Одесса.......

  • 30.04.15, 16:47
Итак, Одесса для тех, кто ее не знает и не хочет знать.
Довольно красивый город на нашем Юге и чьем-то Севере. На берегу Черного моря, трехтысячный юбилей которого мы недавно отмечали. 
Обычно очень жаркий август, когда мы по ночам обливаемся потом, а серая морская вода не охлаждает, а засаливает. 
Дачи здесь маленькие - квартиры без крыш. Засыпаешь один, просыпаешься впятером. Жуют здесь все и всегда - семечки, креветки, копченую рыбку, раков, виноград. Лучшие в стране рты не закрываются ни на секунду: хрумкают, лузгают, щелкают, посапывают, слушают ртом. 
Рты прекрасные - смесь украинской, русской, греческой и еврейской породы. 
Девушки весной хороши, как кукурузные початки молочно-восковой спелости. Летом еще лучше: стройные, упругие, покрытые горячим загаром и легкой степной пылью. Идти за ними невозможно. Хочется укусить и есть их. От красоты у них скверные характеры, а в глазах коварство. 
- Миша, уже есть шесть часов? 
- Нет, а что? 
- Ничего, мне нужно семь. 
Вообще, женщин умных не бывает. Есть прелесть какие глупенькие и ужас какие дуры. Но с нашими горя не оберешься. Большое количество бросило меня, кое-кого бросил я, о чем жалею. Правда, мне пятьдесят и жалеть осталось недолго. 
Итак, лучший месяц август - дикая жара. Если в залив вошел косяк, рыбой пахнут все - никого нельзя поцеловать. 
Вся жизнь на берегу моря: там жарят, варят и кричат на детей. 
Для постороннего уха - в Одессе непрерывно острят, но это не юмор, это такое состояние от жары и крикливости. 
Писателей в Одессе много, потому что ничего не надо сочинять. Чтоб написать рассказ, надо открыть окно и записывать. 
- Сема, иди домой, иди домой, иди домой! 
- Он взял в жены Розу с верандой и горячей водой... 
- Скажите, в честь чего сегодня помидоры не рубль, а полтора, в честь чего? 
- В честь нашей с вами встречи, мадам. 
- Почему у вас семечки по двадцать копеек, а у всех десять? 
- Потому что двадцать больше. 
- Чем вы гладите тонкое женское белье? 
- А вы чем гладите тонкое женское белье? 
- Рукой. 
Они не подозревают, что они острят, и не надо им говорить, не то они станут этим зарабатывать. У них выпадут волосы, вместо того чтоб говорить, они будут прислушиваться, записывать, а потом читать по бумаге. 
Старички сидят на скамейках у ворот с выражением лица «Стой! Кто идет?!». Когда вы возвращаетесь к себе с дамой, вы покрываетесь потом и не знаете, чем ее прикрыть. Весь двор замолкает, слышен только ваш натужный голос: 
- Вот здесь я живу, Юленька. 
А какой-то только что родившийся ребенок обязательно ляпнет: «Дядя Миса, только сто вчерасняя тетя приходила» . 
Когда вы выходите, двор замолкает окончательно и кто- то - шепотом, от которого волосы шевелятся: 
- Вот эта уже получше. 
Здесь безумно любят сводить, сватать, настаивать, и, поженив, разбегаться. Отсюда дети. 
Худой ребенок считается больным. Его будут кормить все, как слона в зоопарке, пока у него не появятся женские бедра, одышка и скорость упадет до нуля. Теперь он здоров. 
Одесса давно и постоянно экспортирует в другие города и страны писателей, художников, музыкантов и шахматистов. Физики и математики получаются хуже, хотя отец нашей космонавтики Королев - одессит. 
Но Бабель, Ильф и Петров, Катаев, Ойстрах, Гилельс - все мои родственники. Мечников и еще куча великих людей. А я до того необразован, что сам пишу эпиграф и произведение к нему. Ужас. 
Со времен Бабеля и до сих пор в детей вкладывают все надежды. Раньше на крошечное болезненное существо вешали скрипку, теперь вешают коньки, шахматы и морской бинокль. И хотя он не больше сифона с газированной водой, он уже бьет ножкой в такт и такой задумчивый, что его уже можно женить. 
Август у нас лучший месяц в году, но сентябрь лучше августа. Начинается учебный год, пляжи пустеют, на берегу те, кто работает, но ничего не делает, а таких довольно много. По вечерам прохладно и целуются в малолитражке «Фиат», куда целиком не помещаются, и мужа можно узнать по стоптаным каблукам. 
В октябре вы лежите на берегу один. Правда, и вода холодная, градусов двенадцать. 
Я спросил старичка, что купался: «Вы что, не мерзнете?» - Почему? - ответил он. 
Зима в Одессе странная. Дождь сменяется морозом, образуя дикую красоту! Стоят стеклянные деревья, висят стеклянные провода, земля покрыта стеклянными дорогами и тротуарами. Машины и люди жужжат, как мухи на липкой бумаге. Если она неподвижна, - значит, едет вверх; если едет вниз, - значит, тормозит. Ушибы, переломы, носки, надетые поверх сапог, - очень красивая зима. 
Город компактный. Пешком - за полчаса от железного до морского вокзала. Главная улица - Дерибасовская. Если спросить, как туда пройти, могут разорвать, потому что объясняют руками, слов «налево» и «направо» не употребляют. Пойдете туда, потом туда, завернете туда, сюда - туда, туда - сюда... Спрашивающий сходит с ума, пока кто-то не скажет - вон она. 
- Где? 
- Вон! 
- Где? 
- Вон, вон и т. д. 
Одесситка, у которой руки заняты ребенком, ничего не может рассказать. 
Почему здесь рождается столько талантов, не могут понять ни сами жители, ни муниципалитет. Только время от времени его уговаривают назвать улицу именем кого-то. Построены огромные новые районы, но там дома стоят отдельно и там жить неинтересно. Интересно в старых дворах, где стеклянные галереи и все живут как в аквариуме и даже подсвечены лампочками, поэтому я не женат. 
Мужчины в этом городе играют незначительную роль и довольны всем происходящим. Ну-ка, давайте откроем окно: 
- Скажите, этот трамвай идет к вокзалу? 
- Идет, но сейчас он движется в обратную сторону - хоть сядьте туда лицом. 
- Вчера я видел раков по три рубля, но большие. Но по три рубля. Но большие, но по три рубля, но очень большие. Сегодня были по два, но маленькие, но по два, зато маленькие, но по два, но маленькие, но по два. А вчера - по три, но очень большие, но по три. 
- Скажите, где можно увидеть старую Одессу? 
- На кладбище. 
- Граждане купающиеся, соблюдайте осторожность на воде. Вчера утонула гражданка Кудряшова, и только самозабвенными действиями ее удалось спасти. 
- Ой, я видела эту сцену. Они все делали, но не с той стороны! А! Это искусственное дыхание не с той стороны. Она хохотала, как ненормальная. 
- Остановись, Леня, что делает эта бабка? 
- Она думает, что она перебегает дорогу, я не буду тормозить. 
О Боже! Сохрани этот город! Соедини разбросанных, кто в других местах не может избавиться от своего таланта и своеобразия. Да! Что-то есть в этой нервной почве, рождающей музыкантов, художников, певцов, шарлатанов и бандитов, так ярко живущих по обе стороны начального образования. 
Но нет одесского юмора, нет одесской литературы. Есть юмор, вызывающий смех, а есть шутки, вызывающие улыбку сострадания. Есть живой человек, степной, горячий, как летний помидор, а есть бледный, созревший под стеклом и дозревающий в ящике. Он и поет под свою синтетику и пишет про написанное, а писать надо, когда уже не можешь, и, если у человека есть его единственное движимое имущество - талант, он и идет с ним, и поет им, и пишет им, и волнует им, потому что талант - это очень просто.
Это переживать за других..
М.Жванецкий

обращение Одесситки к Путину.

  • 30.04.15, 09:02
Дорогой Владимир Владимирович! 
 
Уже почти год как вы продолжаете много говорить за Одессу, обзывая её приличными словами и маня вытащенной из исторической могилы вывеской Новороссии. Так если вы сейчас хотите спросить у этого города за всё, шо происходит у нас в последнее время, то не спрашивайте. 
Бо Одессе всегда найдётся, шо сказать. Тем более, шо она никогда не говорит против ветра.
Циля не скажет за всю Одессу, но три дворика на Молдаванке и весь рыбный ряд с Привоза просили передать. 
 
Вы уже много раз натёрли нам мозоль своим портретом в вашем телевизоре, когда зовёте Одессу вернуться в свой «русский мир». 
Вы хотите сказать, шо мы замёрзли без вашего «русского мира»? Мы не только не замёрзли, но даже не хотим кушать то гэ, которым вы кормите из телевизора свой народ. Одесса не хотела эссэн гэ ещё 23 года тому назад. Почему вы, вдруг, решили, что одесситы променяют теперь свои шансы поехать свободно в Израиль, Америку или вообще в первую попавшуюся Европу, на счастье сидеть под санкциями и вместе нюхать процветающего Нижнего Тагила, благоухающего Магнитогорска или прогрессирующего Саратова? 
 
Зачем одесситам идти в вашу новую Совдепию? Вот давайте порассуждаем из даже интереса.
Торговать вашим газом и нефтью мы пройдём мимо. Разве мы станем жить в пределах Садового кольца? Или вы нарежете нам участков на Рублёвке? Будем купаться в роскоши, как герои российских сериалов? Шоб мы так жили, как вы там у себя в Кремле сидите и врёте. 
 
Что же вы можете тогда дать Одессе, чего у нас нет? Сделать из нас курорт? Так вы уже сделали вчера курорт из братского Сухуми. А сегодня делаете такой же из Крыма. Одесса не хочет курортом в вашу «Новороссию», бо таки боится конкуренции. Сегодня со стороны Сухуми, а завтра со стороны Крыма. Мы всегда рады за ваших к нам туристов. Но для этого совсем не нужно присылать нам бурятов и черносотенцев. От нашего климату у них могут выгореть на солнце все танки. И вообще, вся эта ваша идея за новый Советский Союз имеет такой запах, шо бледный вид для неё звучит как комплимент. 
 
Вы у себя там устроили такой ґвалт, что киевская хунта здесь заставляет нас говорить по-украински. Мы здесь как говорили по-одесски, так и будем. А если где-то в суде или на трибуне Рады нас заставят давать клятвы на мове, то лучше мы в Украине будем по-украински говорить, чем в России по-русски молчать. Украина ведь живёт в 2015-м году. Пока Россия, застрявшая в сорок пятом, упорно ползёт в тридцать седьмой. 
 
Украинцы могли бы смеяться, что вы продолжаете называть их братским народом. Но они негодуют.
То, что все украинцы умеют говорить по-русски, а многие делают это постоянно, не означает, что они с вами говорят на одном языке.
Русскоязычные украинцы говорили раньше на языке Булгакова, Гоголя, Катаева и Ахматовой. Теперь им нравится язык Макаревича, Гафта, Рязанова, Басилашвили, Захарова, Волчек, Мягкова. И всем нам стало не нравиться, как слишком по-русски громко замолчал Немцов. 
 
Одесситы говорят на русском языке Ильфа и Петрова. Смеются на языке Бабеля. Вспоминают за старое на языке Куприна. Поют языком Утёсова. Грустят языком Жванецкого. 
 
Зато Россия ненавидит языком Жириновского. Гадит языком Дмитрия Киселёва. Призывает убивать языком Дугина и Проханова. И лжёт языком Путина. Наши русские языки – то теперь две большие разницы. 
 
