Пшекрой», который руководил «Пшекроем» 23 года и добился того, что этот журнал стал эталоном юмора. Многие из афоризмов в «Пшекрое» были подписаны просто: «пес Фафик». А теперь - подборочка наиболее полюбившихся мне высказываний песика Фафика, которые можно успешно распостранить на нашу жизнь в целом:
Нет некрасивых собак, есть нелюбимые. Искусство жить состоит в том, чтобы на всякое „Рррр!“ уметь ответить вежливым „Гав!“ Я с удовольствием узнал, что мой хозяин произошел от обезьяны. Люди, как правило, достаточно интеллигентны. Недостает им только неумения говорить. Нос у тебя спереди, а хвост сзади. Почему? Потому, что раньше надо понюхать, а потом уже радоваться. Собака даже перед королем не станет по-другому махать хвостом. Не могу отучить моего хозяина лизать дамские руки. Улыбаться — это всегда немного показывать зубы. Hасколько же больше блох, чем собак! А если бы тебя дергали за хвост, ты бы не ворчал ? Hет таких малых блох, чтобы больно не укусили. Пахнуть колбасой, иметь колбасу, есть колбасу — три разные вещи. Собаки не краснеют: нет причин. Люди не от них происходят. Природа не наделила людей крыльями. Нам она по крайней мере дала хвосты. Кто не прыгает, не перепрыгнет. Если у тебя нет хвоста, виляй улыбкой. Конечно, я так же умен, как и мой хозяин, но ведь это еще не доказательство ума. Никогда не забывайте по вечерам выводить своего хозяина погулять. Собака! — восклицание, которое может быть и оскорблением и комплиментом. Все зависит от того, КТО воскликнул, КАКИМ ТОНОМ и, прежде всего, С КАКОЙ ЦЕЛЬЮ. Это неправда, что чужие блохи менее агрессивны, чем свои собственные. Никто не надеется, что на охоте все будут стрелять. Некоторым придется лаять. Мир не меняется, только что-то блохи становятся все более назойливыми. Люди думают, что мы любим кости, а мы любим мясо! Человек постоянно ходит на двух лапах, потому что все время вынужден служить. Собственного говоря, между вами и нами нет никакой разницы: все мы любим, чтобы нас гладили. Махни на все это хвостом! Купи себе собаку. Это единственный способ приобрести искреннюю любовь за деньги. (с) на сьогодні остання замітка, всім надобраніч, я з вами прощаюсь на два дні, два дні я не писатиму,надіюсь мої замітки вам сподобалися |
Стук. Стук его сердца. Удар за ударом. Все быстрее и быстрее… он уже не может посчитать скорость пульса.
Страх. Безудержный. Беспричинный. Ужас.
Белое, разрушенное здание. С черными дверями и окнами. Комнаты все в голубом кафеле. Везде лужи воды, крови и ужаса. Голые и разодранные люди ползают там. Такие как и он. Зараженные сумасшествием. Собственным ужасом.
Зеркало. Из-за края выглядывают две черные дыры. Два огромных глаза, полные безумия, они не видят, они не в себя. Страх настолько их исцарапал, что они уже не видят ничего, кроме слез. Бельма красные, и веки опухшие и фиалетово-черные от слез. Будто слезные каналы харкают кровью. А рот всегда изорван криком отчаяния и агонии, боли и чего-то еще. Будто ты мертв, но не можешь умереть. Ты открыл 10 круг ада. Отсутствие смерти.
Он мечется по комнате из белого кирпича. На каждом из них написано воплем и разлагающимися нервами « убейте! Убейте. Убейте…»
Он изодрал свое тело. Куски плоты свисают с него будто клочья одежды. Черные от гноя и крови кости ребер и бедренных костей зияют рисунком на белом, веннистом теле. Вокруг глаз нет век, и нет губ. Гортань горит адским пламенем от криков. Ногтей и подушечек пальцев нет.
Человек упал. Он давно готов умереть. Но умрет лишь тело. Его безумие останется с ним навсегда. Тело разложиться, истлеет и исчезнет. А его безграничное безумие будет биться об стены несуществующего уже здания, и рвать на куски реальность вокруг.
Человек бессмертен настолько, насколько бессмертно его безумие.
Посвящается Виктору.
(слушать под Дельфина «Сумерки»)
…Они были одним и тем же. Но еще не полностью сознавали это. Они были половинками одной и той же луны. Он – светлая. Она – темная. Но все перемешалось до такой степени, что они порой не знали, где начинается он, а где она. Они были похожи, и одновременно такие разные.
Но главное, они жили друг другом, они жили любовью.
