Профиль

RichLux

RichLux

Украина, Киев

Рейтинг в разделе:

Последние статьи

Залізне весілля


Баба Зіна поставила каструлю на плиту. Поки дід впіймає півня, заріже, кров спустить дивись вже й вода закипить.

Всі думки про майбутній холодець вибив потужній вибух. Від вибуху захитались стіни, дошки на підлозі пішли хвилями, а баба Зіну рухнула на лавку.

-              От іроди! Ніяк не вгамуються, хай їм грець – вилаялась та промовила – Це ж зовсім близько бахнуло! Півник, мабуть, вже на димарі, як його тепер зловиш?

Вийшла на ганок. Заклякла. Двору більше не було. Від забору залишились лиш верії, та де ніде, чорніли зламані дошки. На місці сараю зяяла воронка від вибуху. Погріб провалився сам в себе, з ями тирчали арматурини зі шматтями бетону. Сонячні проміні не проникали через густий дим.

Дід Митрофан лежав на спині біля ганка. Зламана кісточка правої ноги були викривлена під прямим кутом. Груди справа здибились горбом, очі закотились, білки рясніли розірваними капілярами.

-      Митя, Митечко… да що ж це… Як жеж так? – баба Зіна підбігла до свого діда – Живий? Га? Живий, я тебе запитала? Живий, живий… Господи, твоя воля! Лікар. Потрібен лікар.

Подивилась навкруги. Починався перший листопадовий сніг. Він падав великими білими хлопавками змішуючись з курячим пір’ям.

-      Де, його взяти, лікаря того? Хіба в райцентрі. Далеко… - примовляла старенька та тягнула з-за хати здорові дощаті санки – пусте. Я тебе до солдатиків відтягну, а вони швиденько літаком до лікарні довезуть.

Поставила одну лижу на нижню сходинку, почала затягувати діда на санчата.

-      Чого, чого стогнеш? Чи мені легко? Я терплю, терпи і ти. От так. Так.

Затягнула, вклала. Прислухалась. Навкруги грохали вибухи, тріскотали постріли. Вирішила йти через город – там, наче, тихіше.

-      От я зараз тебе покатаю, старий! Ти тільки солому та дрова тут возив, а я от – смикнула, проте санчата навіть не ворухнулись. Сніг падав та відразу танув, перетворюючи все навкруги в брудну мішанку.

 Баба Зіна накинула вірьовку від санчат собі на плечі, перехопила руками. Запрігшись, стала тягнути всією вагою свого тіла. Санчата зіскочили зі сходинки, дід застогнав, баба Зіна рушила.

-      Змерз там старий? Мабуть, що ні. Ти завжди гарячий був! Катались з пагорба, мороз тріщить, а ми з тобою в сніг впали, ти під куфайку вже лізеш. Дурень старий. Це зараз старий. Тоді ніт, тоді просто дурень був. Руки без рукавиць, а обпікають.

Перетягнула через город, через польовий шлях. Виїхали на незасіяне поле. Санчата стали вгрузати в чорнозем, залишаючи глибокі канави. Ноги застрягали в грунті. Чоботи спадали. Дуже швидко баба Зіна знесилено впала біля санчат.

-      Все старий. Більше не зможу ні кроку. Що ти очі закотив? Кажу сили не залишилось ні краплі.

Дід Митрофан почав здригуватись від нестатку кисню. Дихав все тяжче, аж поки задушливий напад не вигнув тіло підковою.

-      От же ж. Ви тільки погляньте на нього! Розходився. Відпочила вже. Спробую, потягну скільки-нескільки.

Баба Зіна вже звично впряглась та почала рахувати кроки:

-      Р-р-раз, два… пітнадцять… ще два кроки і все… тридцять…

Коли дійшла до шістдесяти п’яти щось пригадала.

-      Ранком семеска, від внученьки, від Оленки, прийшла. Як там їй в Європі тій живеться? Тяжко, знамо. Вітаю пише, з залізним весіллям. Це нас з тобою старий, ага. Золота була, діамантова, а тепер залізна. От як! От я й вирішила холодця на свято приготувати. Будь він неладен.

Права нога провалилася в якусь дірку. Чи то нору, чи може ямку від снаряду. Коли витягнула ногу, чобіт залишився в землі. Діставати не стала. Зрозуміла, якщо присяде вже не підніметься. Йшла далі в одному чоботі.

-      П’ятсот шістнадцять… Що кажеш? А, нічого, хропиш. Ну-ну. Тут завжди перший був. Коли Нюрку рожала, навкруги бруд, сляковть, така як і зараз. Ти мене на підводі в райцентр повіз, коні грузнуть. Шкода скотини, але нічого не вдієш. Їхати треба. Поступила я тоді до пологового вже вночі. А ти заснув на підводі під вікнами. Хропів так, що всі три поверхи глаз цілу ніч не зімкнули.

Коли обходила бездонну воронку помітила, що здалеку мерехтить вогник.

-      Дванадцять тищ двісті сімдесят чотири… Он вже солдатики. Наші, а як інакше? Це коли вперше прийшли було не зрозуміло. А потім пояснили, що освободили они наш хутор от фашистской хунти. Ковалнки та Черненки ті виїхали. А ми зістались. Довелось, щоправда хлопцям військовим віддати хряка нашого. Ну вони молоді їм їсти треба. Нехай. Потім прийшли інші, і знову кажуть звільнили Трьохізбенку. Тоді Коткови з Гусейновими втекли. Залишись ми одні на весь хутір. Потім знов і знов звільняли. Хто крайній нас звільним – піди зрозумій. А коли всі хочуть нас так звільнити, які ж вони раді будуть коли ми самі до них явимось.

Єдиний чобіт зліз і тягнувся, зачепившись за халявою. Боса нога змерзла та в синцях майже не слухалась. Мозолі на руках в котре вже тріснули та гноїлись. Із пошматованих плечей бігла кров, збиралась в рукавах та капала.

Але баба Зіна нічого цього не помічала. Єдине, що її лякало це зупинитись. Здавалось, що буде йти поки рахує. І вона рахувала:

-      Дев’ятнадцять тищ дев’ятсот дев’яносто вісім …

-      Стій! Жодного руху! – почула старенька голос над головою

Звідки взялись ці дві фігури в військовій формі було не зрозуміло.

-      Що везеш?

-      Дід мій. Лікар нам потрібен.

Військовий підійшов до санчат. Склонився. Обшукав. Спробував намацати пульс на шиї. Глянув на свого напарника, потім на стареньку. Піджав губи та повів головою справа на ліво.

Баба Зіна зробила крок до свого діда. Рухнула так, наче в тілі не залишилось жодної цільної кістки:

-      Не відпущу одного! 

По зову ветра



Молнии вспыхивали с пулеметной скоростью. Мир вокруг менял освещение с резко желтого до пронизывающе бесцветного. Незатихающий рокот грома бил по барабанным перепонкам. Ветер рвал одежду и трепал волосы.

Ганна знала, что все так и должно быть. Старая мольфарка предупредила, что будет страшно, но если Ганна поборет страх и не сбежит, то все получится.

Ганна сощурившись смотрела на свихнувшуюся природу. Страха не было. Когда узнала, что не может иметь детей – тогда было страшно. Как жить? Старая мольфарка – был ее последний. Ганна знала, что не упустит его.

Порывы ветра стали резче и сильнее. Показалось, что волосы отрываются. Брезентовый плащ раздулся парусом и очередной поток, хлесткий как удар плетью оторвал ноги Ганны от земли. Пронес ее и швырнул оземь. Тут же все стихло, исчезло.

***

Сегодня природа была податливая. У Виктора лишь слегка появился румянец на щеках. Сочные стебли кукурузы с утра подпитанные дождиком, сейчас, в полуденный зной нежились под солнечными лучами отфильтрованными легкими облаками.

Виктор создавал благоприятную, почти лабораторную обстановку, для молодой кукурузы Агрофирмы «Ганновское» уже третий месяц. Поливал дождем, создавал облачную тень в жаркие часы, сдувал ветром насекомых.

 

Впервые он понял, что отличается от других в пятилетнем возрасте. Лежал на крыше погребка под утренним солнцем и листал взглядом журнал «Веселые картинки». Мама Ганна увидев это встревожилась.

- Витя, ты у меня самый лучший – сказала и запустила пальцы в его черные непослушные волосы - Ты особенный. Люди не любят таких. Забудь, выкинь из головы свой этот вот ветер! И никому, ты слышишь, никогда не признавайся. Обещаешь?

- Да, мама, не плачь. Не надо – закивал Витя, ничего не понимая.

Обещание удалось выполнить наполовину. Никому не сказал ничего, но из головы выбросить не получилось. Как тут забудешь если хамоватые старшеклассники любят курить под деревом с сухим суком, а в институте девчонки так и просят ветерка для своих колышущихся юбчонок?

 

Послышался шум приближающегося автомобиля. Виктор догадался, что это его друг-однокласник, а по совместительству главный агроном АФ «Ганновское». Евгений Владимирович, выкатился из водительской дверцы служебного «Renault Duster» и подбежал к Виктору. При всей своей коренастости, не смотря на квадратное пузо двигался быстро и легко, как и говорил:

- Блин, Витя-Витек ну как, скажи мне, будь добр как ты умудряешься находить в двадцать первом веке такие пятачки, что на все звонки оператор отвечает, что абонент-импотент?

- В смысле? Ну нет здесь связи, так что из того? – Виктор умышленно выбирал места вне зоны покрытия. Так легче «работалось»

- Блин, ты уже настоящий американец стал, такой же тупой?

- …

- Набираю, а женский голос отвечает, что ты не можешь! Что я должен думать? Ладно, забей. Шутка. Поймешь как-нибудь. Я чего тебя ищу-то. В рабочее между прочим, время. Сегодня Коляныч, ну Рыжий наш, на побывку приезжает. Встреча в шесть-нуль-нуль, на нашем месте, и чтоб без опозданий, а то знаем мы вас, американцев, блин!

