хочу сюда!
 

Александра

44 года, лев, познакомится с парнем в возрасте 39-49 лет

Заметки с меткой «швейцарская»

Адольф Мушг "Румпельштильц. Мелкобуржуазная трагедия" (отр.7)

3

Сцена почти темна; комната как в первой сцене. Лёй в спальном халате, наощупь пробирается в комнату из двери слева. Он едва ступает, его манеры- как у первопроходца неизвестной местности, он будто бродяга, устраивающийся в незнакомом ему, чужом доме. Он шарит по столу, трогает рояль, касается фрукта на подносе так , словно поднос далеко, гладит яблоко, подносит его к своему лицу и, осмотрев, кладёт обратно. Изредка Лёй замирает и прислушивается. Затем он исчезает в своём кабинете. Выходит обратно с большим блокнотом, кладёт его раскрытым на стол, перебирает различные перья рядом. Несколько удалившись, рассматривает устроенный собой натюрморт. Вынимает цветок из вазы, суёт его себе в рот, затем пугается- и кладёт цветок обратно в вазу. Начинает тихонько насвистывать, заметив же, что творит, умолкает. Включает радио- грохочет музыка... орг`ан?... выдержав секундную паузу, чрезвычайно напугавшись, выключает радио, затем ищет иные станции, пока не находит мягкий фортепианный джаз. Теперь Лёй несколько расслабляется, его походка напоминает танец, затем Лёй включает свет и ладонями растирает себе лицо.