И вообще, шо вы так долго мучите той многострадальный народ? Украинцы, конечно, носятся со своим Петлюрой и вешают на столбах Бандэру. Но разве то от хорошей жизни они чтут воинов, а не мудрецов? Вы же устроили им вырванные годы уже 350 лет подряд! Евреи двадцать веков бродили по миру, храня и умножая мудрость, чтобы обрести на Родине своих отцов государство. И сразу полмира захотело им этого помешать. Так на хиба ж вы мешаете сделать то же украинцам, раз они наконец-то поумнели, чтобы стать свободными? Пусть ваши русские теперь завидуют молча. 
 
Вы там у себя аж вспотели от рассказов, шо у нас тут сплошные фашисты, захватившие в плен братский украинский народ. За украинский народ Циля скажет, но мало. Разве может Циля знать за весь народ!? 
 
На счёт фашистов вы таки правы. 
Их мы здесь давно не видели, пока вас не появилось. Особенно после возвращения Крыма в родную гавань. 
 
То был новый квартирант старой Фиры, что не захотела уезжать с детьми в Израиль, бо мечтала ещё пожить в Одессе. Слышите – пожить в Одессе, а не умереть в России! Это крымский татарин Осман. Он сбежал из Симферополя и сразу же записался в фашисты после того, как на Родину его предков пришло какое-то ряженое лампасное хамло и выдохнуло перегаром: «Это наша земля, бля». Дед Османа, которого он никогда так и не увидел, 67 лет назад умер в казахской ссылке. После того как в 44-м с ним уже боролись антифашисты. Осман решил, что ещё хочет увидеть своего внука и поэтому бросил свой дом, учится теперь в институте здесь, а из фашизма только подрабатывает вкусными чебуреками на Таирово, угощая ими в воскресенье детей по всему двору. И это точно тот татарин, который лучше ваших незваных гостей в наколках и с нагайками. 
 
Если тот был вторым фашистом, то первым стал чеченец Адам с третьего этажа. Молодой врач, который живёт с матерью после переезда из Катыр-Юрта. Он не захватывал в 1990-ые больницу в Будённовске. А его отец, сельский учитель, не был террористом в отряде Хаттаба, и вообще никогда не брал в руки оружия. Единственная заслуга Адама на службе у мирового фашизма была в том, что почти вся его родня – отец, бабушка, две сестры и маленький брат грудного возраста погибли в своём доме во время ракетно-бомбового удара вежливой российской авиации. В ходе восстановления конституционного порядка, зимой 2000-го. Не знаем, чем этот зуботехник может помешать вашей борьбе с хунтой, но он таки прямо заявил – если вы ещё раз пришлёте ему на голову свой самолёт, то он первым пойдёт воевать за Украину. 
 
За этими двумя в фашисты повалили толпой и остальные. 
Особенно наш седой грек Христофор с Градоначальницкой, которому ещё сам Лёня, бывая на Привозе, заказывал свежую камбалу. Старый рыбак год назад ждал от жизни только хорошего клёва и даже немножко завидовал своему родному брату, что из Сартаны под Мариуполем, такому же седому греку Константину. Тот наивно уверовал в вашу «Русскую весну». Стал ждать вашего личного визита к нему на свежий козий сыр и красное молодое. И шоб вы - верхом на стерхе. 
 
Первый раз стерх прилетел без вас, но вместе с бомбой в октябре 2014-го и убил в Сартане пару людей. Но вы окончательно лопнули Константину терпение, когда второй раз попали со стерха «градом» уже в феврале ему прямо в дом и сожгли половину. С тех пор оба грека так и ждут, шоб ваша «русская весна» хоть бы никогда и не наступила. Проклинают вдвоём тот момент, когда нечаянно подумали за вас хорошо. Теперь Христофор ловит рыбу напротив 12-й станции Фонтана, сушит её в таранку и шлёт брату. Бо тот от горя даже перестал любить козий сыр и красное молодое. А со второй половины рыбы, что продают с базара, передаёт через волонтёров деньги карателям в «Правый сектор». 
 
Если этих людей стали фашистами, то как я не могу ими назвать коренных одесситов во втором поколении дядю Колю со всей семьёй из пяти душ с улицы Спиридоновской, которые каждый год в один ноябрьский вечер зажигают на подоконнике толстую свечу. Вспоминая половину своих предков, потомков слобожанских козаков, что не пережили зиму 1933-го в Люботине под Харьковом. Из-за голода, шо сделали им братские русские большевики. А те, что уцелели, сели на поезд и сумели добраться до Одессы, выжили здесь и пустили корни. С тех пор все хором не любят ни большевиков, ни ваших русских. 
 
Что говорить за молодого Валю, сына Ольги Павловны, нашего золотого мальчика через стену, одессита в пятом колене,  который с крестиком на шее мог договориться об взаимном гешефте даже с раввином в разгар шаббата. У которого ещё в позапрошлом годе распальцованные бандиты, что были поставлены на Одессу вашим ростовским хряком Януковичем, отжали ресторан и всю хлебную коммерцию. И раньше Валя не только сам сытно кушал, но и честно кормил 50 семей его работников. А теперь он только кормит свою маму, что упала после такого здоровьем, топчет пороги в судах и звереет на бывшую власть. И вас туда же. Тут не захочешь, так станешь фашистом. И начнёшь одевать в приборы ночного видения бригаду морской пехоты, что бережёт наш город от ваших зелёных человечков. 
 
Ну, и последним в фашисты записался по скайпу старый Йося - Осип Давыдович, что давно греет своими костями в Хайфе берег другого моря.
70 лет назад он целых 3 года прыщавым юношей ловил на фронте свои два осколка. Первый – под Киевом, второй – под Краковом. С которым ему спас жизнь полтавский хохол Клименко, вытянув из-под обстрела. Ценою своей. Наверное, для того, чтобы потом Йося, работая инженером и даже главным конструктором на одном смешном почтовом ящике, мог слушать себе в спину не в Одессе, и не в Киеве, а в московских министерских коридорах за жидовскую морду, шо приехала со сто первого километра. Так старый Осип долго смотрел с нами на эти майданы по всей Украине и не понимал, зачем этот халоймес. Но когда увидел, что среди фашистов таки много приличных людей, особенно глузманов, финбергов, зисельсов, ройтбурдов и тем более Кира с Мишей, то чувствовать себя с ними заодно - мечта всей его жизни. Когда же он услышал ваши, Владимир Владимирович, слова, что Победу над Гитлером СССР мог бы одержать без украинцев (шо уж тут говорить за наше племя), то просил вам передать, шо ноги его не будет в телевизионной трансляции этого праздника, в котором до ваших ближайших союзников опустились Монголия, Зимбабве и Северная Корея. Так ряды одесской жидобандеровщины пополнились ветераном израильской военщины. 
 
А после всего, шо вы, Владимир Владимирович, сделали с Надей Савченко, не только эти люди, но и вся Одесса не хочет ходить с вами по одному глобусу. 
 
Одна вдова бывшего следователя капитана Евдокимова недовольно бурчит на укропов, которые вылезли за эти полтора года по всей Одессе, как побеги молодой травы после рясного тёплого дождя. Вспоминает за Советскую власть и поставила ваш портрет в рамочку на трюмо. Но когда Циля повела её под общежитие юристов на Успенской и показала все окна в жовто-блакытных флагах, то даже этой унтер-офицерской вдове стало понятно, что ваша песня за опять СССР звучит как гимн импотентов. 
 
При коммунистах мы боялись жить бедно. При Незалэжной мы, наконец-то, стали бояться жить богато. Теперь боимся, что вы придёте нас спасать от обоих.
Глядя на то, как вы спасли Донбасс, Одесса уже берёт разгон, шоб получить такой же гембель на свой тухес. За свои же деньги. 
Оно нам надо!? 
 
Какие-то шлемазлы, которым вы нагрели уши своей пропагандой об великой России, взяли моду каждую неделю взрывать теракты! 
Если в Одессе они пока взрывают только дома, то в Харькове уже давно живых людей. И Циля имеет думать - кто они вместе с вами после этого, если не сволочь? Или!
Циля не может сказать за Харьков, но в Одессе таки точно – после каждого такого взрыва количество фашистов растёт просто как на дрожжах. 
Оно вам надо!? 
 
И после этого вы опять не устаёте звать нас в «русский мир»?
Одесса всегда готова вспомнить за русский мир де Рибаса. Поблагодарить русского архитектора де Воллана. Снять шляпу перед русским градоначальником дюком Ришелье. И вместе с ними вспомнить эпоху русской Екатерины. Пусть даже она слишком сильно вздыхала на жеребцов. В том числе и двуногих. Одесситы восстановили ей памятник не из-за того, что она разрушила козацкую Сечь, а потому, что город умеет помнить разную историю. 
 
Одесса всегда рада встречать гостей и принимать своих блудных детей, которые разъехались искать свой кусочек счастья. Кто в Америку, кто в Москву. Мы будем слушать песни Ларисы. Смеяться над шутками Нонны, Юры, Ромы, Миши и многих других, позволяя им увозить этот смех в другие страны и города. Одесса с уважением вспомнит Славу, который снял здесь 10 лучших фильмов. Отблагодарив за это, опять посмеётся над тем, как его все эти годы угнетали одесские бандэровцы. Но для всего этого не нужно присылать нам автоматов с уголовниками, танков с кадыровскими убийцами и бомбы с гумконвоями. Когда вы нас предлагаете жить то ли в такой Новороссии, то ли сразу в такой России, нам уже настолько всё равно, шо лишь бы нет оба раза. 
 
Появилась Одесса благодаря России, а не Украине. Отстроилась и пошла в жизнь. Но 200 лет назад Одесса отплатила России за добро, по-настоящему подняв её с колен через главный черноморский порто-франко. Сказочно обогатив при этом  казну. Пусть даже немножко оставив себе на кармане. Но судьбы стран, так же как и судьбы людей, пишутся на небесах. И поэтому сегодня Одесса – жемчужина Украины. Которую она тоже обязательно поднимет. Володя, не считайте себя равным Б-гу, шоб менять его планы. 
 
Вы сделали такой шумный гармыдэр, шоб мы бросились свергать киевскую хунту? Ради того, шоб повторить судьбу освобождённого вашим «русским миром» Донбасса? Абхазии? Приднестровья? Южной Осетии? Разбежались. Аж два раза. 
 
И перестаньте мацать своими грязными руками тех, кто сгорел 2 мая. То сгорели не «герои Новороссии». И не «ватники». То сгорели дети Одессы, которые ещё мало видели жизнь. Они купились на ваших сладких слов, за которыми ненависть, шовинизм и смерть. Вы унесли их жизни, чтобы оправдать новые убийства. Спустя год вся Одесса будет плакать вместе над теми жертвами. Потому, что больше не хочет новых. 
 
Одессу уже когда-то совращали петроградские строители Совдепии. Одессе уже били морду православные русские черносотенцы сначала и наглые чекисты потом. Одессу уже взрывали гитлеровцы. Одессе запрещали открывать свою форточку в Европу, законопачивая её под «железный занавес советского мира». Это плохо кончилось. Для тех, кто за щедрыми посулами творил Одессе больно. Не делайте Одессе больно. Тем более, не делайте ей нервы.
Лучше постарайтесь не бросать мусор мимо урны, не ссать в подъездах и поднимите, наконец, в России цены на водку. Протрезвевшие зададут вам много вопросов и без Одессы. 
 
Дорогой Владимир Владимирович, шоб вы были здоровы!
Одесса таки всегда рада вас видеть! Особенно лежащим в земле. Поэтому сделайте нам праздник и убейтесь об стену. Можно Кремлёвскую. 
Мы обещаем плакать об вас целую неделю, но с музыкой и танцами. 
 