 

Ну вот уже и американец. За двадцать лет скитаний Виктору много где побывать пришлось, многое перепробовать. Нигде не получалось задержаться. Везде был свой потолок, рамки. Тесно ему было. Последние два года жил и трудился в Америке. Работа трейдером на Уолл-стрит давала свободу. Здесь отсутствовали рамки и правила. Никого не интересовало как. Вопрос был только сколько? Сколько ты стоишь, бро?

Кроме хватки и смекалки требовался еще и капитал. С этим было сложно. Пришлось привлечь инвесторов. И все равно сумма на торговом счете была смешная. Выход был только один – найти «бомбу» - бумаги, контракты, фьючерсы которые всколыхнут мир. Поставить на никому не известную лошадку – рекордсменку еще на старте…

 

Когда Виктор подошел на поляну, между озером и березовым гаем, друзья уже были там. Обнялся с Колянычем, поручкался с Женей. Присел возле бутылки «Гетьмана» и нехитрой закуски – сало, хлеб, огурцы.

- Вот у тебя нюх, Витек! Мы только думали по-первой наливать, и ты тут как тут. Бежишь, аж волосы назад, блин – Женя был тамадой в любой компании.

Виктор вспомнил дешевую репродукцию «Охотники на привале» когда-то, висевшую возле кровати его матери. Оглянулся, увидел белый зад Женькиного Рено.

- Между первой и второй, ну вы в курсе! Как же хорошо сидим, блин, Витек, Коляныч разбросало нас. Да!

- Первая колком, вторая соколком, следующие пять как ласточки летят. Американец, ты закусывай давай, а то совсем там одичал. Смотри на нас Колянычем и учись, блин.

Виктор взял огурчик, разрезал вдоль. Уверенными штрихами нанес паутинку из ромбиков на каждой половинке. Щепотка соли, соединил половинки, потер. Раскрыл, полюбовался блестящими капельками. С аппетитом захрустел.

- Ооо, не совсем еще потерян, для общества человек! – Женя потянул руку ко второй половинке.

Виктор придержал тянущуюся руку, отдал Колянычу. Тот благодарно кивнул. Женя сделал обиженное лицо.

- Я вообще не пойму, сидел в своей Америке и тут вдруг раз, все бросил и торчишь сутками возле моей кукурузы. Это мое ноу-хау …

 

Впервые Виктор узнал о кукурузе от облысения, когда искал ту самую «лошадку», которая пронесет его в новую жизнь. Это IPO* прошло бы мимо него, как и тысячи других если б не название производителя «Ганновское». Задержался, изучил. Позвонил Женьке. Тот объяснил, что лабораторные исследования дали первый урожай. Задумка работает – волосы растут. Но на полях трудно достичь идеальных условий. Требуется масса финансов для ухода. Единственный вариант привлечения денег – продать будущие доходы.

Виктор закупил акций «на всю котлету», т.е. вложил все деньги. И даже те, которые взял у инвесторов для совсем других целей. Приехал, чтобы обеспечить поля лабораторными условиями. Два месяца ежедневной работы с силами природы уже прошло. Еще месяц и уборка урожая. Акции вырастут в цене, люди будут с волосами, Виктор будет с деньгами. С настоящими деньгами, расширяющими все рамки до космических размеров. В том, что кукуруза подарит лысым новые волосы, Виктор не сомневался. Агроном, Женька, был от бога…

 

- Вить, ну ты слышишь, комары, ха-ха – наигранный смех Жени вернул Виктора – у них там, артиллерия, пушки то-да-се, а мы им комары. Нате вам! Коляныч, ну ты сам себя послушай. Смешно же! Бросай, блин, бросай играть в войнушку возвращайся в реальность. Я тебя пристрою здесь. Вот скажи нафига тебе гибнуть за этих олигархов?

- При чем тут олигархи? – голос Коляныча спокойный и рассудительный – По-боку, олигархи, плевать на власть. Понимаешь там все держится на простых обычных парнях и девченках…

- Ну так…

- Не перебивай – раньше Виктор не замечал такой твердости и уверенности в голосе Коляныча – Вот ты говоришь, вернись в реальность. Для меня реальность там, понимаешь? Я до этого как бы и не жил. Я там чувствую, что я нужен, что я делаю что-то важное. Проснулся вроде как…

- Комары, пацаны, при чем тут комары? – Виктор понял, что краешком сознания зацепился за что-то, и оно зудело в нем.

- Ты все еще с ветром в голове, летаешь где-то. Говорю пришел к нам в часть ботаник. Реальный ботан. Такой весь неопрятный с огромными линзами в очках. Оказалось, самый настоящий профессор биологии и еще чего-то там. Говорит так мол и так изобрел я новое оружие. Комары разносящие инфекцию. Принимайте меня к себе – зададим им жару, стало быть. Ну мы поржали. Достал тогда из кармана маленькую колбочку, в ней комар. Кто смелый, говорит. Вызвался Серый – корректировщик наш. Ботан открыл колбу, прижал горловину к руке Серого. Комар напился крови, а Серый два дня с температурой провалялся.

- Совпадение, блин, бывают же такие совпадения.

- Возможно и совпадение, но мы поверили все как один!

- А даже если и не совпадение. Нужно проводить исследования, тесты там всякие. Кароч, че он к вам приперся, если нужно к начальству.

- Тут, ты прав. Но пойди к командирам, начнется – проверки, перепроверки, взятки, патенты, конвенции и прочая муть.

Виктор почувствовал зуд в горле, чтобы унять спросил:

- Так запускайте на вражеские позиции комаров, пусть разносят там эту чудо-инфекцию. Как докажешь вашу причастность?

- Никак. Но и комара лететь в заданном направление заставить пока тоже никак не получается. На что уж профессор голова, а и он здесь бессилен.

- Ты когда в часть возвращаешься? – зуд прошел, на щеках проступил румянец. – Я с тобой!

 

 IPO* - первичное размещение акций, и/или других ценных бумаг


Лодка


Крик чайки разбудил Зою. Отрыла глаза. Лежащий в другом конце лодки покойник прекратил ритмичное постукивание головой о борт. За ночь безжизненные мышцы утратили гибкость.

Согласившись вчера на ночное свидание в лодке, Зоя была уверенна, что Семен Самсоныч, не сможет ее удивить чем-то новым. Не то, чтобы она очень искушенная в любовных утехах, но рассчитывать на резвый галоп от жирного жеребца-астматика не приходилось. И все-же старик сумел произвести впечатление, когда с выкатившимися белками глаз и струйкой слюны умер у нее на груди.

Зоя села на банку, осмотрелась. Вокруг было море. Солнце еще не взошло, но уже мягко подсветило горизонт. Семен Самсоныч полулежал, навалившись спиной на борт, с вытянутыми ногами. За прошедшие несколько часов его скрючило так, что нос уперся в необъятное пузо. Больше ничего в лодке не было.

Где же весло? Когда ласки Самсоныча превратились в предсмертные судороги, Зоя попыталась сбросить его себя. Это оказалось непросто. Силы в руках не хватило. Пришлось подтянуть колени и с помощью ног сбросить с себя несостоявшегося любовника. Тогда-то и раздался легкий шлепок о воду. Получается весло уплыло.

С каким-то отчаявшимся безразличием Зоя сползла на дно лодки. Лодка мягко покачивалась, восходящее солнце заботливо поглаживало макушку. Сознание вытащило откуда-то из глубины забытую сцену.

 

…В квадратном зале бара-ресторана сидят четыре бритых молодых человека в кожаных куртках. Возле каждого на столе кроме рюмок и закусок стоят пухлые кожаные барсетки. Зоя, в то время студентка второго курса кулинарного техникума, заканчивает мыть пол. Ей повезло – ее взял уборщицей в свой ресторан Гурген Ашотович. Поэтому денег у мамы она не берет.

Когда выходила из зала услышала за спиной писк пейджера.

- Ан момент, ща приду. Позвонить надо – сказал один из посетителей.

Догнал Зою в коридоре, спросил:

- Эй красавица, где здесь телефон?

- Так вон-на – указала на висящий на стене аппарат.

Сама же пошла в подсобку. Поставила ведро, прислонила швабру. Сняла халат, хотела одеть платье, но почувствовала, как сзади кто-то положил руку на ее плече.

- Офигительный стриптиз устроила, я аж воспрял, в натуре.

Он бесцеремонно скинул с нее трусы, наклонил.

«Сколько раз говорила, Ашотовичу, что двери в подсобке не закрываются, а он, да что там у тебя брать-то, дарагая» - думала Зоя, в понукаемом ритме – «Ну да чего уж, не девочка, чай».

- На вот – застегнув ширинку, парень кинул на полку двадцатидолларовую купюру – купи себе нормальные трусы. Телка молодая, в натуре, а трусы как у бабки…

 

Что-то прокатилось по груди, Зоя очнулась. Солнце начало припекать и пот капал, собираясь на кончике носа. Вытерев пот локтем, прощупала слева сбоку трусы своего темно-синего купальника. Булавка от сглаза была на месте. Она никогда не выходила из дому без этой булавки. Это придало уверенности.

 

- А на пляже, ты куда ее? В трусы спрячешь? – смеялась Зинка, подруга Зои приглашая на работу горничной в Анталию.

Зинка - опытная гастарбайтерша, проработав прошлый сезон в отеле Asteria, этим летом взяла с собой Зою.

- Днем работаем, вечером тусим – убеждала Зинка – опять же питание халявное, это ж ол-инклюжив. Жить будем в одной комнате – так дешевле получится.

Обслуживали четвертый этаж. По 10 номеров каждой. Зинка обычно пару-тройку номеров не успевала, Зоя помогала - не трудно.

За жилье скидывались по две сотни евро. Платежами заведовала Зинка. Потом Зоя узнала, что за такую же комнату другие горничные в этом отеле платят всего полторы сотни. Зинке ничего не сказала – не жалко.

 

Зоя почувствовала, что ветер треплет ее распущенные каштановые волосы. Следовало бы собрать их в пучок. Да и намочить голову не помешало бы – солнце в зените. Но овладевшая апатия оказалась сильнее разумных доводов.