Лёй: Да, да.
Он жмурится, содрогается, шевелится, осматривается. Затем снимает он с неким совершенно отличным от прежних, наигранным жестом два подсвечника с буфета, ставит их слева и справа от блокнота. Похлопывает карманы халата- находит спички, прежде, чем зажечь первую свечу, гасит торшер. Он дожидается, пока спичка почти догорит, берёт её за обугленный конец- и остатком зажигает первую свечу, затем- уж самым что ни на есть остаточком- вторую, всё это- очень состедоточенно и любовно. В притолокое возикает незамеченная своим супругом фрау лёт, она тоже в халате, но в утреннем. Лёй присаживается берётся за перо. Он чертит в блокноте фигуры, затем напряжённо всматривается вдаль.
Фрау Лёй: Виктор. Здесь слишком холодно.
Лёй пугается, пытается спрятать блокнот у себя на груди, затем, однако, кладёт его обратно движением , польным разочарования, но вместе с тем ещё- довольства.
Лёй (не присматриваясь к жене): Вишь ты, я всё же разбудил тебя. Прошёлся раз по комнате- и готово.
Фрау Лёй: Ты не разбудил меня. Сон нейдёт.
Лёй (быстро оглядываясь): Тогда ,значит, ты снова лицемеришь. (Они переглядыаются.)
Фрау Лёй: Не желаешь писать днём?
Лёй: Пишу когда есть в том надобность. Или вовсе ничего не пишу.
Фрау Лёй: Или -в кабинете? Там-то теплее.
Лёй: Мне милее там, где люди. То есть, как правило.  (Снова садится за стол.)
Фрау Лёй: Я чего-то не понимаю, Виктор.
Лёй: Здесь обычно присутствуют люди. Поэтому мне здесь милее.
Фрау Лёй: Тогда я пойду, снова лягу. Думай о своём здравии, Виктор.
Лёй: Ты посмеёшься ,Гертруд. Свои первые важные вещи я написал за обеденным столом. Дома не было кабинета. Мне постоянно приходилось ждать, пока не приберут со стола. Изредка я писал даже на скатерти- оттого на моих тетрадях яичные пятна. Моему отцу нравились яйца всмятку. Почти сырые.
Фрау Лёй: Теперь у тебя есть кабинет.
Лёй: В пятнадцать лет пределом моих вожделений был собственный письменный стол. Смешно. Теперь он у меня есть ,но за многие десятилетия я так и не привык к нему, он по-прежнему будто бы чужой. Я всё невпопад обустраиваю себе кабинет. У меня постоянно перед глазами виденным мною в детстве кабинет богатого дяди. Увы, что ни творю со своим- он остаётся бледным подобием того.
(Изредка он оборачивается будучи не уверен, что в комнате ещё присутствует его супруга.)
Фрау Лёй (неохотно присаживается на один из стульев, что у стены.): Но всё же ты так охотно трудишься в своём.
Лёй: Нет. Только притворяю дверь. Но когда я там, чувствую себя беспомощным. Думаю себе: вот, все представляют себе, будто я работаю- и отдыхаю. Но там-то я по-настоящему не работаю. Обстановка слишком угнетает.
Фрау Лёй: Вчера ты у себя проверил тетради трёх классов.
Лёй: Но я несколько оставил дверь приоткрытой. А править домашние задания не значит творить.
Фрау Лёй: Ты слишком взыскателен к себе, так и есть.
Лёй: Знаешь, иногда совершенно некстати случается... Бывает, думаю: вот бы мне тот, прежний обеденный стол, в жёлтую и коричневую полоску... Покуда не знаю, что писать, начинаю с них. Рисую полосы, одну за другой. Тебе мешает радио?
Фрау Лёй: Нет.
Лёй (поднимается): Могу и выключить. (Не выключает.)
Фрау Лёй (напевает мотив): Ещё помнишь?
Лёй становится перед нею, затем несколько клянается, не без грации, и раскрывает обьятия.
Фрау Лёй: В этаком наряде?