Не хотелось вас расстраивать, но у украинской Одессы всё будет хорошо.
Наше вам с кисточкой.
Картина маслом. 
 
Без уважения, но искренне,
чуть-чуть старая одесситка
Зингельшухер Циля. 
 

Дерибасовская угол Монмартра

  • 29.04.15, 22:55
...пока вдогонку щурился подслеповатыми витражами бретонский городок Собака-на- Сене.
Городок знаменит тем, что никто из моих знакомых литераторов не жил в нем. Лобзик ухитрился трижды не побывать там, хотя в своих сонетах описал городок до малейшей консьержки.
В ту пору Лобзик еще не стал поэтом с мировым именем Юрий, а был всего лишь талантливым босяком, какие в Одессе встречаются на каждом углу.
Тогда, что ни день, на литературном небосклоне Молдаванки вспыхивала очередная звезда. Помнится, где-то в двадцатых числах тридцатых годов родились строчки, которые до сих пор будоражат воображение сантехников: «Кто услышит раковины пенье, бросит берег и уйдет в туман».
Берег. Море. «Белеет парус одинокий...»
Сейчас уже трудно припомнить, кто придумал эту фразу, я или Мячик. Да и стоит ли? Ведь позднее один из нас дописал к ней целую повесть.
Она очень понравилась Карамельке - той самой, которая некогда позировала Арапу для Татьяны Лариной. (Любой исследователь-татьяновед без труда может подтвердить или опровергнуть этот факт.)
С Арапом судьба свела нас в тихое апрельское (по старому стилю) утро. Нянька везла меня в коляске вверх по Потемкинской лестнице. Он полулетел навстречу. Бакенбарды косо резали воздух.
- Откуда ты, прелестное дитя? - спросил великий стихотворец на музыку Даргомыжского.
Тополиный пух. Весна. Лиссабон? Большой Фонтан? География перемешалась. Полушария сплюснулись, как моченые яблоки в кармане моей гимназической шинели. Вкус яблок. Шум «Привоза» - знаменитого одесского рынка.
Эскапады полустанков.
Память встреч. Одуревшие от зноя скалы Ланжерона.
Воспоминания - это не что иное, как консервированные события. Вот почему я люблю путешествовать во времени в общем вагоне.
Усы у городового, словно помазки для бритья. Сходство усиливается тем, что городовой весь в мыле. Он гонится за кем-то. Лицо убегающего спокойно. Он спит. Или я сплю?
...но вечером, а вернее, на хрустящем от сиесты изломе дня, ко мне в отель явился с фиолетовыми на смуглом лице усами человек и, стесняясь своего латиноамериканского языка, столь несхожего с милым моему уху шипучим клекотом Пересыпи, что-то спросил.
Мысленно потрепав пришельца по пыльно-андалузскому плечу, я на всякий случай объяснил ему, что на самом деле Ушастый - это Франсуа Бидон, Петя Бачей и еще сорок гавриков.
Гость сконфузился и сгинул на пыльных антресолях памяти. Под окном филигранно шуршал кактус, здешняя разновидность нашей ланжеронской акации.
...и тесно придравшись друг к другу, мы сидели в сквере на углу Дерибасовской и Монмартра. Наши уши пылали. Нас сжигала невысказанная любовь к Гоголю. Да и сейчас у меня нервно вздрагивает пьедестал от той мистической строчки: «Чуден Д. при тихой п.»
Что жe касается Одессы, то я вынужден признаться читателю: на самом деле она никогда не существовала. Мы, я и мой друг Торшер, однажды выдумали ее в порыве фонетического озорства.
Мистификация удалась. В несуществующий город потянулись авантюристы и батистовые барышни, пунцовеющие от лихого рыбацкого верлибра. По эскизам наших стихов пришлось спешно выстроить порт и памятник моему приятелю Дюку, подвести к пляжам море и засеять бульвары густой развесистой пшенкой, чье белозубое простодушие освещало детство всех литературных пацанов юга.
Деревенская курица, меченая чернилами. Как она забрела сюда, на Елисейские Поля?
...но, бурля эфемерными пупырышками фактов, на меня обрушиваются все новые водопады воспоминаний. Я неторопливо подставляю им грудь, спину, голову в теплом домашнем венце.
Рассвет незаметно переходит в закат. Что- то шумит внизу.
Я отворяю форточку авиалайнера. Сколько видит глаз, любители изящной словесности листают страницы моих книг. С карам6ольным стуком сталкиваясь лбами, они торопятся разгадать алмазный мой кроссворд. По горизонтали суетливо толкутся люди, годы, жизнь; по вертикали вздымаюсь я.
Под апокрифической луной бледнеют тени Лобзика, Пончика, Мячика, Ключика, Бублика, но все так же неумолимо, серия за серией, накатываются «Волны Черного моря», и ветер доносит шальную баркаролу: «Гондолы, полные кефали, куда-то кто-то привозил...»
Семён Лившин (подражание Катаеву)

Юмор в Одессе

  • 29.04.15, 22:45
Юмор в Одессе не пропадал никогда. Ни в холода, ни во время войны, ни после войны. Одесский язык тональный. Он требует точной интонации и еще никогда не знаешь, чем закончится разговор.
Во время \"Юморины\" ко мне подошел мальчик лет восьми:
– Дядя Рома, я вас первый раз вижу живым!
Я: – Ну и как твое впечатление?
Он: – Я думал, что вы хуже!!!

А как то я сидел на футболе. Возле меня сидел пацан лет двенадцати. Он увидел своего друга на противоположной трибуне и стал кричать: \"Придурок!
Иди сюда! Здесь место есть для тебя! Придурок! Иди сюда, придумок! Место есть! При ду рок!\" Его били по голове, он всем мешал, он не смотрел матч, он кричал: \"Придурок, иди сюда!\"

Два одессита могут стоять, разговаривать. Третий, незнакомый, подойдет, встанет рядом, слушает долго, потом говорит: \"Ой! Не морочьте голову!\" – и уйдет.

В одной гостинице я снимал \"люкс\", приехал отдыхать. Ходил на пляж.
Старушка горничная убирала номер, меняла каждый день полотенце, белье. Как и положено! Как то иду с пляжа по коридору, навстречу идет моя горничная с другой помоложе. Молодая со мной здоровается, разговариваем. Вспоминаем общих знакомых. Старушка смотрит на нее, на меня, потом спрашивает у молодой: \"Ты его знаешь?\" Молодая: – Конечно! Его все знают!
\"Да! – удивилась старушка, – А я думала, что он иностранец! Я ему меняла полотенце каждый день!\" Больше я ее полотенец не видел! А когда встретил случайно – спросил: \"Где полотенце?\" Она, не глядя на меня: \"В стирке!\"

Встречаю знакомую девушку: \"Наташа! Ты так прекрасно выглядишь!\" Она:
\"Это я еще плохо себя чувствую!\"

В Одессе отвечают сразу, без обдумывания. Недавно на Красной площади поставили памятник Жукову на коне. Возле памятника стояла группа одесситов.
К женщине подошел репортер с микрофоном: \"Как вам памятник?\" Женщина:
\"Потрясающе! Я вообще люблю лошадей!\"

В Одессе есть место в области, где выращивают специальных раков и лягушек для Франции. Уже много лет. Такие села на воде, как Венеция. Только одеты хуже. Так вот, эти раки голубого цвета. Они – особенные! В продаже их нет.
И вот как то раз, это мне рассказал один одессит, он увидел на привозе (базаре) женщина продавала \"голубых раков\".
Я подошел: – Сколько?
Она: – 100 тысяч!
Я: – Давайте весь ящик!
Она: – Штука 100 тысяч!
Я: – Один рак!? 100000!?
Она берет одного рака в руку, поднимает вверх:
\"Смотрите! Это же – Ален Делон!\"

А знаменитый администратор одесской филармонии Козак! Он всегда стоял на улице возле филармонии и когда приезжали артисты, выходили из автобуса и радостно: \"Дмитрий Михайлович, здрасте – мы прибыли!\" Он: – Какие прибыли? Одни убытки!
Он мне говорил: – Я тридцать лет в партии! Они меня вызвали на чистку!
Они мне говорят: \"Дмитрий Михайлович, вы тридцать лет в партии, вы руководите культурным заведением, вы не ходите на политзанятия. Какой пример вы подаете молодежи!\" Так я им говорю:
– Ученье Маркса – вечно!
Они:
– Вечно!
– Так я еще успею!

На пляже \"Аркадия\" весь день молчал репродуктор. Тишина, красота, море, солнце. И вдруг, в шесть часов вечера:
– Внимание! Говорит радиоузел пляжа \"Аркадия\"! На этом радиоузел пляжа \"Аркадия\" свою работу заканчивает!

Лечу в Одессу из Москвы. Лето, жара. Самолет не летит, кондиционер не работает, бегает стюардесса:
– Господа! Кто везет лыжи? – Все смеются. Лето, жара, лыжи… Наверное, юмор одесский.
Вышел летчик:
– Ребята, кто лыжи везет?
Возле меня сидит выпивший одессит, полуспит. Летчик к нему:
– Ты лыжи везешь?
Он: – Я.
– Слушай, брат! Мы потеряли твою одну лыжу!
– Ничего вы не потеряли! Я одну и везу!

Конечно, на бумаге трудно передать интонацию, тонкости одесского говора.
Я рассказал случаи, произошедшие со мной в разное время. Недавно зашел в Одессе в магазин. Говорю продавщице:
– Девушка! Я вчера покупал этот продукт, он стоил 5 гривен. Ночь прошла – он стоит 10!?
Она:
– А вы не ложитесь!

На \"привозе\" стоит женщина, кричит:
– Зелень, зелень, зелень!
Я:
– Дайте два пучка!
– Отойди! Зелень, зелень!
– Дайте три пучка!
– Отойди, я доллары меняю! Зелень! Зелень!

Звоню как то в Одессу. Плохо слышно, телефон хрипит, я кричу: \"Это – Одесса? Это – Одесса!?\" Какой то старичок в трубку: \"Пока да!\"
Роман Карцев

Как уезжал Буба Касторский

  • 29.04.15, 22:37
…Меня часто спрашивают, почему я, будучи популярным артистом, который хорошо зарабатывал, имел прекрасную трехкомнатную квартиру в центре Москвы, машину, дачу и пр., уехал?

В 1971 году меня по сфабрикованному обвинению посадили в Тамбовскую тюрьму. Впоследствии меня оправдали, дело было закрыто, работники прокуратуры наказаны, но до этого я просидел год и две недели в тюрьме, сыну в этой связи не дали поступить в Московскую консерваторию, в течение 2-х лет, пока длилось доследование, мне не давали работать, мое имя вырезали из титров фильма «Неисправимый лгун», в фильме «Повар и певица» меня озвучили другим актером и т.д. Короче, я понял, что страна игривая, в ней с тобой могут сделать все, что угодно, а особенно, учитывая, что у сына Емельяна — в меня — язык до щиколотки, который, как известно, доведет если не до Киева, то уж до тюрьмы точно, я решил удалиться от гнутой страны на максимально возможное расстояние. К счастью, после подачи заявления, если у меня и были какие-то сомнения по поводу принятого решения, то до боли родные, вездесущие подлость и хамство быстро их развеяли.