Только попыталась спрятать нос подмышку, когда ударил тяжелый пряно-гнилой запах. Подумала, откуда на море ветер, здесь же нет деревьев? А вслух пробормотала, скосившись на труп:

- Если честно, то ты и при жизни вонял!

 

Семен Самсоныч поселился в отеле вчера рано утром.

Зоя постучала – тихо, никто не отвечает. Открыла дверь своей картой. Приступила к уборке. На прикроватной тумбочке увидела флакончик с Виагрой. Сзади послышалось деликатное покашливание:

- Я не слышал, как вы вошли. Курил на балконе. Продолжайте, я посижу тихонечко в уголке.

От него исходил запах дорогого одеколона и табака. И еще чего-то. Только теперь, в лодке, поняла – то был запах старческого тела. Зоя не смотрела в его сторону, чувствовала, что старик жадно наблюдает за каждым ее движением.

- У нас, у стариков, жизнь как правило размеренная и даже монотонная. Зато мы умеем ценить яркие моменты. Спасибо медицине, благодаря ей таких моментов стало больше – он кивнул на таблетки Виагры.

Зоя пожала плечами, мне какое дело.

- Приглашаю сегодня вечером на прогулку в лодке. Поплаваем. Я захвачу шампанское, фрукты. Приходите. Я буду ждать. Это будет самый яркий момент для меня, за последние несколько лет.

Почему нет? – подумала Зоя.

 

Откуда прилетела чайка было неясно. Наверное, Зоя задремала. Птица сидела на борту возле тела Семена Самсоныча и склонив голову набок рассматривала седой клок торчащих из уха волосков.

- Привет, чайка – сказала Зоя.

Вернее она попыталась сказать, спекшиеся губы и пересохшее горло издали что-то хрипящее и клокочущее.

Чайка вдруг стрелой полетела в воду и через мгновенье уже показалась с рыбешкой в клюве. Проглотила и снова ринулась в воду. Но у самой воды из моря выскочила зубатая пасть, схватила птицу за ногу и утащила под воду.

- Прощай чайка – прохрипела Зоя.

Оказалось, что прощаться рано. Из воды выскочила пострадавшая птица. Учащенно замахала крыльями и полетела оставляя за собой след крови, льющейся из огрызка лапы.

Зоя попыталась привстать, чтобы посмотреть вслед отчаянной птице. Но одеревеневшие мышцы и обезвоженный организм не слушались.

Ну и ладно – подумала Зоя закрывая глаза.

Подрагивающими пальцами левой руки ощутила что-то тонкое. Булавка. Сумела расстегнуть ее одной рукой и всадить в бедро на всю длину. Боли не было. Но легкое покалывание, все же ощущалось. Зоя снова и снова вонзала иглу. Пока, наконец, нога не дернулась, выгнулся позвоночник, а из горла вырвался осипший голос:

- Хрен вам всем!

Уперлась спиной в борт и левой ногой ударила по окантовочной доске противоположного борта. Доска не шелохнулась, зато в затылок Зоя получила болезненный тычок. Боль раззадорила ее и она стала бить уже двумя ногами. Через несколько ударов доска отошла на миллиметры, а потом пружинисто задралась кверху удерживаемая лишь несколькими гвоздями.

Зоя без оторвала доску и стала грести ею. Направление определила по только что взошедшей луне. С берега было отлично видно, что луна всходит слева и движется направо. Стало быть, надо плыть так, чтобы лунный восход был справа.

Обнадеживало еще и то, что чайки далеко от берега не улетают. Значит плыть не далеко.

Внутренний голос начала нашептывать, что ориентация по луне – это не так просто. А что касается чаек, так это называется выдавать желаемое за действительное

- Заткнись! - крикнула Зоя и учащенно замахала импровизированным веслом.

Смешарики. Предыстория


Добра и здравия желаю, друг! Ты согласен быть моим другом? 

Дело в том, что я хочу тебе рассказать тебе секрет. Но секрет этот, особенный. Его можно рассказывать только друзьям.

Ну что, друзья? 

Тогда слушай! 

Помнишь сказку Колобок? Обидно было, когда его съела рыжая хитрунья, не правда ли? 
Секрет в том, что жив-здоров Колобок. Лиса попыталась, конечно, но не получилось. Колобок, когда котился по лесу и к нему прилипли камешки, листики, веточки. Вот одна из таких веточек и стала лисице поперек горла. Ей, чтобы спастись пришлось лечь на бугорок хвостом к верху, мордой вниз еще и рот пошире раскрыть. Так выкатившийся из ее брюха Колобок снес застрявшую веточку. 

Стало быть, та сказка о Колобке и не сказка была, а присказка. Сказка же впереди.

Выкатился, значит, Колобок из пасти лисицы и побежал дальше по лесу. Только теперь уже молча. Понял горемыка, что лучше быть скромным чем хвастливым, а осторожность лучше, чем бесшабашность. 

Ты как считаешь, это верно?

Котится – бежит, значит он по лесу, внимательно глядит по сторонам, прислушивается. Вдруг слышит где-то вдали раздаются удары топора.  Покатился Колобок на звуки и видит лесорубы лес валят.  Подбежал о к ним и говорит:

- Здравствуйте лесорубы. Возьмите меня к себе в бригаду. 

Подивились те на чудо дивное и отвечают:

- Что ж ты делать будешь в бригаде-то? Топор более тебя будет, а с пилой тебе и вовсе совладать.  
- Что ж мне делать? – отвечает Колобок – неужто я ни на что не пригоден?

Заблестели слезы на его ресницах, а самый старый дровосек, с большой по пояс бородой, отвечает:

- Погоди ты горевать. Там у речки, мельница есть. Котись-ка ты туда. Глядиш у Мельника, работенка сыщется подходящая. 

Так Колобок и поступил. Покатился, нашел Мельника и сразу, возьми мол, меня на работу. 
А Мельник был очень умным и рукастым. Прочитал много книг и любил изобретать всякое-разное. Он сам мельницу поставил, жернова наладил, водяное колесо приноровил. И мука у него была самая лучшая. 

Посмотрел внимательно на Колобка. Измерил его, посчитал, почертил.

Потом взял инструмент и сладил колобковозку. Специальное изобретение такое. Снизу оно было похоже на половину яичной скорлупы – эта часть одевалась как шапка, на Колобка. А сверху ровная прямоугольная площадка, на которую можно класть мешки с мукой.
 
Началась у колобка новая жизнь. С утра запрягался в колобковозку и до вечера возил мешки с мукой. Такая эта колобковозка удачная получилась, что Колобок ничуть не уставал, сколько бы мешков он за день не перетаскал. 

Мельник не мог нарадоваться такому помощнику, а Колобок был счастлив, потому чувствовал себя полезным и нужным. А когда работа в радость, то и результат получается отменный. Потому и мука у них стала еще мельче, еще белее прежнего.

Долго ли коротко они так жили-трудились себе и людям на радость, но стал Колобок грустить. Сначала вечерами печальные песни пел, потом работать стал медленнее, затем и вовсе не вышел на работу.

- Случилось с тобой что, Колобок? – спрашивает мельник
- Самотно мне, Мельник – отвечает Колобок. – Один-одиношенек я такой на белом свете. Вот бы мне невесту где сыскать. Возможно ли это?
-  Нет ничего невозможного! Все, что можно придумать – то и можно сделать! Невесту, говоришь? Будет тебе невеста! Нужно только все сделать правильно, а поможет нам в этом мой друг Пекарь.

Отобрали они самое лучшее зерно, измельчили его в муку самого высокого сорта. Отвезли пекарю.

- Друг, Пекарь – сказал мельник – только ты можешь помочь горю Колобка. Нужно испечь ему невесту. Сможешь?
- Давно я пеку хлеб – отвечал пекарь. – И знаю один чудный рецепт. Мне его отец рассказал, а ему его отец, а тому его. Мука должна быть самой лучшей и сделанной с любовью.
- Привезли мы такую муку – закричал Колобок. – Лучше ее в мире не сыскать, а уж с какой любовью сделана!
- Заносите ее в избу. Оставьте возле печки. Помогу я Колобку, нужно только дождаться полной луны. В первое полнолуние и приходите – будет Колобку невеста!

Три дня и две ночи Колобок наблюдал за дымом из печки пекаря. На третью ночь, когда в зените засветился круглый месяц, пекарь открыл окошко и выставил что-то круглое, укрытое рушником. 
Вся околица сбежалась посмотреть, что ж получилось. Когда пекарь снял рушник, все ахнули. Румяная, совершенно круглая и горячая булочка с родинкой - изюминкой, смотрела широко раскрытыми глазами и вдыхала свежий воздух во весь рот.

- Прошу любить и жаловать – воскликнул пекарь – красавица Гладкостан! Как тебе невеста, Колобок? Мила ли?
- Мила, пекарь, ох как мила. - Колобок быстро подкатился к булочке и сказал – Будь женою мне, Гладкостан. Ты мне очень люба, я так долго ждал тебя. 

И стали они жить-поживать, ну а сказочке конец, и кто слушал молодец… 

Хотелось бы услышать.

Но булочка ответила – Нет!

- Не выйду я за тебя замуж! – сказала она - Посмотри на меня – румяную красавицу, и себя – жеваного Колобка. Зачем мне жених, у которого все бока в мозолях от работы? Если кто и достоин меня так это месяц – вон он какой чистый и светлый.

Покатился Колобок домой не разбирая троп. Работать утром не вышел, а к вечеру и вовсе сказался больным. 
Обеспокоился Мельник, пригласил лучшего лекаря. Тот осмотрел больного и говорит:

- Неизвестная медицине хворь случилась. Неясно отчего поднялась температура и не спадает. Горяч, будто только из печи. Прикладывайте почаще капустный лист к бокам и надейтесь на чудо.

Оставим пока Колобка - пусть выздоравливает, а сами заглянем к Гладкостан. Как там живется свежеиспеченной булочке с изюмом?