… она была слишком любопытна. Это доводило ее неприятных и опасных исходов. Она любила много думать, размышлять о мире, вселенных и всего что в них было и не было. Особенно о тайнах жизни и смерти. Много раз она пыталась, искала смерть. Но смерть не обращала на нее внимание. И она решила взбунтоваться, и посмотреть ей прямо в глаза, а потом в наглую развернуться и уйти.
Он уже привык к ее сумасшедшим, безумным, иррациональным непонятным идеям. Он уже привык не бояться за нее. Он знал, что она придет обратно, придет ради него.
Но ее новая идея, ее желание … для него это было слишком. Он не мог… не мог ее убить собственными руками… ему было слишком больно нести ответственность за ее жизнь, полагаясь только на собственное ощущение ее тела, той мощной, но хрупкой силы, которая была слишком необходима ему – ощущения жизни в ее венах.
Она попросила его утопить ее в ванной. И как только он почувствует, что момент настал – тот краткий миг, когда человек мертв, но еще есть время вернуть его назад – он должен заново дать ей рождение ее жизни.
Он никогда не простит себе того слабого и беспомощного повиновения ее прихоти, ее эксперименту, который стоил ему его собственной жизни.
Это происходило днем. Ярким, безоблачным днем. Когда сама жизнь кричит во все горло о своем присутствии.
Ванна. Неслышный поток воды из крана. Медленно наполняясь, она становиться жертвенником. Жертвенником собственной слабости.
Она зашла. Зашла так же жизнерадостно как и всегда, но умиротворенно. В ее глазах светилась не то уверенность, не то отблеск той бездны, которую она уже видела. Она слышала ее зов. И он на этот раз был сильнее, чем желание остаться с ним. И просто жить. Нет. Она не может. Если она снова родиться, то это будет уже не ее жизнь. И он уже будет не ее. Это больно. Это ужасно. Спокойная отчаянность и невозвратность душит ее своим холодным и бесчувственным одиночеством. Но это должно произойти. Она должна стать кусочком той бездны. А он… НЕТ! Нет. Нет… замолчи! Важнее она. Он… лишь… часть тебя. И эту дыру от него заполнит она. Нет…
Она, не раздеваясь, погрузилась в воду. Ее ладонь прикоснулась к той грани воды, которая отделяет от нее жизнь – воздух. Он прикоснулся своей ладонью к ее. Она видела расплывчатый образ его лица через рябь на воде. Она всегда его любила. До ее рождения, и она любит его после своей смерти…
Он крепко прижал ее спиной к дну. Его рука не дрогнула. Но слезы бесшумно и тягостно начали капать на кафель. Он стоял на коленях и как-то отрешенно наблюдал, как бессильно двигаются ее зрачки под веками закрытых глаз. Как пузырьки воздуха - в каждом из них таилась та загадочная и такая дорогая ему сила – ее жизнь – поднимались вверх и их становилось все меньше и меньше…
Он страдал. Будто он был Прометеем, у которого раз за разом отрывали с силой куски, но не печени, а сердца, души, самой его сущности. Кто-то вырывал их и съедал, но новые так и не появлялись. И пустота все больше и сильнее его заполняла, вскоре она переполняла его самого, которого уже не существовало, он был пустотой.
Он считал пульс в висках. И тот отражался ему пронзительными криками. С каждым ударом все громче. Звук его падающих слез глушил его. Он даже не слышал, как бьется его сердце.
Он чувствовал закипающую ярость. От того, что он был слаб, бессилен, что он не мог ничего вернуть назад…
Он знал. Он чувствовал. Осязал, как с каждой его слезой, стуком его чужого и ненужного более сердца исчезает с каждой новой силой последние капли его любви. Нежной, заботливой, чистой и такой неизведанной, неземной.
Каждое воспоминание о ее вздохе было переполнено, утоплено в его любви и его ярости.
Вот!... да! Момент. Тот миг. Он знал, что он настал, и нельзя медлить.
Он аккуратно и с силой вытащил ее из воды. Бездыханную, недвижимую. Он знал, что в этом чужом теперь для него теле есть еще та хрупкая и держащаяся на бесконечно тонкой и мгновенной ниточке часть ее, часть его самого.
Вдох. Рывок руки. 1, 2, 3, 4… вдох. Рывок руки. 1,2,3,4… вдох. Рывок руки. 1,2,3,4… вдох. Рывок руки. 1,2,3,4… вдох. Рывок руки.1, 2, 3, 4… вдох. Рывок руки. 1,2,3,4… вдох. Рывок руки. 1,2,3,4… вдох. Рывок руки. 1,2,3,4… вдох. Рывок руки…
Неужели… неужели он в самый важный момент его смерти прогадал?... Неужели он слишком сильно утоп в его собственных переживаниях. И не услышал ее немого зова?...
…нет…нет. Нет! Судорожный вздох. Зародилась новая жизнь в старом сосуде. Она почти не дышала. Ее сердце почти не стучало. Но уже была здесь.