Мать моей жены с нами не уезжала, и, естественно, ее надо было обеспечить жилплощадью. Она была прописана с нами, но, поскольку оставаться одной в 3-х комнатной квартире ей бы не разрешили, я договорился на обмен — 2-х комнатная квартира с доплатой. Этот обмен должен был быть одобрен на собрании правления кооператива, членом которого я состоял. Первым взял слово Николай Рыкунин (возможно, некоторые помнят, был такой эстрадный «дуэт Шуров и Рыкунин). Он долго говорил о Родине, о неустанной заботе о каждом из нас партии и правительства, о совершенстве социалистического строя, о том, что покинуть такую Родину и такой строй может только человек неблагодарный, у которого отсутствует совесть и т.д. Кстати сказать, Рыкунин с пеной у рта, задыхаясь от ненависти к Советской власти, рассказывал мне, что его отец до революции был помещиком под Москвой, добрым, гуманным человеком, заботившемся о крестьянах, далеким от политики. Большевики его, естественно, расстреляли, а жену с грудным младенцем выслали в Сибирь, где она была вынуждена просить милостыню, чтобы не дать умереть маленькому Коле Рыкунину.

Выслушав речь Рыкунина, я мягко попытался объяснить, что речь идет не о неблагодарном Сичкине, а о благодарной теще, которая не покидает Родину и имеет право на жилплощадь. Из первого ряда встал похожий на отца Врубелевского Демона концертмейстер Большого Театра Гуревич. (Худая фигура, изогнутая вопросительным знаком, крошечные злобные глазки и змеиные губы придавали ему особый шарм).

— Я не желаю присутствовать на концерте Сичкина! — выкрикнул он. — Запретите ему говорить! Я, как патриот, не желаю выслушивать речи отщепенца и предателя Родины?

— Не надо так волноваться, патриот Гуревич, — обратился я к нему. — Кстати, какие погоды были в Ташкенте в начале войны?

Гуревич:

— Пошли вы на….

— Я не могу никуда пойти — идет собрание. — Вы против моей тещи, потому, что она русская?

Гуревич онемел.

— Да, а во время войны какие погоды были в Ташкенте?

— Сичкин, идите к… матери!

— Я же уже вам сказал: я никуда не могу пойти, пока не кончится собрание. Всем известно, что громче всех кричит «держи вора!» сам вор, но работники наших органов люди умные и опытные, им ничего не стоит определить, кто патриот, а кто враг. Судя по вашему фальшивому пафосу, вы, видимо, очень виноваты перед Советской Властью, но успокойтесь: советский суд — самый гуманный суд в мире, и чистосердечное признание, безусловно, смягчит вашу вину. О, совсем забыл, а в конце войны какие погоды были в Ташкенте? — закончил я под хохот собравшихся.

Больше всех суетился композитор Марк Фрадкин. В отличие от Рыкунина, который выступал, так сказать, бескорыстно, просто желая подчеркнуть свои патриотизм и лояльность, Фрадкин имел конкретные виды на мою квартиру и развернул активную деятельность еще до собрания: он обрабатывал членов правления, запугивая их тем, как может быть расценена помощь врагу народа, с именем КГБ на устах ходил по квартирам, собирал подписи жильцов против моего обмена, короче, делал все, что было в его силах, чтобы помешать.

С Фрадкиным во время войны мы долгое время были в одной части, где он заслужил звание «самый жадный еврей средней полосы России». Впрочем, я думаю, это было явным преуменьшением, и он вполне был достоин выхода на всесоюзный, если не на международный уровень. Плюшкин по сравнению с ним был мотом. Покойный Ян Френкель, талантливый композитор и очаровательный человек, рассказывал мне, что Фрадкин постоянно уговаривал его зайти в гости, посидеть за рюмкой у его уникального бара. Один раз, когда они были около дома Фрадкина, тот его наконец зазвал, но при этом сказал:

— Ян, в баре все есть, но чтобы его не разрушать, а это произведение искусства — ты сам убедишься, купи бутылочку водки. Закуски навалом, но на всякий случай купи колбаски, если хочешь, сыра, ну, рыбки какой-нибудь и возьми батон хлеба.

В результате они сели у бара, выпили водку Френкеля, закусили его продуктами, а Фрадкин даже чая не предложил.

В свое время Фрадкин мечтал попасть к нам в кооператив по причине хорошего района и того, что он был дешевле других кооперативов, но собрание было категорически против, мотивируя это тем, что Фрадкин не артист эстрады, богат и может купить квартиру в любом другом кооперативе. Я в то время был членом правления, со мной считались, и, когда жена Фрадкина со слезами на глазах умоляла меня помочь им, я, по своей мягкотелости, не смог отказать и уговорил правление проголосовать за Фрадкина. Позже история повторилась с их дочерью, Женей, которая тоже хотела жить в нашем кооперативе. Оба раза члены правления говорили, что они голосовали не за Фрадкина, а за меня.

Возвращаясь к нашему собранию, Фрадкин его закончил, коротко и по-деловому резюмировав:

— Товарищи, нам надо решить вопрос об обмене Сичкина, в связи с тем, что он бросает нашу Родину, плюет на все то, что сделала для него эта страна и хочет выгодно переметнуться на Запад. Нас он просит в этом ему помочь. Давайте голосовать.

Почти все русские, включая членов партии, проголосовали за меня, а все евреи, которых было большинство, против. В результате тещу выгнали из квартиры, а я получил огромное моральное удовлетворение — еду правильно.

Как я выяснил, в ОВИРе существовало негласное правило пять раз не принимать анкеты под предлогом того, что они, якобы, неправильно заполнены. Поэтому я пришел в ОВИР и сам сказал, что, чувствую, анкеты неправильно заполнены; лучше будет, если я их перепишу и приду завтра. Служащая ОВИРа улыбалась, кивала, и так пять раз. На шестой день у меня приняли документы, и после всех положенных дальнейших мытарств, 23 мая 1979 года мы прибыли в аэропорт «Шереметьево», откуда должны были вылететь в Вену. По дороге в аэропорт мы проехали мимо огромного плаката с изображением Ленина в кепке, с прищуренными глазами и поднятой в приветствии рукой, который гласил: «Верным путем идете, товарищи!», а в самом «Шереметьево» нас встретил транспарант: «Отчизну я славлю, которая есть, но трижды, которая будет!»

Рейс на Вену все время откладывался — то в связи с вылетом комсомольской делегации в Индию, то профсоюзной делегации в Мексику, то партийной делегации в Китай. Я услышал, как один еврей сказал другому:

— Слушай, если они все уезжают, давай останемся.

…Первое, что я сделал в Вене, это отправил вызов Фрадкину и в придачу к нему письмо следующего содержания:

Дорогой Марик!

Все в порядке, вся наша мишпуха уже в Вене, все удалось провезти и твое тоже. Как ты правильно сказал, таможенники такие же тупые, как вся вонючая советская власть и бигуди осмотреть не догадаются. Так и вышло, только у Симы очень болит шея, все-таки каждый весил три кило. Пусть Рая до отъезда тренирует шею, у тебя шея, конечно, покрепче, но ты ж в бигудях не поедешь. Как нам сказали, в Америке иконы сейчас идут слабо, а ты знаешь, израильтяне из голландского посольства совсем обнаглели и хотят за провоз 20 процентов.

Марк, вот прошло, казалось бы, всего несколько дней, а мы уже очень соскучились. Все со слезами на глазах вспоминают твое последнее напутствие: «Я рад и счастлив за вас, что вы покидаете эту омерзительную страну, кошмарное наследие двух мерзких карликов: картавого сифилитика Ленина и рябого параноика Сталина. Дай вам Бог!» А как мы смеялись на проводах, когда ты сказал, что был и остаешься убежденным сионистом, а все твои якобы русские песни на самом деле основаны на еврейском фольклоре, сел за рояль, начал их одним пальцем наигрывать и объяснять, из какого синагогиального кадиша они взяты… Короче, ждем тебя и Раю с нетерпением, дай Бог, уже скоро.

Крепко обнимаем, целуем Арон, Пиля, Сима, Двойра и Ревекка.

Как мне впоследствии сообщил конферансье Борис Брунов, Фрадкин тут же побежал в КГБ и начал клясться, что у него нет икон и валюты, и он никуда не собирается ехать. Там (еще раз) прочитали письмо и, пытаясь сохранить серьезное выражение лица, посоветовали успокоиться, его никто ни в чем не обвиняет, многие получают вызовы, но если он не и собирается уезжать, ему не о чем волноваться. Фрадкин, тем не менее, был в панике, жена Рая на нервной почве начала курить.

Забегая вперед, второй вызов и письмо, но уже на адрес домоуправления «для Фрадкина» и якобы от другого лица я послал из Италии и третье, на адрес Союза Композиторов РСФСР Родиону Щедрину для Фрадкина из Нью-Йорка.

Второе письмо:

Привет, Марик!

Сразу по делу: твою капусту и рыжье получил, но с летчиками больше в долю не падай — они засветились. Канай в Севастополь, свяжись с кентами и попробуй зафузить моряков атомных подводных лодок. Как договаривались, я откусил три косых, остальное твое, тебя ждет. Антиквар превращай в зелень, его не втырить и могут закнокать. Вообще, ходи на цирлах, подальше от катрана, шныров и козырных — тебе сейчас самое время лепить темнуху. Учти, телефон прослушивается — ботай по фене. Слыхал парашу, как ты вертухаям туфту впаривал — все правильно, пока не откинешься, хиляй за патриота. Вся маза тебя ждет, на любой малине будешь первым человеком, братва мечтает послушать в твоем исполнении песни Шаинского. Поменьше пей и чифири, а то, что Рая шмалит дурь, не страшно — главное, чтоб не села на иглу. Бывай, до встречи.

Валера.

Фрадкин потерял сон, не помогали сильнейшие снотворные, снова побежал в КГБ, потом в домоуправление, ходил по квартирам, бился в судорогах и кричал, что он не имеет к этому никакого отношения, а все это провокации Сичкина. Рая курила одну за одной и дошла до 4-х пачек в день. В КГБ хохотали до слез и с нетерпением ожидали следующего письма и очередного визита идиота.

Письмо третье:

Здравствуй, дорогой Марк! Прости, что так долго не писали, но сначала хотели получить товар, чтобы ты был спокоен. Слава Богу, все ОК, все контейнеры прибыли, с аргентинцами читались, так что ты уже в порядке: даже за один контейнер Рая спокойно может открыть массажный салон, а блядей среди иммигрантов навалом. Вообще, если ты сможешь переправить хотя бы 25 процентов своего состояния, то до конца жизни здесь будешь купаться в золоте. Если ты еще не обрезан, то здесь можно устроить за большие деньги: все иммигранты придут посмотреть на обрезание композитора Марка Фрадкина. Свою коллекцию порнографии не вези, здесь этого добра полно, оставь Жене. Да, и скажи ей, чтобы хотя бы до вашего отъезда перестала фарцевать — береженого Бог бережет. Марик, мой тебе совет: пока ты в Союзе, учи нотную грамоту и хотя бы чуть-чуть гармонию — там ты можешь напеть мелодию, и «негр» ее тебе записывает, а здесь негров много, но все они такие грамотные, как ты.

У нас все хорошо: молодые получают вэлфер, старые — пенсию, а бизнесы на кеш. Английский можешь не учить, он здесь не нужен: на Брайтоне все на русско-еврейском жаргоне с одесским акцентом, а то, что у тебя первый язык идиш — огромный плюс. Тебя вся помнят и ждут, а твою знаменитую шутку: «Если бы Фаня Каплан закончила курсы ворошиловского стрелка, мы намного раньше избавились бы от этого картавого фантаста», — здешние артисты читают со сцены.

С нетерпением ждем встречи,

3ай гезунд апдетер Мотл Фрадкин!

Целуем
Наум, Фира, Бася, Абрам и тетя Рахиль!

P.S. Будете ехать, пусть Рая не глотает камни — Соня так и не просралась!..

Шикарный обед из курицы

  • 29.04.15, 22:28
Традиционно, каждая одесская хозяйка, купив курицу, готовит из нее целый обед для всей (часто очень болшьшой) семьи.