***

Гладкостан, же все время торчит у зеркала – любуется собой, значит. А ночью глядит в небо – восхищается, идеально круглым Месяцем, пока не уснет.
 
И вот снится ей сон. 

Зима, вьюга, мороз. Гладкостан в заснеженном поле, справа от нее Месяц, слева Колобок.
 
- Согрей меня, Месяц – кричит Гладкостан и катится к нему. Но возле него совсем уж стужа лютая. Прям звенит мороз и искрится на стальном теле его.
 
А вокруг Колобка снег тает, и солнышко светит так ласково, что Колобок даже щурится. Из-под растаявшего снега появляются одуванчики, выстреливают своим мягким пухом. 

Проснулась Гладкостан. На дворе еще ночь. Поглядела на Месяц, а тот никакой и не круглый. Выщербленный бок, да и тучка, как грязная тряпка прицепилась.

То ли дело Колобок. Мечтательно подумала Гладкостан. Шрамы от когтей и зубов – это же мужественно. А мозоли натрудил потому, что характером тверд.
 
А она, что сорока, польстилась на блестящее, и не углядела истинного самородка. Сделал пекарь ее красивой, да лучше бы изюма поменьше, а ума побольше добавил. Но ничего! Еще не все утеряно. Подумала так Гладкостан и покатилась к дому Мельника, в поисках Колобка.

Вышел ей навстречу Мельник и говорит:

- Зачем ты здесь, Гладкостан? Больно худо Колобку, после твоих слов. 
- Повиниться хочу! Поняла, что ошибалась. Осенило меня нынче. Никто мне окромя Колобка не люб. А про месяц-то, я чепуху сказала. Отведи меня к Колобку.
- Нет – отвечал ей Мельник. – Сказано, болен. А ты опять что-то ляпнешь. Ему и похужеет. А тебе веры нет, у меня! 
- Не веришь? - чуть слышно прошептала Гладкостан но изюминки на щеках заходили вверх-вниз от решительности – бери меня на работу. Я буду все то делать, что делал Колобок!
- Не сможешь – ответил ей Мельник – Колобок таскал на колобковозке по несколько пудов муки. Где тебе с такой работенкой совладать?

Но Гладкостан была очень решительно настроена и убедила Мельника взять ее на место Колобка. В первый день она сумела отвести только пригоршню – другую муки. На второй осилила пуд и еще две щепотки. Каждый день трудилась до изнеможения. И на седьмой, когда бока зачерствели, покрылись трудовыми мозолями она уже возила муки не меньше, чем раньше Колобок. 

Поняла Гладкостан, что крепкие мозолистые бока, красивее чем дряблые и обвисшие от перины. И оттого работа совсем легкой ей показалось, она даже запела. Тащит на себе два пуда муки и поет. А надо сказать, что голос у нее был очень красив. 

- Вижу, что ты и впрямь изменилась – сказал Мельник - И Колобку стало сегодня получше. Пойдем, отведу я тебя к нему!

Очень беспокоилась Гладкостан, как на нее посмотрит Колобок. Вдруг ему жена нужна только румяная и пышная, а не уставшая с мозолистыми боками. Еще и мукой припорошена. 
Но будь, что будет, решила Гладкостан, а откладывать встречу никак не можется!

- Очень я обидела тебя тогда, Колобок – сказала Гладкостан подкатившись к лежащему в постели Колобку – Заболел ты из-за меня. Прости, а? 
- Так и вылечила меня ты! – вскрикнул Колобок – Как услыхал твои песни, сразу лучше мне сделалось. А на третьей песне, я вообще выздоровел! Так, что это ты меня прости. Пока я здесь отлеживался, ты всю-всю работу сделала. Я вот сейчас встану, а ты отдохни! 
- Нет – запротестовала Гладкостан – теперь мы все-все будем делать вместе. Вдвоем-то оно и быстрее, и веселее… ну это конечно, если ты еще не передумал меня в жены брать!

Колобок дарма, что круглый к потолку взмыл как стрела и стало понятно: не передумал!

Вот теперь то уж и сказочке конец, кто слушал молодец!

А Колобок с Гладкостан стали жить-поживать и первенца Смешарика ожидать.

Колобок на новый лад


- Ну что, Круглов, готовимся к выписке. Завтра попрошу уже освободить палату – доктор с интересной фамилией Бабушкин, поправил очки – Даа, а каким вы к нам попали! Пришлось, буквально собирать по крохам. Кости поломаны, внутренности отбиты. А поди ж ты выкарабкался

Лежащий на больничной койке, Круглов, а для корешей просто «Лысый» из-за своего абсолютно голого черепа, поблагодарил: 
- Спасибо, док! 

О том, что выпишется он самостоятельно уже ночью, Лысый говорить не стал. Попал он к лепилам пол-года назад из-за зарубы с Седым. Конфликт пророс на почве раздела сфер влияния в ИТК № 6 при котором, собственно, и находилась эта больничка. 
Седой тогда планировал поднять бузу в колонии и тем самым укрепить свой пошатнувшийся авторитет. Но Лысый не поддержал. Не было резона, пока нынешний начальник колонии, не свалит на пенсию. Бузить стоило при новом, а старый служака замнет все. Еще и шмонать будет с пристрастием все камеры, оставшиеся до пенсии пол-года, ежедневно. Седой вроде бы согласился на сходняке с такими доводами. Но ночью подослал к Лысому мокрушников. Уцелел чудом. Лепилы всю ночь ворожили над бездыханным телом Лысого, но сумели-таки спасти. Спасибо, конечно, но возвращаться в камеру никак нельзя. Теперь, то уж Седой исполнит задуманное. 
Конечно есть на зоне и у него, Лысого, кореша. Но объявлять открытую войну Седому еще рано. Нужно окрепнуть. Кореша то эти и подкинули ему напильник с кусачками. Каждую ночь Лысый по миллиметру подпиливал решетку и планировал свой побег по пунктам. 

После звонка отбоя Лысый полежал полтора часа и приступил к реализации своего плана. Нужно было успеть на последнюю маршрутку. Да, вот такой элементарный момент в плане – маршрутка. Остановка была конечная, водитель отъезжал от ворот ИТКовской больницы в одиночестве. 
 
Палата – это не камера, но решетка на окне имелась. Правда арматурины были только вертикальные. Центральные две были подпилены ранее. Надрезы заткнуты жвачкой с активированным углем.
 
Лысый скрутил жгутом простынь. Опоясал ее одну центральную арматурину. Продел за соседнюю. Используя получившийся рычаг отогнул подпиленную железку влево. Соседнюю – вправо. Устал. Позволил себе девять медленный вдохов-выдохов. 
Взобрался на окно и по той же простыни спустился, спрыгнул. Благо, второй этаж. Пробежал к мусорным бакам возле забора. Взобрался на бак. Дотянулся до колючки, на кромке забора – перекусил кусачками. Подтянулся, перекинул ноги через забор. Руки соскользнули, и он рухнул на тротуар. 
Сидя на корточках с закрытыми глазами, спиной к забору попытался восстановить дыхание. 

- Медленно, чтобы я видел руки, ложимся мордой вниз – раздалось над головой. Лысый, не открывая глаз, продолжал глубоко дышать, вроде как не услышал. 
- Я сказал мордой в пол, гнида! Ну! – голос стал ближе. Видимо говоривший склонился. 
Лысый распрямившейся пружиной взмыл головой на голос. Попал. Что-то, по видимому, нос говорившего хрустнул и чавкнул, а по лбу беглеца потекла теплая кровь. Лысый поймал падающее тело. Оттащил от фонаря. Это был парень лет двадцати, с большими ушами и чистыми погонами. Видимо, срочник. Жив, но без сознания. 

Лысый сноровисто стянул с него форму, переоделся, прицепил кобуру. К остановке подбежал в последний момент.
 - Шеф, стой! До города надо. Увольнительную долго не подписывал полкан, но в конце-концов подписал! Фух, успел! 
Водитель осмотрел небритого, в форме с чужого плеча солдата, хмыкнул. Залезай! 

За окном светлые пятна сменялись сплошной черной полосой. В салоне работало радио на волне «ШансонФМ». Лысый прикрыл глаза. Смысл происходящего с трудом пробивался к засыпающему сознанию. 
- Внимание… побег…. возможно в форме… опасен… сообщите… не пытайтесь самостоятельно… 

Лысый вскинул голову – солдат прочунял, видать таки. 
- Трубочку положь! Тебе ж объяснили: опасен, не дергайтесь, а ты?  - Пистолет уперся в шею водителя. - Останавливай колымагу! Включи аварийку. Портмоне, права, телефон – все сюда. – Лысый сунул деньги в карман, посмотрел в документы. – Итак, Сергей Бирюков, отец двоих детей...
Водитель хотел что-то сказать, Лысый остановил его взмахом пистолета. 
- Не хнычь, Серый! Довезешь меня до гостиницы «Уютная», отпущу. Слово. А где живешь, и с кем я теперь знаю. В гости хожу без приглашения, но с волыной. Не дури

Возле гостиницы Лысый подмигнул на прощание водителю и бодро направился к заднему двору. Открыл незапертую дверь черного входа. Взглянул на ожившую камеру видеонаблюдения. Поднялся на второй этаж, остановился возле массивной дубовой двери. Отворил, переступил порог. 