(Она высоко поднимает руки, совершает пару танцевальных шагов. Фрау Лёй неловко, больно, но она старается не подать виду.)
Ведь ещё умеешь
Лёй: Луджи смеялась бы.
Фрау Лёй: Спасибо тебе. Я уже запыхалась.
(Останавливается.)
Лёй: Мы слишком мало тренировались.
(Она под руку с мужем ковыляе к своему стулу у стены. Лёй остётся рядом.)
Фрау Лёй: А что хорошего пишешь ты? Можно ли узнать?
(Лёй отворачивается, сглаывает, его лицо гаснет.)
Стихотворение, пожалуй?
Лёй: Моё завещание.
(Слышна только музыка по радио.)
Так велит благоразумие: мужчина в моих летах... Или нет?
Фрау Лёй: Верно, отец. В любом случае.
Лёй (капризно) :Кто может знать?
Фрау Лёй: Но это обязательно для всех.
(Лёй рассматривает её внимательно, вопрошающе, надеясь на что-то. Затем он резко выключает радио.)
Лёй: Шла б ты к себе, Гертруд. Здесь слишком холодно для тебя.
Фрау Лёй: Виктор, я желаю кое-что спросить у тебя.
Лёй (испуганно, раздражённо): Выкладывай немедля!
Фрау Лёй: Видишь, Виктор. Я хорошо понимаю тебя. Только, прошу, не волнуйся. Присядь чуток.
(Лёй настороженный.)
Виктор, то, что ты творишь- уже нечто особенное, ибо... ведь это, оно творит тобою. Но собственно, Виктор... оно всегда совсем радом, но если взглануть иначе, оно в то же время и весьма далеко. Оттого страшно, но одновременно и не страшно вовсе. Оно такое страшное, что... можно и довольствоваться им, тем, что есть.
Лёй: Гертруд, ты не поднаторела в философии. То, что ты хочешь сказать, нуждается ещё в каком уточнении. Кот я вот он, есть, Гертруд... то, понимаешь, е г о  нет здесь. Покуда я тут есть. А когда  о н о  здесь, то меня больше тут нет. Ни больше, ни меньше, Гертруд, просто нет здесь. Я и  о н о просто-напросто несовместимы в пространестве.
Фрау Лёй: Вишь ты.
Лёй: Но что мне от этого проку? Зачем мне это? Желаю попросту быть тут, и все!
Фрау Лёй: Но именно на это ты способен. Каждый день!
Лёй: Не желаю... не желаю никаких увёрток и отговорок! А коль  о н о  тут есть, Гертруд, то не желаю ничего кроме как того, чтоб его тут не было! Ничего больше не  ж е л а ю ! Молчать наедине с собою! Философически выражаясь.
Фрау Лёй: Но ведь здесь ты с собой! И мы!
Лёй: Гертруд, я только что побывал у докторов.
Фрау Лёй: И доктора ничего не нашли.
Лёй: Поскольку нет никаких симптомов.
Фрау Лёй: Бессмыслица, Виктор. В самом деле.
Лёй: Ты видала хоть одного, который бы толком осмотрел меня? Правильно?
Фрау Лёй (твёрдо) : Да, Виктор.
Лёй (недоверчиво) : Тогда не знаю, что они за моей спиной наговорили.
Фрау Лёй: Ничего, Виктор. Ни слова.
Лёй: И это ты называешь врачебной тайной.
Фрау Лёй: Но ведь им  н е ч е г о  сказать, Виктор.
Лёй: Коль всё плохо, то меня попросту отправили домой.
Фрау Лёй: А что б ты сказал, если они уложили тебя на койку?
Лёй: Что они разумны. Ближе к делу.
Фрау Лёй: Нет, Виктор. Такое им не приснится.
Лёй: Естественно, нет. Я лишь номер для них, случай. Ты ведь слыхала речи этого господина Мюнтера.
Фрау Лёй: Виктор, скажи, ты можешь по-настоящему выслушать?
Лёй: Хороший вопрос. Будто мне говорят лишь то, что мне угодно выслушать. Вы умеете таиться.
Фрау Лёй: Должна сказать тебе: у тебя рак, Виктор? Это тебя удовлетворит?
Лёй: Речь не о моём довольствии. Речь о правде. Мне должны говорить правду. Я вынесу её. но всегда эти пустые слова...
Фрау Лёй: То ,что у тебя рак- не правда!
Лёй: Сказали врачи?
Фрау Лёй: Сказали все врачи.