Целую курицу потрошат (если выпало такое счестье, купить с потрошками), моют, снимают аккуратно кожицу с шеи (можно с крылышками); с грудки срезают мясо.

Оставшиеся части идут на приготовление бульона. Среднюю курицу заливают двумя литрами води и варят на слабом огне около полутора часов. После закипания снимают шумовкой "шум", кладут целиком очищенную луковицу. В конце варки добавляют слегка притушенные нарезанные кружочками коренья, соль.

Процеженный бульон можно подавать, как самостоятельное блюдо, добавив зелени (петрушка, укроп) с пирожками, гренками, но можно сделать суп с фрикадельками, клёцками, домашней лапшой.

Пока бульон варится, занимаемся шейкой.

Снятую ранее кожице с шейки птицы (получилась "трубочка"), с дной стороны зашиваем нитками.

Слегка отвариваем печенку, сердце и очищенный желудок.

Готовим фарш: отварные печенку, сердце и желудок мелко измельчаем ножом, смешиваем с 1 чайной ложкой манки и обжаренной на курином жире (желательно, но можно заменить и растительным маслом) мелко нарубленной луковицей (перед жаркой обвалять в муке). Соль и перец - чуть-чуть, по вкусу. Немного холодного бульона или воды.

Все это взбиваем вилкой в миске до получения однородной массы (как очень густая сметана). Этой массой начиняем шейку, но не очень плотно, так как потом (при варке) эта масса увеличится в объёме.

Затем шейку зашиваем, отвариваем в бульоне и охлаждаем. Нитки удаляем. Нарезаем кружочками.

Из мяса грудинки делаем любимые одесситами куриные котлетки.

КУриное мясо пропускаем через мясорубку, добавляем предварительно замоченную в молоке булку и две средних луковицы. Еще раз пропускаем через мясорубку, кладем по вкусу соль, перец, куриный жир и 1 сырое яйцо. 
Полученную массу хорошенько вымешиваем. Формируем котлетки. Обваливаем их в муке или панировочных сухарях. Обжариваем на растительном масле.

Современность вносит поправки. При желании сегодня можно купить отдельно куриную грудку (или уже готовый фарш), не одну, а множество куриных шеек, куриный бульонный набор... Но классические одесские рецепты остаются на кухнях одесситов.

Жаркое бабы Фиры

  • 29.04.15, 05:25
Ни в одном другом районе Киева дворы — вернее, дворики — не играли столь важную роль, как на Подоле. В них не было каменного снобизма печерских дворов, где люди при встрече едва здоровались друг с другом, или панельного равнодушия новостроек, где человеческое общение прижималось лавочками к разрозненным подъездам. Подольские дворики были уютными, шумными, пыльными и бесконечно живыми. Среди них имелись свои аристократы, расположившиеся между Почтовой и Контрактовой (на ту пору Красной) площадью; от Контрактовой площади до Нижнего Вала разместился средний класс коммунальных квартир с туалетом и ванной; а уж за Нижним Валом начинался настояший Подол, непрезентабельный, чумазый и веселый. Здесь не было коммуналок, квартирки были маленькими, а так называемые удобства находились во дворе. Удобства эти с их неистребимой вонью и вечно шмыгающими крысами были до того неудобны, что люди предпочитали делать свои дела в ведро, бегом выносить его в отхожее место и бегом же возвращаться обратно. По-человечески, особенно с точки зрения нынешних времен, это было унизительно, но в то время люди были менее взыскательны, зато более жизнерадостны и простодушны.


В одном из таких обычных двориков на Константиновской улице проживала самая обыкновенная семья с ничем не примечательной фамилией Вайнштейн. Впрочем, старейшая в семействе, Эсфирь Ароновна, которую весь двор звал бабой Фирой, носила фамилию Гольц, о чем напоминала по три раза на дню и категорически просила не путать ее со «всякими Вайнштейнами». В этом проявлялось непреклонное отношение бабы Фиры к зятю Нёме, мужу ее единственной дочери, которого она в минуты нежности называла «наш адиёт», а в остальное время по-разному.


Бог сотворил бабу Фиру худенькой и миниатюрной, наделив ее при этом зычным, как иерихонская труба, голосом и бешенным, как буря в пустыне, напором. Она с удовольствием выслушивала чужое мнение, чтобы в следующую же секунду оставить от собеседника воспоминание о мокром месте. Особую щедрость проявляла она к своему зятю, о котором сообщала всем подряд: «Нёма у нас обойщик по профессии и поц по призванию». 
- Мама, — нервным басом пенял ей огромный, но добродушный Нёма, — что вы меня перед людьми позорите?


- Я его позорю! — всплеснув руками, восклицала баба Фира. — Этот человек думает, что его можно еще как-то опозорить! Нёмочка, если б я пошла в райсобес и сказала, кто у меня зять, мне бы тут же дали путевку в санаторий.


- Знаете что, мама, — вздыхал Нёма, — я таки от вас устал. Вы с вашим характером самого Господа Бога в Судный День переспорите.


- Нёма, ты адиёт, — отвечала баба Фира. — Что вдруг Он будет со мной спорить? Он таки, наверное, умней, чем ты.



2


Бабыфирина любовь к зятю произошла с первого взгляда, когда дочь ее Софа привела будущего мужа в дом.


- Софа, — сказала баба Фира, — я не спрашиваю, где твои мозги. Тут ты пошла в своего цедрейтер папу, земля ему пухом. Но где твои глаза? Твой отец был тот еще умник, но -таки красавец. Там было на что посмотреть и за что подержаться. И, имея такого папу, ты приводишь домой этот нахес с большой дороги? Что это за шлемазл?


- Это Нёма, мамочка, — пропищала Софа.


- Я так и думала, — горестно кивнула баба Фира. — Поздравьте меня, люди, — это Нёма! Других сокровищ в Киеве не осталось. Всех приличных людей расхватали, а нам достался Нёма.


- Мама, вы ж меня совсем не знаете, — обиженно пробасил Нёма.


- Так я нивроку жила и радовалась, что не знаю. А теперь я -таки вижу, что ее покойный отец был умнее меня, раз не дожил до такого счастья. И не надо мне мамкать. Еще раз скажешь мне до свадьбы «мама», и я устрою такой гвалт, что весь Подол сбежится.


Впрочем, когда у Софы с Нёмой родился сын, баба Фира простила дочери ее выбор. Новорожденного внука Женю она обожала, баловала, как могла, и ласково звала Еничкой.


- Сейчас Еничка будет мыть ручки… сейчас Еничка будет кушать… сейчас Еничка сходит на горшочек…


- Мама, перестаньте над ним мурлыкать, — недовольно басил Нёма. — Он же мальчик, из него же должен расти мужчина!


- Из тебя уже выросло кое-что, — огрызалась баба Фира. — Моим врагам таких мужчин. Иди вынеси еничкин горшок.


Нёма вздыхал, покорно брал горшок и молча выходил с ним во двор. Двор был невелик, сжат полукольцом двухэтажных развалюх, посреди него росла высокая липа, под нею изогнулся водопроводный кран, из которого жильцы носили домой воду, а в тени липы разместился столик, за которым по обыкновению сидели пожилой сапожник Лева Кац и грузчик Вася Диденко, еще трезвый, но уже предвкушающий.


- Шо, Нёмка, дает теща прыкурыть? — сочувственно спрашивал Вася.


Нёма лишь безнадежно махал рукой, а из окна второго этажа высовывалась растрепаная голова бабы Фиры.


- Я -таки сейчас всем дам прикурить! — сообщала голова. — Сейчас тут всем будет мало места! Нёма, что ты застыл с этим горшком? Забыл, куда с ним гулять? А ты, Вася, не морочь ему голову и не делай мне инфаркт.


- Та я шо ж, баба Фира, — смущался Вася, — я ж так, по-соседски…


- Ты ему еще налей по-соседски, — ядовито замечала баба Фира, — а то Нёме скучно с отстатками мозгов.


- Фира, — миролюбиво вмешивался пожилой сапожник Кац, — что ты чипляешься к людям, как нищий с Межигорской улицы? Дай им жить спокойно.


- Лева, если ты сапожник, так стучи по каблукам, а не по моим нервам, — отрезала баба Фира. — Нёма, ты еще долго будешь там стоять с этим горшком? Что ты в нем такого интересного нашел, что не можешь с ним расстаться?


Нёма вздыхал и отправлялся с горшком по назначению, а Вася крутил головой и говорил:


- Не, хорошая вы женщина, баба Фира, а токо ж повэзло мне, шо нэ я ваш зять.


- Ты -таки прав, Вася, — кивала баба Фира. — Тебе -таки крупно повезло. А то б ты у меня уже имел бледный вид.


Вася был в чем-то похож на Нёму — такой же огромный и, в общем-то, незлобивый. Пять дней в неделю он был мил и приветлив со всеми и заискивающе нежен со своей женой Раисой. Но в пятницу с последними крохами рабочего дня что-то в нем начинало свербить, и он, распив с коллегами-грузчиками парочку законных пол-литровок, возвращался домой, и тогда тихий дворик оглашался звериным ревом и бешенной руганью. Вася с налитыми кровью глазами и какой-нибудь тяжестью в руках гонялся за женой Раисой, а та, истошно вопя, бегала от него кругами.


- Падла, подстилка, деньги давай! — ревел Вася.


- Ой, люди, ой, спасите, убивают! — причитала на бегу Раиса.


Соседи, привыкшие к этим сценам, неторопливо высовывались из окон.


- Вася, что ты за ней носишься, как петух за курицей, — с упреком замечал сапожник Кац. — Вам непремено нужно устраивать эти игры на публике?


- Молчыте, Лев Исаковыч, нэ злите меня, — пыхтел Вася, — а то я ей так дам, шо вам всем стыдно станэ.


Во дворике, как и на всем Подоле, русские, украинцы и евреи на удивление мирно уживались друг с другом, и Лева мог урезонивать Васю без риска услышать в ответ кое-что интересное про свою морду. Но утихомирить разбушевавшегося грузчика умела лишь баба Фира. Выждав необходимую паузу, она, словно долгожданная прима, высовывалась наконец из окна и роняла своим зычным голосом:


- Рая, у тебя совесть есть? Почему твой муж должен за тобой гоняться? Если ты его так измотаешь с вечера, что из него ночью будет за мужчина?


- От умная женщина! — задыхаясь, восторгался Вася. — Слышишь, гадюка, шо тебе баба Фира говорит?


- А ты молчи, цедрейтер коп! — напускалась на него баба Фира. — Совсем стыд потерял! Нет, мой покойный Зяма тоже был не ангел, но если б он взял моду каждые выходные устраивать такие скачки, так он бы уже летел отсюда до Куреневки.


Наутро Вася с виноватым видом появлялся в квартире Вайнштейнов-Гольцев.


- Баба Фира, — потупив глаза, бормотал он, — вам почыныты ничего не надо?


- Васенька, ну что за вопросы, — отвечала баба Фира. — Ты что, забыл какое сокровище здесь живет? Нёма умеет только обивать чужие двери, а дома руки у него начинают вдруг расти из другого места, и он не может забить ими гвоздь.


- Мама, прекратите уже эти разговоры, — раздавался из комнаты голос Нёмы. — Имею я в субботу право на законный отдых? Сам Господь Бог…


- Он вдруг о Боге вспомнил! — качала головой баба Фира. — Нёма, почему ты вспоминаешь о Боге, только когда в субботу нужно что-то сделать? Если бы люди поступали по-божески остальные шесть дней в неделю, мы бы -таки уже имели немножечко другой мир.