- А, Круглов! Проходи дорогой. – раздался низкий с хрипотцой голос. 
 Глаза, понемногу привыкшие к полумраку, разглядели в центре комнаты торшер с красным абажуром. Под ним стояло массивное кресло, с огромным мужчиной. В одной руке дымилась сигара, в другой лежала открытая книга. Книга была в твердом переплете, но в ладони сидящего выглядела как карманный блокнот. 
- Смотрю Михалыч, ты не меняешь свои привычки. Целую ночь можешь бухать – Лысый кивнул на початую бутылку грузинского коньяка – и читать. Глаза не устают? 
 - Я, дорогой, уже давно не читаю глазами. Я чувствую написанное. Это как на картину смотреть. Ты ее или чувствуешь, или нет. Если нет – отложи, не для тебя. Может потом поймешь, а может нет. Кто знает? - Михалыч сделал глубокую затяжку, медленно выдохнул ароматный дым. Продолжил:
 - Тебя ищут, Круглов. И ты не очень красиво поступил, когда пришел сюда. Не перебивай – указал сигарой на Лысого – я знаю, что обязан тебе. Помню, что, когда у меня были сложности именно ты осадил зарвавшихся беспредельщиков. Долг платежом красен – это да! Вот ключ от стотринадцатого номера. Утром тебя здесь быть уже не должно. В шесть часов ни минутой позже надо уйти.
 - Спасибо Михалыч. Это все, что мне нужно. Хотя нет. Еще две маленькие просьбы
 - Ну, да. Три желания – это классика – ухмыльнулся Михалыч! 
- Первое сотри со своих камер мою вывеску. А еще, пришли ко мне в номер кого-то из своих девочек. Ну ты знаешь мой вкус! 
 - Ха-ха – Михалыч даже вытер слезу – узнаю Лысого-Круглова. Сделаю. Есть у меня Алечка – то, что нужно. Увидишь – оценишь! 

Алечка, действительно была то, что нужно. В этом Лысый убедился, завязывая набедренную повязку из полотенца. Когда она вошла он не слышал – был в душе. Рыжие, слегка вьющиеся волосы до плеч и миндалевидный разрез глаз, которые расширились в первую секунду от количества шрамов на теле Лысого. Но уже в следующее мгновение она погасила искры взмахом наращенных ресниц. 

- Я, Аля, Алевтина
- Привет Аля. Возьми там в мини-баре чего-нибудь. И мне сделай виски со льдом, пожалуйста
- Вижу, ты не хочешь называть себя. Но, раз Михалыч лично позвонил мне, стало быть не фраер
Алевтина обернулась к Лысому с лукавой улыбкой и напитками в руках. 
- У меня несколько имен – Лысый принял стакан – кто я сегодня, еще и сам не решил

  Сделал глоток, поблудил взглядом по фигуре. 
- Ой, щекотно – засмеялась Алевтина – ты умеешь щекотать взглядом. Давай за твои серые глаза!

Чокнулись. О том, что с алкоголем после длительной завязки надо бы поаккуратнее, Лысый подумал, когда Аля потеряла четкие очертания. Роняя голову, понял, что пропал, когда услышал потерявший звонкость голос: 
- Да, это он. В отрубе. Спекся. Возьмете тепленьким.

Исповедь.



Когда три года назад не стало мамы первое, что возникло в голове, это «как теперь папа один?». Потом уже пришло ощущение, будто из меня вынули внутренний орган. Не особенно и важный, пока о нем не думаешь. А когда вспомнишь, то хоть на стены лезь.

Тогда-то я и взял себе за правило каждые выходные проводить у отца. Жил он в деревне Лучицы Гомельской области. Прожил здесь всю жизнь. В военные годы партизанил, а после войны трудился лесником. Потом пенсия. Упрашивать переехать бесполезно. 

Вот и приезжали мы к нему погостить на выходные. Мы – это я и мой восьмилетний сын Егор. Жена Катюха, изредка может составить нам компанию.

Больше всего времени папа проводил на террасе в плетенном кресле наблюдая за огнями на нефтяных вышках. Соседи говорили, что Степан Гаврилыч, может дни напролет смотреть как трепещет пламя.
Вот и в то туманное субботнее утро мы с Егоркой застали его на террасе.
 
- Дед, смотри что у меня – Егор с гордостью размахивал фигуркой Человека-Паука. 

Тогда, в 90-е, каждый провинциальный мальчишка, которому посчастливилось стать обладателем подобного «раритета» автоматически переходил в разряд везунчиков. 

- Кто это у тебя такой пестрый –то?
- Ну ты чего дед! Это ж человек-паук. Мне крестный, дядя Коля, из Турции привез.

Мой кум - Николай, возил тогда из Турции спортивные костюмы. А иногда радовал своего крестника дефицитными капиталистическими «ценностями».

- Не пойму чего-то я. Человек или паук? Если паук – я его ща тапком. Ну а коль человек – тогда ладно…
- Человек, конечно, но не простой, а знаешь какой? Он такой, что всех плохих побеждает! В общем супер-герой!

Тут ликбез на тему современных тенденций прервал детский голос с улицы:
- Егор, айда с нами на рыбалку!

Я перехватил азартный взгляд сына, махнул рукой – беги.

Я начал доставать из сумки угощения от Катюхи, а отец снова уставился на огонь. Несмотря на одиночество, нашим приезды его не сильно-то и радовали. Во всяком случае в его поведении ничего не говорило, о том, что он рад. Неделя прошла или две-три, а он встречал нас так вроде прошло не больше получаса. Будто в магазин за продуктами прогулялись.

- Как самочувствие? – спросил я, заметив, что он залез рукой в отворот рубашки. – Как сердце?
- А что ему, сердцу-то. Насос он и есть насос. Качает.
- Что там у тебя? - я кивнул на сжимающий что-то кулак.
- Да, вот – кулак разжался, показывая деревянной грубо вырезанный из дерева крестик.
- Откуда? Ты ж и верующим не был…
- Друг подарил. Давно. А я и не поблагодарил. Но скоро и поблагодарю и прощения попрошу. 
- Кто этот друг?  У тебя вроде как нет друзей.
- Умер он. Нет. Погиб. Герой он был. Настоящий, как там Егорка сказал?
- Супер-герой.
- Во-во. Никто уже его и не помнит кроме меня. Никогда не рассказывал о нем. А сейчас расскажу. И тебе надо о нем знать обязательно!

Отец рассказал тогда свою историю, которая больше походила на исповедь. Как оказалось, на следующее утро, это был последний рассказ Степана Гавриловича.

- Родился я здесь же в Лучицах в 1921 году. Во всяком случае так в документе. А как на самом деле, кто ж знает. А через два двора в том же годе родился еще один ребенок – Ваня. Я рос крепышом, а Ванек был болезненным. Я высокий, стройный, а он низкорослый и сутулый весь. Но дружили мы крепко. Он придумывал развлечение, а я радостно участвовал. 

В общем росли мы как братья. Вместе по ягоды, грибы, на рыбалку. А когда стали мы ужо женихами приехала в нашу деревню дивчина одна. Звали Марыся. Вот тут-то мы уж и рассорились из-за нее.
 
Но куда он был против моего. Я тогда видный хлопец был. А Иван… ну в общем неказист. Но умный. Он тогда все-все книжки, которые у кого находил брал почитать, а после мне рассказывал про все.
 
И еще.

Он по-настоящему любил Марысю. 
А я? Наверное, то была не любовь. Но поступиться Ивану не схотел. Уж больно ладная дивчина была.

Уже через год поженились мы с Марысей. Дети пошли. Жили, в общем, хорошо, а тут война…

Когда немец пришел в нашу деревню, собрали всех возле церкви и главный ихний спросил есть ли среди нас бандиты – так они называли партизан, или те, кто помогает им. Услыхал, что нет и отпустил по домам. 

А на утро стали всех из хат вытаскивать. Кто сопротивлялся – стреляли. Загнали всю деревню в церковь. А когда стали керосином стены обливать тогда все поняли, что сожгут нас заживо. Стояли мы так, что рядом со мной Марыся, на руках шестимесячная наша новорожденная дочка, справа годовалый сын жмется к ней, а слева другой – тому 3 года было. Он галоши одел и повторяет без умолку:
- Я не боюсь, я не боюсь, я не боюсь…

А Марыся, что ж там у нее в голове и в душе было, говорит ему:
- Зачем ты Марик резину нацепил? Долго ножки гореть будут в резине-то.

Стоим мы значит, а тут полицай говорит, кто из мужчин один, у кого нет семьи и хочет послужить великой Германии пусть выходит.

Слышу меня кто-то в спину толкает – повернулся, а то Иван. Приобнял моих деток и Марысю, а мне кивает головой. Значит придумал, что вроде как я одинокий, а он с ними. Поменял наши судьбы значит. Когда я замялся, он что-то сунул мне в руку и толкнул так, что пришлось сделать шаг. А после первого шага ноги меня вынесли с той церкви…

Отец замолк и пристально посмотрел на меня. Очевидно ожидая моей реакции. Но реакции не было. Мне впервые пришлось слушать от отца что-то подобное. А того, что оставивший свою семью в огне и сидящий, вот здесь в кресле, это один и тот же человек я не понял даже.

… Стоим мы – ЭсЭсовцы, полицаи и предатели вроде меня, - смотрим как горит церковь с набитыми в ней людьми. В той церкви были окошки на высоте метров два от пола. И стали из тех окон люди вылетать, ключами как журавли. Вот только никто не улетел далеко – фрицы стреляли и на землю падали уже мертвые. Да и полицаи ходили добивали выживших.

Той же ночью сбежал я в лес к партизанам. При каждой возможности я первым рвался в бой. Искал уже тогда смерти – понял, что зря остался жить. Но видно крестик этот, что Иван сунул мне в церкви, оберегал меня. Даже ранен за все время ни разу не был…

- А мама? Ну как ты с мамой то познакомился – спросил я, чтобы что-то сказать.

- Это уже после войны было. Я работал лесником, слышу «Ау-ау» - заблудился кто-то. Я пошел на крик – женщина оказалось аж из соседнего поселка Брады. Куда ее на ночь глядя? Взял к себе домой. Разговорились. Оказалось, она тоже потеряла семью в войну. Вот так и сошлись мы. Потом появился ты. Знаю, что хорошего отца из меня не получилось. Да и деда для Егорки тоже. Ты уж люби его за нас двоих.

- Брось, пап! – рассказанная история, пронеслась передо мной. Но чего-то не хватало, для полноты картины. – И все-таки почему Иван поступил так?