« я люблю тебя».
«но я не люблю тебя».
Ты так и не поняла, что моя любовь сильнее смерти. Но я любил и люблю ее… а ты не она. Ты просто тело. Ты кусочек той бездны. Прощай…
(слушать под Brian Tyler & Klaus Badelt – Meet John Constantine)
После конца всегда есть продолжение. Настолько серое и такое бессмысленное, что ты, стоя на балконе и медленно куря, вглядываясь в очертания и детали города, начинаешь ощущать мощные волны пустоты, которые сначала наполняют тебя, а потом сбывают с твоего пути навсегда.
Пустота постепенно уходит, ты начинаешь снова слышать звуки и видеть людей. Они назойливо пытаются помочь и вернуть тебя обратно, но дороги обратно нет. Ты уже не просто слышишь слово «смерть», ты ее ощущаешь. Она то гадко и склизко вливается в твои мысли, то до тошноты больно и ненавистно режет твое сознание. Ты понимаешь, что этого человека уже нет…
Потом вдруг также внезапно как приходит она, также внезапно тебя пронизывает стрела ярости. Такой дикой и слепой, что все, чем ты был, превращается в слово «ярость».
Она водит тебя по лабиринтам твоих воспоминаний и безумных кошмаров. Она душит тебя слезными криками с такой ненавистью, что ты готов разрушит все вокруг лишь только своей ненавистью. К смерти…
Неясные тени перекрывают тебе воздух. Ты уже не можешь не думать. Не думать о прошлом и о возможностях, о жизни и о таких родных и нужных крупицах убитых, умерших чувств, о том, что можно изменить и как. О смерти…
Ты ходишь по пустым комнатам счастья и покоя. Ты ищешь ответ. Не на вопрос «почему?» или «зачем?»,а на вопрос «как?». Как можно вернуть. Через что нужно пройти и как отыскать дорогу Туда.
В твоих глазах уже ничего не отражается. Твоя обитель это самый темный угол комнаты. Ты существо, которое уже не живет, но еще здесь, еще не исчезло. Ты просто не можешь найти дорогу. Пока…
Вскоре ты становишься таким же черным и безжалостным, безразличным, жестоким как твоя ненависть. Ты теряешься в бесконечности мыслей, бессонных ночей, прочитанных электронных страниц и книг, выпитых бутылок и криков.
Ты разваливаешься на куски, ты плачешь не водой а кровью, тебя уже почти нет. Тебе кажется, вот-вот и ты его словишь, осознаешь ответ. Но свет все ускользает от тебя. Даже приобретенная способность видеть тень тьмы, не помогает увидеть черный свет надежды среди яркого и сжигающего света реальности.
Ненависть тебя настолько разъела и сожрала, что ты забыл кто ты. И ты начинаешь понимать, что ты уже сам смерть. Ты астарот, что сжирает сам себя вновь и вновь. И с каждым куском плоти твоей сущности, с каждой каплей жизни, которую ты ощущаешь в пульсе, когда крепко, вонзаясь в самые глубины сознания, сжимаешь шею еще одной своей жертвы – самого себя, ты понимаешь всю безысходность, и ты видишь все 9 кругов ада, которые ты создал и сам же прошел. Ради чего? Ради мести? Кому? Чему? Смерти? Ты и есть смерть. И ты мстишь самому себя. И выйти из круга вечного саморазъедание, и саморазрушения ты уже никогда не сможешь. Ты – ад. И вечно гореть тебе в самом себе…
Диалог
(слушать под Clint Mansell & Kronos Quartet – Winter: Lux Aeterna)
На серебряной мерцающей глади зеркала видны ее глаза. Она сидит на стуле и смотрит на себя. А может в себя… сзади, зияющим черным ртом раскрыт коридор, у которого, кажется, нет конца. С кухни бьет лунный свет, нежно обволакивая все ее черты лица и изгибы тела, покрывая его искусными узорами тени и полумрачного света…
Она, обнаженная, притягивающее пахнущая чем-то хрупким и обретенным, но вновь потерянным, пахнущая полумраком, вином собственных воспоминаний и пьянящем запахом томного, еле слышного и нежного желания, пахнущая отчаянием. Она будто приготовилась для него, и нежно проводя таинственной спиралью розового бутона кремового цвета по изгибам своего изящного тела, еле тлеющего тем огнем, что был раньше.
Черные волосы ниспадают темными и замысловатыми завитками на спину и круглые линии груди, изящно обвивая шею и безразлично прикрывая половину левого глаза миндальной формы. Ее каре-оливкового цвета глаза во тьме кажутся неистово черными и такими глубоко таящими боль, которая волнами выходит из ее сердца и глухо ударяясь о скалу здравомыслия, тупо бьет в висках, в голове, в груди, ногах и руках, везде…
- Его больше нет.