Нёма мычал из комнаты, что с него и этого мира хватит, а Вася тем временем чинил замок или проводку, или привинчивал дверцу буфета — руки у него были золотые, и он охотно и бескорыстно помогал соседям по хозяйству. Вернее, почти бескорыстно.


- Баба Фира… — начинал он, но та немедленно перебивала его:


- Учти, Вася — только румку.


- Баба Фира, — Вася корчил жалобную физиономию, — вы ж посмотрите на меня. Мэни ж та рюмка — шо дуля горобцю.


- А вечером мы снова будем иметь концерт?


- От слово даю — нияких концертов. Шоб мэни здохнуть.


- Ох, Вася, — вздыхала баба Фира, — ты -таки играешь на моем добром сердце.


Она доставала из буфета бутылку водки и стакан, наполняла его наполовину и протягивала Васе:


- Всё. Больше не проси, не дам.


- Так я шо… я… спасибо.


Вася выпивал свою опохмелочную порцию и спешил на помощь к другим соседям, а час спустя заявлялась его жена Раиса и скороговоркою пеняла:


- Баба Фира, вы шо, с ума сдурели? Вы ж знаете, шо Васе пить нельзя. С какого перепугу вы ему водкы налили?


- Я, Раечка, с ума не сдурела, — невозмутимо отвечала баба Фира. — Что я, Васю не знаю? Он же всё равно найдет, где выпить. Пусть хотя бы пьет в приличном месте.


- Он же ж казыться от водкы, — жалобно говорила Раиса.


- Тебе еще нивроку повезло, — вздыхала баба Фира. — Наш Нёма казыться без всякой водки. Как думаешь, Раечка, может, Нёме нужно дать как следует напиться, чтоб ему клин клином вышибло?
 
3


Сейчас удивительно вспоминать о том, с каким теплом и участием относились друг к другу эти очень разные и совсем не богатые люди, сведенные судьбой в одном подольском дворике, затерявшемся посреди огромного города и еще более огромной вселенной. Вася за рюмку водки — да и без нее тоже — чинил соседям замки, проводку и мебель, сапожник Лева Кац бесплатно ремонтировал их детям обувь, Раиса угощала всех варениками с творогом и вишнями, а когда баба Фира готовила жаркое, весь двор вытягивал носы в сторону второго этажа и как бы ненароком наведывался в гости. Угощать друг друга, собираться у кого-нибудь вместе было неписанной, но священной традицией.


- Ой, баба Фира, — щебетала хорошенькая, незамужняя учительница музыки Кира Самойловна Цейтлина, постучавшись к соседям в дверь, и смущенно переминаясь на пороге, — вы извините, я на одну секундочку. У вас спичек не будет? Я как раз собиралась варить суп…


- Кира, что ты мне рассказываешь бубес майсес про какой-то суп, — усмехалась баба Фира. — Слава Богу, весь Подол знает, что ты за повар. Проходи в комнату, мы сейчас будем обедать.


- Нет, ну что вы, — пунцовела Кира Самойловна. — Неудобно как-то…


- Кира, не строй нам из себя Индиру Ганди. Сделай вид, что ты помыла руки и садись уже за стол.


- Но…


- Кира, нам неинтересно тебя ждать. Еничке давно пора кушать, поимей совесть к ребенку.


Кира якобы с неохотой сдавалась и позволяла усадить себя за стол, за которым уже сидели Софа, Нёма и маленький Еничка, а баба Фира черпаком раскладывала по тарелкам жаркое. Аромат тушеного мяса заполнял комнату и просачивался сквозь неплотно закрытое окно, сводя с ума весь дворик.


- И как вы только готовите такое чудо, — мурлыкала с набитым ртом учительница музыки.


- Мясо, лук, соль, перец и немного воды, — с удовольствием объясняла баба Фира.


- И всё?


- А что тебе еще надо? У Бога -таки вообще ничего не было кроме воды, когда Он создавал этот мир.


- Оно и видно, — буркал Нёма, отправляя в рот несколько кусков мяса.


- Да, но Он -таки не мог предвидеть, что вся Его вода стукнет в одну-единственную голову, — косилась на зятя баба Фира. — Не обращай на него внимания, Кирочка. Ты же видишь — когда Бог раздавал мозги, Нёма был в командировке.


- Мама, — раскрывала рот обычно молчаливая Софа, — перестаньте уже терзать Нёму при посторонних.


- Софа! — Баба Фира багровела и повышала голос. — Ты думай иногда, что говоришь! В нашем дворе не может быть посторонних. Тут слишком хорошая слышимость. Кирочка, я тебя умоляю, возьми еще жаркого.


- Нет-нет, баба Фира, что вы, — в свою очередь заливалась краской Кира. — Я… я не могу, мне… Мне пора. Спасибо вам огромное.


И она поспешно удалялась.


- Софа, — загробным голосом произносила баба Фира, — твой цедрейтер папа, земля ему пухом, тоже умел ляпнуть что-то особенно к месту, но ты -таки его превзошла. Он бы тобой гордился.


- Перестань, мама, — нервно отмахивалась Софа. — Подумаешь, учительница музыки…


Присутствие Киры Самойловны выводило Софу из себя. Она была уверена, что незамужняя соседка имеет виды на ее Нёму, и всякий раз норовила обронить какое-нибудь едкое замечание в ее адрес.


- Софонька, детонька, — сочувственно вздыхала баба Фира, — зачем эти нервы? Ну посмотри ж ты на свое сокровище разутыми глазами — кому оно еще сдалось кроме такой дуры, как ты?


- Я вас тоже люблю, мама, — басил Нёма в ответ.


- Тебе сказать, где я видела твою любовь и какого цвета на ней была обувь? — Баба Фира поворачивалась к зятю.


- Скажите, — с готовностью отзывался тот.


- Чтоб моим врагам, — поднимала глаза к потолку баба Фира, — досталось такое…


- Да? — с улыбкой глядел на нее Нёма. — Мама, ну что ж вы замолчали на самом интересном месте?


Баба Фира бросала на зятя убийственный взгляд и, прошептав «Готеню зисер», выходила во двор.



4



Как-то раз, после одного из визитов Киры Самойловны, которая обыкновенную яичницу умела приготовить так, что приходилось вызывать пожарную команду, баба Фира, закрыв за гостьей дверь, с таинственным видом вернулась в комнату, поглядела на Еничку, затем на дочь с зятем и несколько раз удрученно покачала головой.


- Что вы так смотрите, мама? — лениво поинтересовался Нёма. — Вам неймется сделать нам важное сообщение?


- Хочется вас спросить, — полным сарказма голосом произнесла баба Фира, — кто-нибудь в этом доме заметил, что Еничке уже исполнилось пять лет?


- И это вся ваша сногосшибательная новость, мама?


- Помолчи, адиёт! Вы мне лучше объясните, почему ребенок до сих пор не играет на музыке? Почему у него нет инструмента?


- А с какой такой радости у него должен быть инструмент?


- Софа, — строго молвила баба Фира, — закрой своему сокровищу рот. У меня -таки уши не железные. Когда у еврейского ребенка нет инструмента, из него вырастает бандит. — Еничка, хаес, — ласково обратилась она к внуку, — ты хочешь играть на пианино?


- Хочу, — ответил Еничка.


- Вот видите, ребенок хочет! — ликующе провозгласила баба Фира.


- Мама, вы его не так спрашиваете, — вмешался Нёма. — Еня, ты хочешь вырасти бандитом?


- Хочу, — ответил Еня.


- Вот видите, мама, — усмехнулся Нёма, — нормальный еврейский ребенок, он хочет всего и сразу. Еня, ты хочешь ремня?


Еня подумал и заплакал.


- Ты -таки поц, Нёма, — заявила баба Фира. — Что ты делаешь ребенку нервы? Тебе жалко купить ему пару клавиш?


- А оно нам надо? Вам что, мама, надоело мирно жить с соседями?


- А что соседи?


- И вы еще говорите, что я поц! Они -таки вам скажут спасибо и за Еню, и за пианино! Холера занесла сюда эту Цейтлину!


- Софа, — повернулась к дочери баба Фира, — скажи что-нибудь своему йолду.


- Мама, — устало ответила та, — оставь Нёму в покое!


- Софочка, если твоя мама оставит меня в покое, ей станет кисло жить на свете.


- Ты слышишь, как он разговаривает с твоей матерью?


- Нёма, оставь в покое маму!


- Так я ее должен оставить в покое или она меня?


- Меня оставьте в покое! Оба! У меня уже сил никаких от вас нет!


Софа не выдержала и расплакалась. Маленький Еня с интересом посмотрел на маму и на всякий случай завыл по-новой.


- Вот видишь, Нёма, — сказала баба Фира, — до чего ты своей скупостью довел всю семью.


- Я довел?!


- Не начинай опять. Так ты купишь ребенку пианино?


- Хоть целый оркестр!


- Хочу оркестр, — сказал Еня, перестав выть.


- Еня, я тебе сейчас оторву уши. Хочешь, чтоб я тебе оторвал уши?


Еня снова сморщил физионимию, готовясь зареветь.


- Тебе обязательно надо доводить ребенка до слез? — гневно поинтересовалась баба Фира.


- Мама, — проговорил Нёма, сдаваясь, — вы на секундочку представляете, что скажут соседи?


- Соседи, — уверенно заявила баба Фира, — скажут спасибо, что мы не купили Еничке трубу.


Она нежно прижала к себе внука и поцеловала его в лоб. Еничка посмотрел на бабушку, затем на родителей и сказал:


- Хочу трубу.



5


Еничке купили пианино, и относительно мирный доселе дворик превратился в сумасшедший дом на открытом воздухе. Уже в девять часов утра звучал иерихонский глас бабы Фиры:


- Еничка, пора играть музыку!


Минут десять после этого слышны были уговоры, визги, угрозы, затем раздавался еничкин рев, и наконец дворик оглашали раскаты гамм, сопровождаемые комментариями бабы Фиры:


- Еничка, тыкать пальцем надо плавно и с чувством!.. Нет, у этого ребенка -таки есть талант!.. Не смей плевать на клавиши, мешигинер коп!.. Еничка, чтоб ты был здоров, я тебя сейчас убью!.. Ах ты умничка, ах ты хаес… Сделай так, чтоб мы не краснели вечером перед Кирой Самойловной.


Кира Самойловна лично взялась обучать Еничку. Денег за уроки она не брала, но всякий раз после занятия оставалась ужинать.


- У мальчика абсолютный слух, — говорила она, потупив глаза и пережевывая бабыфирино жаркое.


- Если б у него был абсолютный слух, — отзывался Нёма, — он бы одной рукой играл, а другой затыкал уши.


- Нёма, тебе обязательно нужно вставить какое-нибудь умное слово, чтоб все видели, какой ты йолд? — рычала баба Фира. — Ты слышишь, что говорит Кира Самойловна?


- Я-то слышу, — отвечал Нёма, — У меня-то как раз слух в порядке. Я даже слышу, чего она не говорит.


И он с усмешкой глядел на Киру Самойловну, которая немедленно заливалась краской.


Соседи по двору по-разному отреагировали на появление у Вайнштейнов-Гольцев пианино. Вася, к примеру, продолжая напиваться по пятницам, беготню за женой прекратил.


- Я так думаю, шо хватит нам во дворе одного артиста, — объяснял он.


- Як по мне, так лучше б вже ты за мною с топором гонялся, — вздыхала Раиса.


Сапожник Лева Кац из деликатности помалкивал, но когда Еничка дошел до детской пьески Моцарта, не удержавшись, заметил:


- Фира, может, твоему внуку стать артиллеристом?


- Что вдруг? — подозрительно осведомилась баба Фира.


- Эффект тот же, а ворочаться в гробу некому.