- Вот уж 50 лет как думаю о том. Они ж почему уничтожали всех? Хотели истребить не просто отдельных людей, а целый народ. Нацию извести хотели. Чтобы народ продолжал быть нужны, знамо, дети. А Ваня видел своих детей только с Марысей. Поэтому он выпихнул к жизни меня, а не себя. Догадывался, что у меня еще могут быть дети. 
Наверное, он таким образом решил нарушить планы антихриста. По-моему, у него получилось, а ты как считаешь, сын?

Комок в горле, помешал что-то ответить, поэтому я неопределенно пожал плечами. 
То был единственный случай, когда отец сказал мне «сын».

Пасхальное


Николай Николаевич Стронин, или просто Коляныч, вышел из номера гостиницы, когда «Страсти Христовы» прервали на очередной блок рекламы. Телевизор Николай оставил работать. Не для того он отдал такие бабки, за «Люкс» в этом Гранд-Отеле, чтобы экономить электроэнергию. Прошел на лестницу игнорируя лифт. Отель был лучшим в Ницце, а лифт на несколько квадратов превышал площадь камеры в штрафном изоляторе Бутырской тюрьмы, где Коляныч провел в лихие 90-е две недельки. Но после того случая, он избегал замкнутого простанства.

На лестнице между третьим и вторым этажами ему на встречу поднимались два молодых человека.

- Es ist ein freudiger Abend, nicht wahr? – обратился один к Николаю

- ja,ja Herr. – ответил Стронин делая ударение на последнем слове.

- Радуйтесь, что Пасха не совпала с 9м мая – добавил он по-русски, показывая свои стальные фиксы, в устрашающей улыбке.

На выходе из отеля задержался возле швейцара. Сделал вид, что ищет в карманах деньги. Не нашел, развел руками. Пробормотал:

- Хрен тебе, а не чаевые, буржуй.

Ступая по брусчатке, Николай Николаевич, попытался разобраться в себе. Отчего вдруг, впервые за пятьдесят пять лет, его потянуло в церковь на Пасху. Нет он конечно уважал этот праздник, как и другие порядочные пацаны. И в тюрьме каждый год длился от Пасхи до Пасхи. 

Впаял ему тогда, в конце 90х, судья по беспределу семерик. Не то, чтобы Коляныч совсем не при делах был.  Участвовал, конечно, в том грабеже. Но роль его была мизерная. Они тогда сперли железнодорожный состав со спиртом. В деле участвовали более пяти десятков человек. На нары угодил лишь он один. Потому что перевел стрелки на пути. Его то и на дело подписали потому что работал обходчиком железнодорожных путей, и знал, что и как нужно сделать, чтобы поезд исчез на пару дней. В том, бардаке, который творился тогда, власти про состав вспомнили только на третий день. Еще два дня ушло на поиски. Нашли состав с пустыми цистернами. Прокурор шил диверсию, но благодаря наличию этих самых цистерн, доказать удалось лишь участие в грабеже.

Откинулся в 2004м, отрубив весь срок от звонка до звонка. Была возможность выйти по условно-досрочному в 2002м, но это было бы западло. 

За какие-то семь лет мир сильно изменился. Все стало с ног на голову. Его бывшие подельники, стали уважаемыми бизнесменами. Дела решались не на стрелках с волынами и битами, а в кабинетах с юристами и секретаршах. За то, что Коляныч никого не сдал его отблагодарили небольшим бизнесом – кафешка в цокольном этаже жилой многоэтажки. 

- Уроды неблагодарные – пробормотал Коляныч, обходя стайку молодежи с пивом в руках.

- Happy holidays. Come to us!

- Буржуи драные! – сказал и по арестантской привычке сплюнул сквозь зубы.

Кафешка! Какая-то сраная кафешка, за 7 лет его жизни! Он тогда поблагодарил, вроде как от души. Но для себя решил, что нафиг такая братва. Жлобье! Надеяться можно только на себя. Кафешка сама по себе приносит копейки. Но не для Бутырского выпускника. 

Коляныч наладил поставку контрафактного алкоголя, договорился с наркодилером о возможности толкать дурь на его, Коляныча, территории за нормальный процент. И уже через полтора года открыл еще одно кафе. Потом еще. И еще.

В 2009 Коляныч уже стал Николаем Николаевичем Строниным - владельцем сети ресторанов «StrongTaste». Отказался от контрафактного спиртного, заплатил прощальную неустойку толкателям герыча. Сменил джинсы на костюм. Вывел татуировки. А приносящие удачу зубные коронки оставил. Стоило партнерам заартачиться, как он сверкнет своими стальными фиксами – и переговоры переходят в нужное русло.

Казалось бы, живи и радуйся, как эти улыбающиеся придурки, что ломятся в церковь. Им все пох! Хлопнули в 2008м, финансовый пузырь и скалятся себе дальше, пока другие страдают. Это из-за них тогда пришлось прикрыть половину ресторанов. А вторая половина стала работать почти в убыток. 

Вот тогда-то и пришел на выручку его бухгалтер – Лешик. Лешика после зоны, которую тот топтал за финансовые махинации, никто не хотел брать к себе. Коляныч же рассмотрел в парнишке талант. А зона – дело житейское. 

- Гляжу, Николай Николаич, совсем туго. Да? – спросил Леха, неуверенно войдя в кабинет.

- Тебе то что? Ты свои бабки получаешь? Так и не люби мне мозг!

- Тема есть. Леха добро помнит. Слушайте!

И он рассказал, что сейчас действует программа по поддержке фермеров. Это государственная инициатива в рамках борьбы с кризисом. Расчетная прибыль на уровне 10-15% годовых. Но есть одна схема, по которой прибыль вырастает в десятки раз. 

- Схему эту, почти двести лет назад описал Николай Гоголь – сказал Лешик – в романе «Мертвые души».

- Стремно как-то звучит – поморщился Коляныч.

- Заключается вот в чем – не обратил на реплику внимания Лешик – Есть у меня знакомый хакер, который из общегосударственного реестра выберет пару сотен покойных землевладельцев. Затем заключаем с ними фиктивные договора ренты. И просим начинающего фермера Стронина Н.Н. включить в ту программу.

- Сложно вроде. Да и какие там деньги? На вискарь, разве.

- Документы беру на себя. С вас финансы и связи. Мертвым платить ренту не надо, значит эти бабки наши – раз! Полученную государственную дотацию в оборот не вкладываем –– два! И третье – ту землю уже кто-то обрабатывает, потому что заключил ренту с наследниками. Тут появляемся мы и размахиваем договорами якобы подписанными, еще раньше. Мол, покойный подписал – земля наша, но мы такие добрые и согласны довольствоваться лишь процентом от прибыли.

- Гоголь, говоришь эту схему соорудил? Николай, значит тезка, да? Толково, только на хрен он всем растрепался?

Четыре года схема работала безупречно. Кроме того, «StrongTaste» постепенно оживал после кризисных потрясений. И тут звонок. Свой человек позвонил, и предупредил, что на завтра запланирована фискальная проверка корпорации Стронина. Утром он уже был в Ницце.

- Христос Воскресе – крикнула девчушка вошедшему в церковь, Николаю!

- Воистину Воскресе – ответил он пытаясь вспомнить, где раньше ее видел. 

Вспомнил. Это ж его одноклассница Верка. Но как? Им тогда было лет по двенадцать. Сейчас же ему пятьдесят пять. А ей? Бред. 

- Рада здесь встретить соотечественника – сказала женщина, держащая за руку девчонку. – Мы, русские, как-то выделяемся здесь. Даже, Юля распознала у вас земляка. Я Вера Ивановна, а Юля моя дочь.

Подумал: «Представляю как ты заработала на Ниццу». Выдавил улыбку и склонил голову, когда священник начал кадить храм.

Idea-book


О! Какие люди. Говорят, при встрече принято здравствоваться, но не в этом раз. Фигушки! И не надо брезгливо кривить губы, фу мол, какая грубость. Знаю, ты можешь и не так выразиться, если надо! А знаешь, надо! Иногда очень даже надо.

Не хочешь дальше читать этот бред? Не читай. Осиль только еще один абзац, про Св.Короля.

Ведь ты хочешь сменить, свой статус. Точнее сократить, с «начинающий писатель» до просто «писатель». А, Св.Король говорит, что читать нужно много. И плохие тексты также надо читать. Хотя бы для того, чтобы отличать плохую писанину от хорошей.

Вижу, что решил не расставаться. Жаль, конечно, что я пока не оправдываю твоих надежд. Понимаю, когда брал в руки, ожидал увидеть навороченный планшет. А тут всего лишь книжка. Электронная, правда, но без единого текста. Так давай заполним эту пустоту?

Чтобы что-то написать, нужно что-то писать! Как тебе мудрость?

А если добавить слово «постоянно»? Нужно постоянно что-то писать! Так получше, да?

Так давай, прям сейчас и начнем. Прям в этом кафе. Пока нет твоего собутыльника - программиста. Правда, он уже здесь, но застрял в туалете. Хреново ему после вчерашней вашей попойки!

Покрути головой, вроде как в поисках кому принадлежит этот e-book. Кого видишь?

Бородатый пенсионер-забулдыга, в клетчатом кепи. Через столик от него подвыпивший парень, с лишними килограммами. За столиком, возле стойки, беседуют двое мужчин средних лет. Один высокий, сутулый. Второй худощавый, лысый.

А теперь давай «увидим» их. Забулдыга – профессор, преподает литературу. Как и многие высокообразованные люди, он не беспокоится о своей внешности. Парень со стратегическим жировым запасом - вебмастер, владелец нескольких популярных площадок в интернете. А сгорбленно-безволосый дуэт – коллеги. Высокий – Чайнов Сергей Анатольевич, начальник райотдела местной полиции. Худой – Карышев Степан Игорьевич, заместитель Чайнова.

Надеюсь, демонстрация разницы между «смотреть» и «видеть» удалась.

Увидел? А теперь давай еще и послушаем:

- Зачем Степа, тебе эта хрень? Меня, опять же подставляешь. А если завтра адвокат приведет какую-то соску, которую Козлов драл со всем свои усердием в тот момент?