продолжение следует
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы heart rose

Фридрих Глаузер "Мыслитель", рассказ (отрывок 1)

Всё, что касается любви, известно смерти.
                                                           Ромен Роллан

     Матиас Йоханнес Херцфельд , толстячок-коротышка, всегда элегантен и корректен, что ни день катился себе по улицам старого города. Бёлый шёлковый платок пузырился кружевом из нагрудного кармана его сюртука будто пена пива ,которым он ежевечерне угощался в садовом заведеньице. Обычно, когда он наморщив лоб ,воздев брови, прижимая локти к бокам, зажимая в одной руке трость, а в другой- пару оранжевых перчаток, прогуливался по парку, люди оборачивались ему вслед и отпускали колкости. В такие моменты Матиас Йоханнес Херцфельд густо краснел, снимал свой цилиндр и утирал лоб белошёлковым платком. Его раздражали смешки. Ведь он трудился профессором латинского языка в городской гимназии, был мыслителем и поэтом.
     Он жил с родителями в старом большом доме, со смешными воротами и горделивыми окнами, что неожиданно являлся взглядам прохожих в коротком проулке. Отец его был отставным професором, худой, с долгой седой бородой, в сползшем на нос пенсне в золотой оправе, зимой и летом прогуливался с тяжёлой, узловатой тростью он по городу в светлых полосатых панталонах, без сюртука, простоволосый.Своего сына не замечал он, жил себе дальше довольствуясь собственными достоинствами и оригинальностью. Фрау Херцфельд ,напротив, была низкоросла и толста, с белыми вставными зубами, она отличалась апоплексической краснотой лица. От неё унаследовал Матиас нездоровую конституцию.
     В просторной комнате на четвёртом этаже Матиас в тихом одиночестве коротал своё свободное время, днём мучился с учениками, а вечерами слагал философический эпос "Блуждания Одинокого".
     "Блуждания Одинокого", труд, над которым Матиас Йоханнес Херцфельд писал уже десять лет, имел короткую предысторию. Однажды ,полувсерьёз, автор черкнул было пару проникновённых строф полных грусти и сочувствия в память о бедняге, скончавшимся на старости лет в мансардной каморке. Матиас прочёл пробу пера нескольким своим знакомым- тем стихи понравились, автору же, как в подобных случаях водится, приписали поэтическое дарование и глубокие познания души человеческой. По правде, Матиасу этот старик был глубоко безразличен, николько он ему не сочувствовал. И вот, начинающий поэт окрылился чистыми помыслами и удалился в сентиментальную башню из слоновой кости. Мысли свои автор истомил муштрой, запретил им обыденные разговорчики, запер их в темнице не дозволяя свободного полёта пока те не истомились- и пустил их, угрюмых, иссохших, хмурых и удручённых пилигримов вдаль. Тогда-то ощутил себя Матиас в родной стихии, одиноким, оставленным всеми радостями, роскошествующим в чистом абстрактном, чурающимся всего человеческого, поглядывающим с отвращением на собратьев, живущим чистыми формами, не видел вещей, поскольку те ,вызволенные из материи, представлялись ему идеями.
     Он читал Будду и Ницше, Шопенгауэра и Канта, понимал всё превратно - и всё-же был счастлив прочитав их. Из книг он заимствовал расхожие пассажи, которые пытался преподнести в связной форме. Это удавалось- он находил собственные мысли красивыми и шёл дальше. Всех мыслителей перечёл он и остишил. Ему не терпелось стать закопёрщиком нового, доселе не виданного направления, познав все системы, связать их воедино- и примирить поэзию с чистым познанием. Обычным людям это было невдомёк, а немногие друзья, которым Матиас зачитал избранные отрывки своего труда, тихонько высмеивали его. Профессор чувствовал себя уязвлённым замечая несоответствие собственного оплывшего тельца прометеевским идеям развиваемым им же. А ,будучи тщеславным, Матиас сильно страдал и  вовсе перестал общаться с кем-либо. Ему было  невдомёк, что мысли его пропахли письменным столом, а стихи годятся только на цитаты для справочника рифм. Он верил в свою двуединую, из труда и гения, творческую звезду и был убеждён в гениальности творимого.
     Название отыскал он, заголовок своему труду: "Мытарства Одинокого".
     Однажды прогуливавшегося было в парковых окрестностях родного городка Матиаса толкнул нечаянно носильщик, да так, что профессорский цилиндр, описав длинную дугу, свалился на землю, а ветер понёс его дальше. Матиас Йоханнес Херцфельд, раскрасневшийся, с потной плешью, побежал следом за "главной крышей" своей. Народ, оборачиваясь, отпускал насмешки. Наконец, запыхавшийся, поймал он своё дорогое имущество, отёр его своим шёлковым платком и водрузил на место, затем, сев подальше, от стыда и волнения опустил глаза вниз. В последний раз оглянувшись, заметил он даму, долговязую, худую, широкоскулую, в коричневой широкополой соломенной шляпке. У незнакомки были карие глаза- в этом Матиас сразу убедился, глаза, которые взирали на него спокойно, без насмешки, почти сочувственно.
     "Сочувствие- это хорошо,- мелькнуло в его сознании, но , спохватившись, Матиас вновь проникся собственным одиночеством, выбранил себя за "слишком человеческое и пошлое", и высоко поднял голову чтоб продолжить свой путь". Он снова ощутил себя непонятым и осмеянным мучеником идеала, проповедником и жрецом нового, не бывшего доселе направления.
     Затем ещё не раз в парке разминался он с незнакомкой. Та взирала на него с некоторым подобострастием- и Матиас краснел от радости. "Присущая мне воля начертана на этом челе- она же видит, -думал он приветливо приподымая цилиндр". Дама кивала в ответ.
     Вечерами Матиас чувствовал себя одиноким как никогда прежде. Десять лет прожил он коря и взыскивая с себя. Десять лет истратил он на чтение, а одиночество было его единственной сластью и радостью. Матиас перечёл мысль Будды о женщине:

              "Что баба? Тёплая бадья,
               себе в которой режут вены,
               нас колесует, о змея!
               Проглотит всех без сожаленья.
               Она как древо нас благоуханьем манит
               чтоб оглушить и одурманить
               и, умертвив, одной на свете жить".