Баба Фира смерила сапожника испепеляющим взглядом.


- Ты, Лева, своим молотком себе весь слух отстучал, — заявила она и направилась к дому.


- Нёма, — сказала она, войдя в квартиру, — у меня есть для тебя интересная новость. Ты не такой адиёт, как я думала.


- Мама, а вы не заболели? — обеспокоенно спросил Нёма.


- Я таки нет. А вот наши соседи, по большой видимости, да. Ты подумай, им не нравится, как наш Еничка играет музыку.


Нёма молча развел руками.


- Не делай мне таких жестов, ты не на сцене, — строго молвила баба Фира. -Нёма, нам нужно ссориться с соседями?


- Нет, — быстро ответил Нёма.


- Но нам же нужно, чтоб мальчик имел музыкальное образование?


- Нет, — ответил Нёма еще быстрее.


- Нёма, я сказала, что ты не адиёт, и уже жалею об этом. Конечно, нам нужно, чтобы Еничка мог дальше играть свою музыку.


- Мама, — нервно проговорил Нёма, — не морочьте мне голову, говорите уже, чего вы хотите.


- Я хочу, — объяснила баба Фира, — чтоб волки получили свой нахес, а овцы сохранили свой тухес. Надо устроить соседям приятный сурприз.


- Мы им уже устроили сюрприз, когда купили Еньке пианино.


- Так они ж таки его не оценили. Вот что, Нёма, мы сделаем а гройсер йонтеф и всех на него пригласим.


- Кого это всех?


- Весь двор. Я приготовлю мое жаркое и зафарширую рыбу, Софа сделает селедку под шубой и салаты, ты купишь водку и вино…


- Мама, — сказал Нёма, — вы на минуточку представляете, во что нам обойдется это счастье?


- Нёма, не будь жлобом, — ответила баба Фира. — Ты что, имеешь плохие деньги с обитых дверей?


- Так я за них таки работаю, как лошадь!


- А теперь отдохнешь на них, как человек. Тебе что, деньги дороже соседей?


- Знаете что, мама, — вздохнул Нёма, — чтоб я так жил, как с вами соскучишься. Большое вам спасибо, что мы не купили Ене трубу. А то бы мы имели в гости весь квартал.



6


В субботний вечер маленькая квартирка Вайнштейнов-Гольцев трещала по швам, а стол ломился от яств. Гости ели салаты, рыбу, жаркое, пили вино и водку, галдели, смеялись, пели. Пели «Бублички», пели «Ло мирале», пели «Галю» и «Ямщика». Три языка сливались в один всеобщий настрой, создавая не какую-то дикую и бессмысленную какафонию, а удивительную гармонию, когда инструменты, каждый звуча на свой лад, не мешают, а помогают друг другу творить единую музыку. Сапожник Лева Кац, расчувствовавшись, предложил даже, чтобы Еничка сыграл что-нибудь на своем «комоде с клавишами», но ему тут же налили водки и успокоили. Гвоздем пира, как всегда, было бабыфирино жаркое.


- Не, баба Фира, — горланила раскрасневшаяся от вина Раиса, — вы мэни -такы должны дать рецепт.


- Мясо, лук, перец, соль и немного воды, — затверженной скороговоркой отрапортовала баба Фира.


- Ох, ягодка моя, — покачала головой Раиса, — ох, не верю я вам! Шо-то вы такое еще туда кладете.


- А гиц им паровоз я туда кладу! — разозлилась баба Фира. — Нужно готовить с любовью, тогда люди будут кушать с аппетитом.


- Не, баба Фира, вы, наверно, хочэте рецепт с собой в могылу унести, — с обидой в голосе и присущей ей тактичностью предположила Раиса.


- Рая, ты -таки дура, — покачала головой баба Фира. — Кому и что я буду в этой могиле готовить? Там, чтоб ты не сомневалась, уже не мы будем есть, а нас.


- Баба Фира, та простить вы ее, дуру, — вмешался Вася. — Нёмка, пойдем у двор, подымим.


Они вышли во двор и сели за столик под медвяно пахнущей липой, сквозь листву которой проглядывало ночное июньское небо в  серебристых крапинках звезд.


- Отже ж красота, — задумчиво проговорил Вася, подкуривая папиросу. — Нёмка, а як по-еврэйски небо?


- Гимел, — подумав, ответил Нёма.


- Тоже ничего, — кивнул Вася. — Нёмка, а як ты думаешь, там, — он ткнул указательным пальцем вверх, — есть хто-нибудь?


- Николаев и Севостьянов, — вновь подумав, ответил Нёма.


- Хто?


- Космонавты. Вторую неделю на своей орбите крутятся.


- Ты шо, дурной? Я ж тебя про другое спрашиваю.


- А про другое я не знаю.


- От то ж и плохо, шо мы ничего нэ знаем. — Вася вздохнул. — Нёмка, а если там, шо бы хто нэ говорыл, есть Бог, то он якой — православный или еврэйский?


- Вообще-то, Вася, — почесал голову Нёма, — если Бог создал человека по своему образу и подобию, так Он -таки может быть и негром, и китайцем, и женщиной.


Вася, чуть не протрезвев, ошарашенно глянул на Нёму.


- Знаешь шо, Нёмка, — сказал он, — тоби пыты нэльзя. Цэ ж додуматься такое надо — Бог-китаец!


- А что, — пожал плечами Нёма, — их много.


- О! — ликующе провозгласил Вася. — То-то и оно. Нэ може Бог китайцем буты. Их много, а Он — один.


- Вася, — Нёма шмыгнул носом, — ты гений и вус ин дер курт. Дай я тебя поцелую.


Он чмокнул Васю в щеку, слегка пошатнулся и чуть не опрокинул их обоих со скамьи на пыльный асфальт.


- Дэржись, Нёмка, дэржись, — ухватил его за рукав Вася. — О, то я знову правильно сказав! Дэржаться нам всем надо друг за друга. Вместе дэржаться. Хорошо ж такы, шо мы все в одном дворе живем. Надо дэржаться.


- Да. — Нёма выпрямился и вздохнул. — Надо, Вася. А только ты мне скажи как умный человек…


- Где? — удивился Вася. — Хто?


- Ну ты же, ты. Так ты мне таки скажи как умный человек: почему  в жизни надо одно, а получается совсем другое?


- Ой, Нёмка, я в этих еврэйских вопросах нэ розбыраюсь.


- Почему еврейских?


- Так то ж ваша привычка морочить себе и другим голову. Не, Нёмка, ты токо на мэнэ нэ ображайся. Це ж нормально. Нехай еврэи будуть еврэями, русские русскими, а украйинци украйинцями. Ну и будэмо жить себе вместе и нияких претэнзий. Воно нам надо? Мы ж тут на Подоле як той винегрет перемешались. А токо ж винегрет тем и хороший, шо он нэ каша. Тут огурчик, тут картопля, тут буряк. А вместе вкусно.


- Вкусно, — согласился Нёма. — Знаешь, Вася, я еще никому не говорил, даже своим… Мы же ордер получили.


- Шо? — не понял Вася. — Якый ордер? З прокуратуры? А шо вы такое натворили?


- Да не с прокуратуры. На кватртиру ордер. Квартиру нам дают, новую, на Отрадном.


- Та-ак, — Вася с шумом выпустил воздух. — От и подержались вместе. Ладно, Нёмка, поздно уже. Пойду забэру Райку и — у люльку.


- Ты что, Вася, обиделся?


- Чого мне обижаться… Спаты пора.



7


На следующее утро весь двор только и галдел о том, что Вайнштейны-Гольцы получили ордер и переезжают в «настоящие хоромы» на Отрадном. Более остальных известие это возмутило бабу Фиру.


- Нёма, — сказала она, — что это за поцоватые фокусы? Почему я должна узнавать о себе новости от соседей?


- Небось, Цейтлиной своей первой сообщил, — вставила Софа.


- Софа, — устало проговорил Нёма, — что тебе Цейтлина спать не дает?


- Это тебе она спать не дает, — огрызнулась Софа. — Ну ничего, даст Бог переедем, и ты таки ее уже не скоро увидишь.


- Я так понимаю, мое мнение в этом доме уже никого не волнует, — заметила баба Фира. — И очень напрасно. Потому что лично я никуда не еду.


- Что значит, никуда не едете? — не понял Нёма.


- Мама, ты что, с ума сошла? — вскинула брови Софа.


- Я -таки еще не сошла с ума, — торжественно объявила баба Фира. — Я -таки еще имею чем соображать. Я здесь родилась, я здесь выросла, я здесь прожила всю свою жизнь. Почему я должна умирать в другом месте?


- Что вдруг умирать? — пожал плечами Нёма. — Живите сто лет.


- Я уже живу сто лет и больше, — вздохнула баба Фира. — С тобою, Нёма, год идет за двадцать.


- Ну, так живите себе две тысячи! Вы ж поймите, мама, это же новая квартира, с удобствами, с ванной, с туалетом…


- Что ты меня так хочешь обрадовать этим туалетом? Что я уже, такая старая, что не могу сходить в ведро?


- О Господи! — запрокинул голову Нёма. — Мама, если Бог дал вам столько ума, что вы не хотите думать о себе, так подумайте хоть о Еничке. Он что, тоже должен всю жизнь ходить в ведро? Ведь этот дом всё равно снесут.


- Только через мой труп! — заявила баба Фира.


- Мама, — простонал Нёма, — кого вы хочете напугать вашим трупом? Если им скажут снести дом, они наплюют на ваш труп и снесут его.


- Ты -таки уже плюешь на мой труп, — отчеканила баба Фира и решительно вышла из комнаты.


С тех пор она каждое утро сообщала, что никуда не едет, что нужно быть сумасшедшим на всю голову, чтобы на старости лет отправляться на край света, что этой ночью ей снился покойный Зяма и что скоро она попадет к нему.


- Мама, погодите огорчать Зяму, — уговаривал ее Нёма. — Давайте сначала переедем на новую квартиру, а там уже будем морочить друг другу голову.


Отношения с соседями по двору как-то быстро и некрасиво испортились. Те отказывались верить, что баба Фира ничего не знала о грядущем переезде, и стали поглядывать на нее искоса.


- Нет, Фира, я, конечно, рад за тебя, — сказал сапожник Кац, — но это как-то не по-соседски. Мы столько лет прожили рядом, что ты могла бы нам и сразу сообщить.


- А вы так нэ волнуйтесь, Лев Исаковыч, — ядовито встряла Раиса. — Вы тоже скоро съедете куда-нибудь. Це мы тут сто лет проторчым, а еврэям всегда счастье.


- Рая, — ответил Лева Кац, — дай тебе Бог столько еврейского счастья, сколько ты его унесешь. Нет, я понимаю: чтобы к евреям не было претензий, им нужно было родиться украинцами или русскими. Но, деточка моя, кто-то же в этом мире должен быть и евреем. И, таки поверь мне, уж лучше я, чем ты.


- Хватит вже, Лев Исаковыч, — перебил его Вася. — Одна дура ляпнула, другой сразу подхватил.


- Надо было, Вася, поменьше языком трепать, — заметила баба Фира. — А то еще не весь Подол знает про наш ордер.


- Надо було его поменьше водкою поить! — зло сверкнула глазами Раиса. — Вы ж, баба Фира, его спаивалы всё врэмъя!


- Рая, ты думай, что говоришь!


- Я знаю, шо говорю! Ну, ничого, уедете — я за нього возьмусь. Он у мэнэ забудет, як по еврэйским квартирам пьянствовать.


Баба Фира смерила Раису сначала гневным, а затем каким-то печальным взглядом, развернулась и зашагала к дому.


- Баба Фира, та нэ слухайтэ вы цю дуру! — крикнул ей вслед Вася.