- Нет у него алиби! Во время угона профессорской Шкоды, Козлов Константин Юрьевич, недавно прибывший из стран Европейского Союза, лежал в наркотическом угаре у себя дома. Один! Экспертиза, конечно, найдет в крови наркоту. Но для нашей версии — это только на руку.

- Для твоей, Степа, для твоей версии. Я еще не решил впрягаться мне или нет.

- Не решил, он! Что здесь решать? Без этого Кости, район только чище станет…

- Не ори! Ладно, топи гниду.

Менты – козлы? Так это штамп. Давай не будем торопиться с выводами. Ты местную газету сегодня смотрел? Обратил внимание на некролог, по поводу годовщины смерти Нефедовой Юлии?

Юля – племянница Карышева, ровно год назад наглоталась таблеток. Спасти не удалось. Долго тогда обсуждали это событие. Прилежная студентка, красавица из приличной семьи и вдруг самоубийство. Спина и ягодицы были исполосованы. Карышев скрыл это от руководства и прессы.

Сейчас я расскажу, про шрамы. Но давай на минутку вспомним, что с нами в зале есть еще упитанный вебмастер. Это Гришка. Он был влюблен в Юлю. А Юля, как часто случается с приличными девочками, прям сохла по Косте Козлову. Да-да. По тому самому, что вчера его повязали, за якобы кражу автомобиля. Кстати, автомобиль этот, принадлежит воон тому профессору-забулдыге, по имени Колодин Себастьян Умбертович. Чувствуешь интригу?

Теперь про шрамы. Случилось это чуть более года назад. Юле 17. Она студентка первого курса педагогического. Родители у нее бизнесмены поневоле. Когда в их НИИ перестали платить зарплату занялись купи-продай. Потом открыли небольшой бутик. Материальная сторона жизни наладилась. Но сердце рвалось в науку. Поэтому они пообещали себе, что единственная дочь будет жить такой жизнь, какую выберет сердце. Независимо от финансовых перспектив.

Юля решила посвятить себя литературе. Поступила на учителя языка и литературы. Писала стихи. Ее поэзию заметил Себастьян Умбертович. Юля стала постоянным участником его литературного клуба. Когда Юля впервые зачитала в клубе свои стихи, Умбертович испытал забытую эрекцию.

Да, эрекция. Да, на стихи. И он решил помочь юному дарованию. Не надо только кривится. Нет здесь ни извращения, ни подтекста.

Итак, Юля живет как подсказывает сердце. Это хорошо. Плохо, что оно, расположено далеко от мозга. Мозг кричит, что Гриша хороший и добрый. А сердцебиение учащается от Кости Козлова. Высокий, широкоплечий, бритый наголо в закатанных джинсах и берцах казался Юле очень брутальным и романтичным.

Он вырос без отца. Мать осталась без работы, когда Костику было шесть лет. Стала пить. Тогда она еще была симпатичной тридцатилетней женщиной. Мужчины менялись часто. Больше чем на два-три месяца никто не задерживался. Каждый следующий кавалер был безнадежнее предыдущего. Костя с детства повидал много дерьма. Пьяные оргии, драки, истерики, бессильные менты и обозленные соседи, все это стало для него привычным фоном. В 12 лет Костя выстрелил новому ухажеру в ногу из самопального пистолета. Матери прислонил ствол к виску и заставил дать обещание бросить пить.

В то утро Юля, решилась заговорить с Костей. Поэтому после уроков она отказалась от предложения Гриши проводить ее домой. Правда тот все равно поплелся за ней.

Костю она встретила возле недостроенной пятиэтажки. Если присмотришься в окно, то увидишь ее угол.

- Константин – сказала она – Вы ведь Константин?

-Ну

- Мне нужна, ваша помощь. Видите ли, я сейчас хочу написать стихотворение в стиле нуар. Ищу что-то подходящее для вдохновения…

- Че надо?

- Я подумала, что заброшенная стройка — это очень атмосферно. Но самой страшно. Составите компанию?

- Ты типа, меня клеишь? Ну пойдем.

Погуляв, по дому с унылыми окнами-глазницами и местами рухнувшим перекрытием, Юля решилась на активные действия. Как-бы оступившись она рухнула на Костю. Когда он интуитивно поддержал её, потянулась губами для поцелуя. Поцеловались. Юля почувствовала вкус пива и дыма. Ей этот привкус показался очень сексуальным, и она крепче прижалась к Косте.

Костя, почувствовав во рту Юлин язык, увидел картинку из детства. Мама лежит голая и пьяная, а очередной хахаль лижет ее грудь, не обращая внимания на ребенка. Следующим воспоминанием стал момент, когда он на этой же стройке, приколачивает гвоздями к доске бездомную дворнягу и душит ее кожаным ремнем. Этот ремень и сейчас на нем.

Он вдруг толкает Юлю, в цементную пыль. Она смотрит на него растерянно, но пока еще без страха. Когда подошва тяжелого ботинка бьет ее по голове, она теряет сознание.

В себя приходит голая и лежащая животом на нетесаной доске. Руки и ноги привязаны пластиковыми стяжками к холодным стойкам строительных лесов.

Костян смотрит, как Юля приходит в себя. Отходит на пару шагов, чтобы лучше рассмотреть. Увиденное ему по вкусу. Очень! Вынимает ремень из штанов и начинает ее избивать. Юля кричит до хрипоты. Он знает, что если кто и услышит, то ни в жизсть не вмешается.

Кровоточащие раны на белой коже возбуждают Костяна. Он прикидает, как лучше бы ему трахнуть эту сучку. Но после очередной серии ударов кончает прямо в трусы.

Закуривает. Смотрит сквозь дым на всхлипывающую Юлю. Думает, как быть дальше. До сих пор он действовал под влиянием импульса. Теперь же надо подумать. Отпустишь – жди ментов. Не отпустишь – есть шанс соскочить. Правда, за ней плелся тот ожиревший задрот и видел куда они пошли. Настучит, падла, стопудов!

Слышит шум сзади. Поворачивается. Тот самый, жирный задрот, держит в руках на перевес доску и угрожающе наступает. Костяну становится смешно. Он делает шал навстречу и грозно вскрикивает:

-Уух!

Ботан дергается, смотрит исподлобья. Наступление прекратил, но не убегает.

- У-у-убью – мямлит ботан.

- Ага – отвечает Костян заправляя ремень в лямки брюк. Он уже решил не трогать его. Он сегодня, добрый. Уже добрый.

Костян застегнул ремень. Посмотрел не проступило ли спереди на штанах пятно. Нет. Трусы-боксеры оказались надежной прокладкой, и впитали в себя всю сперму. Развернулся и пошел не оглядываясь.

Развязать Юлю для Гриши, оказалось непростой задачей. Разомкнуть стяжки руками не получается. Приходится носится по этажам в поисках чего-то режущего. Находит осколки стекла. Стекло плохо режет, руки дрожат, слезы текут. Он то и дело ранит Юлю. Но она этого не чувствует.

Когда, он наконец, освободил ее, помогает одеться. Еще час назад он и мечтать не мог увидеть Юлю голой. Сейчас же ему нет дела до ее наготы. Она смотрит стеклянными глазами. Молчит. Когда он застегивает на блузке верхнюю пуговицу, вдруг произносит:

- Никому! Слышишь никому и никогда об этом ты не расскажешь! Слышишь меня!

- Юля, но нельзя же это оставить так…

- Заткнись! Обещай! Сейчас же!

- Ладно-ладно. Обещаю.

Все дальнейшие Юлины дни слились в один день сурка. Днем в институте, вечером на диване смотрит на ежедневно растущую трещину на стене. А в голове прокручивается ролик с избиением. Когда трещина растянулась от потолка до пола, Юля уже не могла выйти на улицу даже днем. Ее поглотил страх. Липких и безжалостный.  

Тем утром, родители убежали по делам, а Юля вытрусила все из аптечки в графин, налила колу и выпила смертельную шипучку. Вечером ее обнаружили уже холодную. После порки на стройки прошел месяц.

А что с Костей, подумаешь ты. Он ничего не знал, потому в это время жил уже в Италии. Вскоре после содеянного, он от греха подальше вместе с футбольным ультрас уехал, якобы в поддержку футбольной команды, в Италию. Там и остался.

А вот Гриша, узнав трагическую новость извелся. Ему надо было все рассказать, но что теперь? Он единственный знает реального виновника самоубийства. Обратишься в милицию – станешь всеми презираем. Не обратишься – Косте все сойдет с рук! Нужно искать помощь!  Но кому расскажешь такое? Где взять такого человека, чтобы любил Юлю, но сумел понять и его? Стоп! Профессор!

Теперь давай перенесемся из прошлого года, в прошлую недельку. Посмотрим, что произошло такого, что имеет прямое отношение к нашей истории.

Умерла мать Кости. После того, как он уехал, она снова стала пить. Много. Будто пыталась наверстать все пьянки, за дни вынужденной трезвости. Организм почти год выдержал такой алкомарафон, затем сдался. Костя приехал на похороны.

Профессор также был на похоронах. Он воспользовался траурной неразберихой, и стащил сигареты Кости. На следующий день отогнал свою машину на тот злополучный долгострой, положил под сиденье Костины сигареты. В милиции настоял, чтобы заявление об угоне принял лично зам.начальника Карышев – двоюродный брат Юлиной мамы. Рассказал ему все, что знал сам.

Нужно закругляться, а то твой друг закончил беседу с унитазом, да и наш рассказ подошел к развязке.

За считанные минуты, мы с тобой, написали больше, чем ты сам за весь прошедший год! Не спрашивай, меня как это работает! Сейчас Ай-тишник, объяснит.

- Дружище привет! Вижу, ты уже изучаешь подарок. Это новейшая, еще не прошедшая все тесты, новинка. Произведено на базе обычной электронной книжки. Мы его назвали idea-book. Он улавливает творческий шепот твоего подсознания и преобразовывает его в текст. Думаю, для вашего брата, писателя, может пригодиться. Короче, завтра попробуешь, а сегодня давай похмелимся, наконец!

Проводник.