(прим. перев.: "Что есть баба? Тёплая (ленивая) ванна (Бад),
                        в которой себе вены режут (шнайдет),
                        она- скорокатящееся колесо (Рад),
                        которое нас смалывает и вовсе не жалеет (ляйдет).
                        Она- роскошно благоухающее древо (Баум),
                        и -дурманит, и- отравляет нас,
                        и живёт же пото`м беспечно во времени и просторе  (Раум)".
--------------------- подстрочник.)

     Автор нашёл мысль проникновенной и глубокой, гордой, мужественной и дерзкой. И зашёлся он смакуя чеканные рифмы своего вирша.
     Издалека в ночи донёсся колокольный перезвон. Тихо и невозможно, как из прошлого отразилась старая мелодия от крыш, всё не смолкая, будто желала проникнуть в будущее, наконец- стихла , жалуясь, вернулась в минувшее. И Матиас Йоханнес Херцфельд, который столь долго не замечал и презирал дам, не зная их, высмеивал их как хлам-балласт и навозные кучи, возможно, из робости и затаённого страха, решился испытать иное одиночество, одиночество вдвоём, брак.
     Широкоскулая дама с карими глазами звалась Наташей Рабинович, она была студенткой медицины и имела доброе сердце. Она жалела и, одновременно, дивилась толстячку потому, что чувствовала: тот больше чем кажется. Когда на следующий день Херцфельд заговорил с ней, та вовсе не удивилась, но благожелательно улыбнулась, воодушевив его и провела с ним час. Она быстро разобралась в нём ,поняла и простила его спесь, восхитилась его профессорским делом, его неизданным эпосом, похвалила выдержки из неопубликованного. Они стали подолгу ежедневно встречаться говоря о многом, только не о любви.
     Однажды Херцфельд-старший, прогуливаясь в парке, заметил парочку. Он ненадолго задержал свой взгляд на ней, его нос понимающе окунулся в седую бороду, его пенсне свалилось на грудь и долго проболталось там. Затем он протяжно вздохнул, твёрдо кивнул и ушёл восвояси.
     За ужином отец прямо спросил сына:
     "Твоя будущая жена- она?"
     "Да, моя будущая жена".
     "Вот, вот, хорошо! Русская? Да? Ничего. Устроится как нельзя скоро, не так ли? Через два месяца вы же`нитесь!"
     Матиас ,покраснев, кивнул. Отец грозно взглянул на него, откашляися и... :"Надеюсь, вы будете счастливы. Тебе тридцать пять, ей примерно столько же, добра вам. Можете жить на третьем этаже".
     И, кстати, в тот же месяц были разостланы следующие приглашения:
 
     "Господин др. профессор Алекзандер Херцфельльд с супругой имеют честь пригласить вас на свадьбу своего сына,
         проф. др. Матиаса Йоханнеса Херцфельда
                                    с
         фрёйляйн Наташей Рабинович".