- Я, Вася, не слушаю, — оглянувшись, проронила баба Фира. — В этом мире уже давно никто никого не слушает.


Между соседями окончательно, что называется, пробежала кошка. При встрече они едва здоровались друг с другом, а бабу Фиру и вовсе игнорировали. Даже Кира Цейтлина чувствовала себя обиженной и, к радости Софы, забыла дорогу к Вайнштейнам-Гольцам, питаясь в своем полуподвале бутербродами. Что ж до бабы Фиры, то та теперь почти не выходила во двор, целыми днями возилась с Еничикой, суетилась на кухне или просто лежала на диване у себя в комнате. К радости дочери и зятя она смирилась с переездом и лишь просила, чтобы ей об этом не напоминали и чтоб в доме было тихо.


- Не расстраивайтесь, мама, — говорил Нёма. — Вы же умная женщина, вы же понимаете: когда всем живется плохо, мы едины. Когда кому-то становится чуточку лучше, мы начинаем звереть.


Наконец, означенный в ордере день наступил. Накануне Нёма и Софа доупаковывали оставшиеся вещи, чтобы с утра загрузить их в машину, а баба Фира стояла у плиты и готовила огромную кастрюлю жаркого.


- Мама, — послышался из комнаты голос Нёмы, — я не понимаю, зачем вам это надо? Кого вы после всего хотите угощать вашим мясом?


- Моим мясом я таки знаю кого буду скоро угощать, — мрачно отозвалась баба Фира.


- Мама, оставьте уже ваши веселые шутки!


- А ты, Нёма, оставь меня в покое. Пакуй свои манаткес и не делай мне кирце юрн.


Поздно вечером, когда все соседи уже легли спать, баба Фира вышла во двор и поставила кастрюлю на стол под липой. Ночной ветерок тихо прошелестел листьями.


- И тебе всего доброго, — сказала баба Фира. — Ты таки останешься тут, когда все отсюда уже разъедутся.
Она прислонилась к стволу липы, несколько минут постояла молча, вздохнула и направилась домой.


Наутро приехал заказанный фургон, грузчики, привычно поругиваясь, затолкали в кузов вещи — начиная с Еничкиного пианино и кончая картонными ящиками с посудой.


- Ну, присядем на дорожку, — бодро сказал Нёма. — Начинается новая жизнь, попрощаемся со старой.


- Тебе, я вижу, очень весело прощаться, — заметила баба Фира.


- А чего грустить, мама? — вмешалась Софа. — Всё хорошо, что кончается.


- Таки я была права, что человеческая глупость — это плохо, — усмехнулась баба Фира.


- Потому что она не кончается никогда.


Всё семейство вышло во двор. Баба Фира держала за руку Еню, который, не преставая, бубнил:


- Хочу домой… хочу уехать… хочу кататься на машине…


Посреди двора, на столе, стояла кастрюля с нетронутым жарким.


- Ну, мама, кто был прав? — поинтересовался Нёма.


- Прав был Господь Бог, — ответила баба Фира, — когда на шестой день сотворил человека, на седьмой отдохнул от такого счастья, а на восьмой выгнал этот нахес из рая.


- И в чем же Он был прав?


- В том, что человек и рай не созданы друг для друга. Хотя ты, Нёмочка, таки попадешь туда после смерти.


- Почему?


- Потому что у тебя нет мозгов. Садимся уже в машину.


- А кастрюля?


- Нёма, — вздохнула баба Фира, — ты -таки точно попадешь в рай. Какое мне сейчас дело до какой-то каструли? Пусть стоит тут, как памятник. Пусть соседи делают с ней, что им нравится. Пусть распилят на части. А еще лучше — пусть поставят ее мне на могилу. Если, конечно, кто-нибудь из них когда-нибудь вспомнит, что жила на свете баба Фира и что они когда-то очень любили ее жаркое.



8


Не знаю, долго ли прожила еще баба Фира на Отрадном, бывшем хуторе, являвшем теперь, вопреки собственному названию, довольно безотрадную картину пятиэтажных хрущоб с однообразными прямоугольными дворами. Не знаю, была ли она счастлива, воспитывая внука Еню, и ссорясь с дочерью и зятем Нёмой. Не знаю, на каком кладбище ее похоронили и принес ли кто-нибудь на ее могилу кастрюлю, в которой она так мастерски готовила свое знаменитое жаркое. Тем более не знаю, попала ли она после смерти в рай или, дождавшись очереди, поселилась в каком-нибудь дворике, вроде столь любимого ею подольского двора, в компании таких же немного сумасшедших соседей. И уж совсем не знаю, были ли в этом загробном дворике удобства или людям снова приходилось справлять свои дела в ведро и выносить их в уборную. Но я знаю — или думаю, что знаю, — одно: мне почему-то кажется, что именно с переездом из старых, лишенных удобств квартир в новые безликие микрорайоны между людьми и даже целыми народами пролегла некая трещина, похожая на незаживающий рубец. Оркестр распался, гармония рассыпалась. Ибо для каждого инструмента стало важно не столько играть свою мелодию, сколько хаять чужую.
М.Юдовский

Одесситы

  • 27.04.15, 05:50
Ты родился в Южной Пальмире:
- Ты называешь город «Одесса-Мама»
- Тебя бесит когда «Одессу» называют «АдЭсой» и постоянно исправляешь
- Ты отвечаешь вопросом на вопрос
- Ты знаешь, что будет, если посмотреть на Дюка со второго люка
- На Юморину сидишь дома
- Знаешь, что в 168 маршрутке экскурсия по всему городу за 3.00 грн
- Ты за все лето можешь быть только несколько раз на море
- Ты знаешь, что все в Одессе делается на Малой Арнаутской
- Ты произносишь фразу «не смеши мои тапки» очень серьезно
- Ты знаешь, что в мире есть еще, как минимум, 17 городов Одесса
- Постоянно "ШО"каешь
- «О, привет» для тебя не просто приветствие
- Ты назначаешь встречу с друзьями у «Афин», и, когда холодно, можешь там погреться
- По количеству мусора в центре города определяешь сегодня 1 апреля или 2 сентября
- Ты в курсе, что молдованами на Молдованке и не пахнет
- Понимаешь, что такое «идем окунемся на море»
- Любишь кошечек во дворах и знаешь их значение для города
- Когда тебе говорят положи сахар/соль/мед ты понимаешь о чем речь
- «Ой, я вас умоляю!» есть в твоем обиходе
- Для тебя «Черноморец» — чемпион вне зависимости от его рейтинга в турнирной таблице
- Ты знаешь, где кричат «Вода, пиво, ноги..Пополняем счет! Ноги берегите!Газировочка! Меняй, меняй!»
- Понимаешь, о чем речь, когда говорят «обнять и заплакать»
- Знаешь, что такое "две большие разницы"
- У тебя и у многих твоих друзей родственники моряки
- Ты не возмущаешься, когда тебе говорят «посмотри на коридоре»
- Ты смеешься, когда тебя просят показать фонтан на станциях Большого Фонтана
- Ты знаешь Молдаванку и Слободку, как свои пять пальцев
- Ты знаешь, что джаз зародился в Одессе
- Ты просишь маршрутчика остановить не здесь, а «тута»
- Когда ты выходишь с вокзала и видишь людей с табличками «Квартира недорого. 5 минут от моря» ,понимаешь, что до моря далеко не 5 минут идти
- Ты знаешь минимальные ставки таксистов у аэропорта и ж/д вокзала, и отходишь на 100 метров, чтобы словить фару
- Для тебя «кастрюля» это не только посуда
- Бутерброд с тюлькой и кофем на завтрак для тебя в самый раз
- Ты знаешь где находится "подкова" и "клюшка"
- Ты летом не загораешь на море, а работаешь
- Ты передаешь соточку (передняя, задняя, средняя) в маршрутке и не боишься
- Ты не удивляешься женщинам в халатах и с бигудями, которые вышли на минутку в магазин
- Ты ходишь на «Книжку», чтобы посмотреть, что скачать в интернете
-Ты был в Оперном только несколько раз, и то, чтобы посмотреть на здание после ремонта
- Ты знаешь, что на Староконке уже не продают лошадей
- Для тебя снег это чудо, и ты радуешься ему, как младенец, каждый раз как он выпадает
- Ты знаешь историю фразы «не фонтан»
- Ты знаешь улицу, где с одной стороны сидят, а с другой лежат
- Ты много раз подумаешь, прежде чем поедешь через Привоз днем
- Ты называешь баклажаны "синими"
- Ты знаешь куда смотреть если говорят "посмотри в шухлядке"
- Чтобы узнать как дела у собеседника, ты спрашиваешь «Как твое НИЧЕГО?»
- Ты знаешь слова песни «У Черного Моря» и «Шаланды полные кефали»
- Ты считаешь, что фильм «Ликвидация» — это шедевр
- Ты понимаешь истинную красоту Одесских двориков
- Ты понимаешь выражение "шоб да, так нет"
- Ты говоришь «А я знаю», когда на самом деле не знаешь
- Ты говоришь "Оно мине надо", когда тебе на самом деле не надо
Если Вы сидели и улыбались пока читали все признаки — таки да, Вы —Одессит, и это значит...

хорошие-плохие-очень плохие девочки. ...

  • 24.04.15, 20:26
Хорошие девочки расстегивают пару пуговиц, когда им жарко. Плохие девочки расстегивают пару пуговиц, чтобы разогреть вас. Очень плохие девочки расстегивают пару пуговиц на вас. 
Хорошие девочки краснеют, когда видят это в кино. Плохие девочки знают, что могут сделать это лучше. Очень плохие девочки делают это во время кино. 
Хорошие девочки надевают х/б трусики. Плохие девочки надевают стринги. Очень плохие девочки ничего не надевают. 
Хорошие девочки берут с собой зубную щетку на курорт. Плохие девочки берут с собой спиральку. Очень плохие девочки берут с собой вибратор.
Хорошие девочки думают про себя: "Не останавливайся". Плохие девочки говорят: "Не останавливайся". Очень плохие девочки говорят: "Я скажу, когда ты можешь остановиться!". 
Хорошие девочки надевают туфли на каблуках, когда идут на работу. Плохие девочки надевают туфли на каблуках, когда идут в постель. Очень плохие девочки надевают туфли на каблуках на вас. 
Хорошие девочки никогда не соблазняют парня своей подруги. Плохие девочки всегда соблазняют парня своей подруги. Очень плохие девочки соблазняют парня своей подруги и саму подругу. 
Хорошие девочки думают, что офис - плохое место для занятия любовью. Плохие девочки думают, что офис - отличное место для занятия любовью. Очень плохие девочки думают, что нет плохих мест для занятия любовью.
Хорошие девочки предпочитают миссионерскую позицию. Плохие девочки думают, что миссионерская позиция - для новичков. Очень плохие девочки думают, что Кама Сутра - для новичков. 
Хорошие девочки говорят "нет". Плохие девочки говорят "да". Очень плохие девочки говорят "б:::я, ты еще спрашиваешь?". 
Хорошие девочки идут на вечеринку, потом - домой, потом - в кровать. Плохие девочки идут на вечеринку, потом - в кровать, потом - домой. Очень плохие девочки приглашают всю компанию на вечеринку у себя в кровати.

этот неловкий момент....

  • 24.04.15, 20:14
Ехала в поезде, мужик на соседней полке храпел страшно, не давал уснуть. Так он меня выбесил, ну я его и пнула. Вроде заткнулся. Через какое-то время опять начал - пнула его опять, посильнее на этот раз. Храпит. Приоткрыла глаз-он лежит и смотрит на меня. И тут я понимаю, что храпит бабка на полке снизу)