Склонив голову набок Рекор наблюдал за стариком в очках. Тот переходил дорогу, а его ослабевшие седые волосы метали проносящиеся машины. Рекор старательно втянул ноздрями воздух, и понял, что не ошибся. Не в этот раз!

Полтораста лет он стремился стать проводником. Он хотел быть как Керк, который за более чем три сотни лет проводил более сотни душ. Керк был вожак стаи воронов. В этой стаи родился и прожил все свои годы Рекор.

Абсолютно черные, переливающиеся перламутровым блеском перья, гордо поднятая голова и пронизывающий взгляд делали Рекора триумфально-торжественным. Именно таким и должен быть прапраправнук Рукортера. Рукортер был вороном, который взял под свое крыло Одина. Люди и вороны тогда еще жили сообща. Рукортер делился своей мудростью мироздания с этим человечишкой. А тот, возомнив себя богом решил истребить воронов как вид.

Конечно, ничего у людей тогда не вышло. А вороны сочли войну с этими несчастными ниже своего достоинства. Но контакты с людьми пришлось прекратить. Тем не менее стать проводником мечтал каждый достойный ворон.

Рекор присмотрелся к книжке в руках седовласого. Старик читал ее, не замечая ничего вокруг. Ох уж эти люди! Книжка под самым носом, а он еще и очки нацепил. Рекор сидел на вершине электрического столба. Чтобы подлететь к старику ему пришлось бы сделать не менее пяти взмахов. Но зачем? Достаточно сфокусировать взгляд и можно прочитать то, чем так увлечен старик:

«Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собираются в житницы;
и Отец ваш Небесный питает их…»

Запах так ударил, что даже перышки на затылке зашевелились. Прав был Керк! Обоняние – это первое, что необходимо проводнику. Нужно учуять заранее, а в этом ни острый взор, ни слух не поможет.

Когда тело старика начало распрямляться, Рекор размял крылья. Вот-вот тело, или как люди его называют душа, покинет свою оболочку. Тогда нельзя медлить. Керк объяснил, освободившись тело может улететь с такой сумасшедшей скоростью, что даже самый быстрый ворон не в состоянии угнаться за ним. Нужно быть рядом в момент расщепления, и проявить всю мудрость, чтобы удержать тело от вечных метаний.

Тело отделилось уже наполовину, шаг замедлился. Растерянное тело изогнулось над трепещущейся макушкой старика, Рекор подает крылья вперед для первого взмаха, как вдруг раздаётся дикий вой автомобильного клаксона и визг шин.

- Куда прешь, чучело!

Дезориентированный старик смотрит на орущего водителя, потом снова в книгу. За остановившимся автомобилем уже с десяток других машин. Спешащие водители выплескивают свое недовольство истеричной какофонией.

- Убирайся с трассы, мудила! Или тебя на капоте покатать?
- Жить надоело?

Последний вопрос проникает в сознание старика, и он, уставившись в книгу идет через дорогу дальше. Тело тянется следом, лишь немного цепляясь за оболочку. Рекор взлетел. Ветер перевернул страницы:

«Итак смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время.
Все заботы ваши возложите на Него, ибо Он печется о вас»

Старик шаркает к ближайшей лавочке, окуривая себя пылью. Когда он садится тело окончательно отрывается от оболочки. Но Рекор уже рядом:

- Не кру-кружи. Все так и должно быть. Я тот, кто тебе поможет.

Тело смотрит на ворона, затем на фигуру старика с опущенной головой и книжкой на коленях. В следующий миг оно устремляется к своей оболочке, но пронизывает насквозь. В недоумении тело замирает, взметнув вихрь пыли. Рекор подлетает и понимающе кивает головой:

- Прекрррати истерррику, говорю. Разумом это понять сложно. Произошло, то что и должно произойти. Посмотрри на меня, посмотри говорю!

Тело с трудом отрывает взгляд от старика. И проваливается во вселенскую черноту немигающих глаз ворона.

- Как ты? Говори! – спросил ворон
- М-мне б-бооольно…. И… и ст-траашно!
- Верю! Давай уберремся отсюда. А то на меня смотррят. Чего это я вокруг старррика кружу.

Они отлетели и опустились на ветки карликовой яблуни.

- Боль прройдет. Болит потому что от тебя отрррезали, врроде бы часть. Но это заррубцуется дней через девять. А твой страх я ррразвею. Для этого я и здесь. Прризнаться мне и самому стрррашно. Ты у меня перрвый!

-Что?

- Я воррон из древнего рода Рукортера. Каждый достойный ворон из нашего рррода становится пррроводником. Для этого нужно самостоятельно найти, правильно подготовить и сопррроводить освободившееся тело в пррофилакторий.

- Что такое профилакторий?

- Место, где ррешают о дальнейшем пути тела.

- Как это?

- Для твоей оболочки – ворон повел клювом в сторону седовласого, возле которого уже собрались зеваки – все закончилось. Для тебя же это очередной перреход. А куда этот перреход выведет решат в пррофилактории.

- Но я не хочу. Я боюсь!

- Я буду рядом с тобой, все время до пррофилактории. Постараюсь развеять все стррахи и сомнения. Надеюсь, что через соррок дней, ты засияешь гаррмонией и счастьем бытия.

Рекор умолк, подбирая нужные слова. Продолжил:

- Я должен все сделать прравильно. А я не уверен. Ты поможешь мне?

Хата. Ночь


Хата была маленькая, в ней было всего лишь две комнаты. В одной комнате Рома никак не мог уснуть из-за пьяного бубнежа доносившегося из соседней комнаты.

Там дядя Гриша с понуро опущенной головой сидел за столом у стены, что-то бормоча. Бабушка лежала на кровати возле другой стены. Урезонить Григория уже не пыталась– просто ждала, когда самогон, наконец уже его свалит.

Но бубнеж стал громче и четче:

- Наливай! Я сказал, а то я за себя не отвечаю!

- Спи уже! Пугать он еще будет - усталым голосом ответила баба Зина

Вообще Рома любил, когда в гости к своей матери – бабе Зине приходил ее сын Григорий. Было даже весело, когда тот выпивал. Начиналось непременно, с того что Зинаида Николаевна приглашала Гришу за стол, и сама наливала самогона. После нескольких рюмок Григорий веселел. Шутил и балагурил:

- А сегодня напарника менты привезли на работу! Представляешь, Рома какая картина!

- Да ну дядь Гриш! Шутишь?

- Вот правда. Мы с ним вчера перебрали, но меня жена домой увела. Работаем же вместе. А тот чудила пошел искать приключений! Ну и нашел! На патруль нарвался! Проспался у них, а утром объяснил, что работает на мясокомбинате. Сегодня – забой, опаздывать никак нельзя. Ну и пообещал им по пару килограмм мяска без ГМО.

Когда дядя спрашивал о Ромкиных интересах, школе, родителях Рома старался ввернуть что-то юморное. Григорий искренне смеялся и хвалил своего «племяша».

- Ну ты, даешь, пацан!

Или

- Во! Какой у меня племяш!

Юмор, умелые паузы в разговоре, острословие и благожелательный тон – все это Рома успешно перенимал у своего дяди. Благодаря чему рос его авторитет в школе и на улице. Он даже готовился к пятничным вечерам, когда после школы бежал не домой, а ехал на автобусе к бабушке.

А тем временем обстановка в хате накалялась. Григорий, глядя исподлобья, добивался своего:

- Это ты бате моему покойному могла лапшу вешать, что больше нет самогона! Он поверил бы. А мне втюхивать не надо!

- Григорий – тоном строгой учительницы сказала Зинаида Николаевна – ты совсем мозги пропил? Что ты несёшь?

Чтобы ее слова пробились к мозгу через пьяное забрало, она привстала на локте. Уныло заскрипели пружины.

Гриша поднялся из-за стола и пошатываясь пошел в сторону Зинаиды Николаевны. Не дошел. Остановился. Хмуро провел ладонью по редким и жирным волосам. Повернул к печке - присел возле дверцы. Открыл. Прикурил от огня. Задымил.

- Гриша, не курил бы ты в хате - ребенок спит!

- Не пей, не кури! Хватит меня дрессировать! - снова вспылил Григорий. - Ты думаешь, у меня не жизнь, а малина? Вам всем кажется, что мясокомбинат – это только свежее сало-мясо и левак!

Глубоко затянулся табачным дымом, продолжил:

- А как оно по десять – пятнадцать коров-свиней за смену ухайдохать никто не задумывается! Или вскрыть брюхо и понять, что скотина с приплодом была? Думаешь, это так просто?

Помолчал. Продолжил:

- Вот ты прошлую ночь спала себе! А я крови по колена! Кругом кровь и требуха, вонь такая, что глаза выедает! Так что мне после такой смены 100 грамм не положено? А!

Дым попал в глаза - Григорий вытер слезы. Часто задышал. Всхлипнул. Задержал дыхание - выдохнул:

- Налей сказал! А то только учить!

- Гриша иди домой, а? Тебя ж дети, Даша ждут!

- Что ты мне душу рвешь! Нет для меня Дашки уже второй месяц. Детей она против меня настроила. Все! Хана! Нальешь ты в конце концов или нет? Я сейчас сам найду – переверну все к такой-то матери, но найду!

Он попытался резко вскочить - не получилось. Зашатался ловя равновесие. С размаха врезал по печной дверце закрывая. Та стукнулась и приоткрылась.

- Не шуми! Рома спит! За диваном возьми бутыль – сдалась бабушка.

Налил. Шумно глотая выпил стопку. Опустился на стул. Обмяк. Упершись лбом в согнутый локоть забубнил что-то бессвязное.

Бабушка тяжело вздохнула читая молитву.

Под эту монотонную какофонию сон, наконец, начал одолевать Романа.

Бубнеж Григория постепенно перерос в храп. Вздохи бабы Зины сменились размеренным дыханием.


Все уснули. Огонь в печке преодолел свою активную фазу. Обратная тяга стала наполнять хату дымом, через приоткрытую дверцу, погружая спящих в угарное забытье.

Страницы:
1
2
3
5
предыдущая
следующая