окончание следует
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

Эрнст Марти "Мыра`: слово как жизнь", рассказ (отрывок 3)

     В старой хижине с верхнего края Хоонегга супружеская пара толково устроила образцовое хозяйство. Марайли была законодательной, Кёбель- исполнительной властью. Обое не бросили прежней работы. Жёнушка полола грядки в саду, собирала ягоды, таскала корм козам, преискусно садила несушек, "паломничала" в "сезон чужаков" ,а как только выпадала оказия: через день- наверх, к купальне. Муженёк носил дорожные короба летом, валил и сучковал лес зимой.
     Выросла целая команда деток. Если летом недоставало всем обуви отец не беспокоился: без вздохов и брани покупал он на ярмарке поздней осенью шесть, семь, восемь пар "хольцбёдели"*- что ни год, то на пару больше, и так до полной дюжины. Хладнокровно позволял он малышне кататься на "реффе"** ,но с совершенно иной миной отвешивал бывало оплеухи непослушным. Трубку изо рта вынимал он днём только по двум поводам: если надо было сходить в церковь и в присутствии хозяина купальни- того тошнило от вони тлеющего "кнастера"***.
     Однажды зимой Кёбелю пришлось на шесть недель завязать с трубкой. На заледенелой колее не удержал он руль саней - и бревно соскочило с полозьев. То-то плачу было в хоонеггской хижине когда отца с переломанными ногами доставили домой!
     Несчастный сам при участии жены поборол увечье, да тихо-то как: и для сетований не нашлось у него слов. По-мужски вытерпел всё. Бауэрша-богачка посетовала было: "Ах, обе ноги, вместе, как же это?!", а он ответил ей одной фразой с жёстким юмором: "Обе разом лучше чем по одной: уж если лечить, то- за раз".
     После выздоровления у Кёбеля при всякой перемене погоды ныли кости. "Я теперь тоже барометр,- говаривал он священнику,- только что не настенный: держусь на ногах".
     С посылками, как раньше, не вышло, но хозяин купальни дал верному слуге дал иной урок: чистить от сорняков прогулочные дороги, сбивать и чинить скамейки. С заработком теперь сложилось лучше прежнего. Дети подросли- и стали дельными подручными отцу. Настала пора прикупить землицы, завести корову. Приобретения состоялись на майской ярмарке в Туне. По такому случаю в хижине на верхнем краю Хоонегга день тихо и беззаботно праздновали.
     Фрау Марайли заслуженно немножко гордилась достатком, выделявшим её усадьбу: гуси, коровы- всё на счету. Одна корова или восемь- есть разница, хоть все местные занимались одним. Оттого однажды Марайли , изобразив на лице превосходство, на ярмарке в долинном селе заявила тамошней бауэрше: "Мы, хоонеггские..." Тогда было молча посмеялся сквозь прокуренные зубы Кёбель, которому пришёлся по нраву заказ жены: после третьего ротвейна- ещё и мясо, и солёные грибы. Всё бегом поднёс толстый Земель. Осторожно поднёс для пробы Кёбель вилку ко рту, осмотрительно подобрал он с тарелки всё до последнего ломтика, а когда похромал из долины вверх- ссутулился как прежде, с корзинами на плечах.