- Его больше нет рядом с тобой, - поправило зеркало.
- Нет. Его больше нет, если он не рядом со мной.
- Чушь. Он же часть тебя, значит он в тебе, и будет всегда с тобой.
- Нет. Он сам убил свою часть во мне. Его больше нет во мне. И меня больше нет. Потому что его нет. Во мне. Тут. В сердце. Он все это маленькое время был так незабываем, таким последним, как предсмертный вздох перед вечным забвением, как последний луч заката перед длинной темной ночью, как последняя капля влаги, которой насыщаешься, полностью вкусив ее сладость и неповторимость, ощутив ту острую потребность в том, что вот-вот закончиться, и уж боле не вернется.
- В тебе проснулся поэт, - иронично бросило зеркало.
- Он играл на мне, как бог играет жизнью. Он знал, куда нужно дотронуться, чтоб заиграли именно эти ноты, он играл на мне музыку сфер. Он был больше, чем банальные жизнь и смерть, и меньше чем взгляд прохожего. Он был тем огромным куском неба, которым я дышала, он подарил мне мир, лишь показав отражение мира в его глазах. Он открыл меня и выпустил из меня мою свободу, дав ей лететь ввысь и в глубины его вселенной и моих миров. Он отдал мне все ключи от всех его дверей, но он ушел, забрав все это у меня вместе со мной собой, и я потеряла все ключи, а главное я потеряла ключ от самой себя.
- Пора вернуться домой…
- Я никогда туда не вернусь. Я забыла дорогу. Я ушла искать. Чтобы никогда не найти. Я потеряла, чтобы никогда вновь не обрести. От меня не осталось ничего, кроме моих воспоминаний и бесполезного тела.
- Родись заново. Родись заново, чтобы найти. И просто посмотреть в глаза. Ничего не спрашивая, не желая, не любя. И решить, а достоин ли он был твоей смерти…
- А ты знаешь, как он выглядел, когда он ворвался в меня босым в окровавленном пиджаке и с трубкой для аппарата для поддержания жизни?... молчишь. Он спасал своего ребенка. Но не смог. Ему не разрешили. Просто взяли и вышвырнули из палаты. Он сидел возле моей кровати и рассказывал о том, как он любит свою дочь, как им было хорошо вместе, как они поддерживали друг друга после смерти ее матери. Он рассказывал, как он пришел ее проведать, как рассказывал ей смешную историю, и тут она начала кашлять, захлебываться собственной кровью. Он видел, как его единственная надежда в жизни, единственный смысл умирал, как девочка мучалась, ее боль была осязаема для него… он судорожно плакал и хватал воздух ртом, рассказывая все это, на полу образовывалась светло розовая лужица и кафель становился ледяным, обжигающим ноги, из-за его слов, они били тупыми звуками по осознанию.
Не дав ничего сделать, его выдворили с ее палаты и не разрешали войти. Он сидел возле двери и слушал глухие, резкие звуки кашля и рубящие воздух приказы врача. Вскоре стало тихо, будто его закопали живьем. Врач вышел и спросил, хочет ли он посмотреть на тело ребенка, перед тем как его заберут в морг. Он вошел. Девочка лежала, неестественно раскинув руки и ноги по кровати в кроваво белой рубашке, глаза полуприкрыты и заляпаны кровью, рот скалился в боли агонии, руки сжаты в кулаки, в одной из них был сжат маленький кусочек бумаги, на котором был детским подчерком написано: «я люблю тебя, папа»…
А ты знаешь, как он иногда тихо плакал, засыпая у меня на плече, а, просыпаясь среди ночи, был так нежен и почти неосязаем, как дым сигарет, обволакивающий пальцы, когда укрывал меня или прикасался рукой, щекой, ресницами, губами ко мне…
А ты знаешь, каким он был ярким и взрывающимся, когда показывал что-то новое и невероятно, ошеломляюще красивое, когда носил меня на спине и скакал будто малолетний ребенок, когда дарил мне подарки, когда взрывал мою вселенную, и аккуратно, заботливо строил новую, но все ту же мою…
А ты знаешь, как он меня любил, будто каждый раз последний. Он боготворил меня и ткал свою любовь из нежных, безмолвных и отдающих легкую дрожь и невероятную силу ощущений его прикосновенный, и страстных, диких, вопящих, неистовых и отчаянных зовов его сердца, его взглядов, дыхания и чувств. Он любил чувственно и безмерно, он был полон огня и льда, он был жизнью и смертью, он был всем…
А ты знаешь, каким он был мне родным… я была им, а он мной. Он был…
Был…
И я была…
- Мы были. А он стал.
- И меня не стало…
|