     Настали года старости. Новый хозяин купальни- что новая метла. Разлетелись дети из хоонеггского домишки. Со службой стало сложно. Иногда Марайли жаловалась: "Мало или всего ничего деткам оставим". Тогда извинялся Кёбель: "Они устроятся". Хладнокровно продал он корову. Семья совсем поизносилась, истощала*; и гуси вывелись было. Усталый, окостеневшими ладонями швырял старик камни: хоть пару аршин огорода прибавить бы. Дела стариков шли всё хуже, но те не побирались.
     В один промозглый мартовский день захотелось Кёбели черенок деревянный выстрогать. Продрогший, зашёл он в хижину, а когда присел к очагу, пробрал его озноб.
     По Рейну до Хоонегга бытовало предписание, согласно которому воспаление лёгких относилось к болезням подлежащим врачебному надзору в особых случаях. И только на девятый день отпаивания больного липовым цветом, бузиной, козлобородником и прикладывания пиявок, когда стало ясно, что остался один выход.
     На десятый день болезни торжественно решили, что особенность случая налицо. И доктор из долины добрёл по лужам и грязи до потешной мельницы, а далее -по снегу до Хоонегга. Долго осматривал он больного, затем- покачал головой. Печально спросила его Марайли на бедной прокопчённой кухне: "Ему остались оба пути?"
     "Нет, -откровенно отрезал доктор- путь остался  о д и н, имейте в виду... Не долее, чем за пару часов всё решится".
     Зашлась в плаче старуха в тесной комнатке, да так, что стол, что на него склонила она головку дрожал и трещал. И вот, воцарилась в хижине кладбищенская тишь. И снова крик! Сдавленным, высоким голосом выдохнул Кёбель: "Что сказал доктор?" И Марайли прокричала тугоухому прямо в раковину: "Через пару часов всё решится... быть тому... наверно, нам ничего иного не осталось".  Тогда окинул больной свою верную, любимую спутницу жизни в последний раз немым взглядом. Затем заломил он худые свои руки себе за голову. Главное сделал он. Попрощался. "Быть тому!...М ы р а`!-  покойно вымолвил он- и тотчас уснул, по-детски безмятежно, как уже , бывало раз ,босоногим мальчиком, после того как солнечный ломоть по-братски утолил однажды величайшее его желание".  
-------------------------------------------------------------------------------
Примечания переводчика:
*"хольцбёдели"- сабо, уменьш.,диал.;
**"реффе"- возм., детские санки, диал.;
*** "кнастер"- возм.,табак-самосад. В немецко-русском словаре транслитерируется.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

Эрнст Марти "Мыра`: слово как жизнь", рассказ (отрывок 1)

     Упрятаны за густо скученными пихтами, виднеются вытянутые строения курорта, который постепенно добыл себе мировую славу благодаря целительным родникам. Широко в округе раскинулся молчаливый райх бора. И здесь, в сердце Швейцарии- толика шварцвальдского ландшафта. Прогуливающемуся в охотку по свежеусыпанной гравием тропе из чащи к опушке после густой темени под ясным солнцем показываются ошеломительно сияющие укрытые ледяными панцирями великаны Бернских Альп. Величием и благородством очертаний напоминают они за`мок. А у подножия гряды -будто ров, да не узкая, по-немецки покрытая ряской канава с гнилой водицей, а мило сияющая хрустальная гладь озера.
     Вслед за великолепием дальнего вида, однако, в ближнем окружении предстают оку худые пашенки да жалкие грядки, крутые тропки и бедные, приземистые хижины, и узкие козлятники. Не ради разглядывания убогой нищеты поблизости предусмотрительно огороженной оставленной ширмой пихт, но для возвышающего созерцания восхитительной роскоши дали воздвиг хозяин купальни скамью.
     Погожим майским днём вечерним почивали было на ней некие гости. "Бабушка,- на чистейшем хохдойче крикнули двое ребят, -как зовутся горы те, остроконечные, жуткие?" Старая дама, к которой обращён был вопрос, мудро сглотнула было труднопроизносимые географические реалии чтоб важно изречь: "Герр доктор, не правда ли, герр Рююгзеггер (фамилия изрядно измучила севернонемецкую гортань), будьте любезны... Вы, как сын этого чудесного края, знаете ведь".
     Тогда соискатель лекарского диплома, бернец, приставленный к хижинам по ту и по эту сторону природной ширмы поднялся чтоб растолковать требуемое основательно, он повёл указкой справа налево: ни одной маковки, ни одного гребешка не упустил.
     Долго длилась лекция, скоро утолила она жажду знаний отроков. Тем уж захотелось достижимых наслаждений: наказали бабушке распаковать суму. Та принадлежала даме породы уважающей плотные трапезы, особенно предвечерние, и перекусы, в которых важную роль играли сложенные стопой хлебцы.
     И в ходе предыдущего купания не обошлось без привычного упражнения, но в суме оставались ещё весьма аппетитные и солидные вещи, которые и были выложены на стол. Мальчики уплетали за обе щеки и были не прочь окончательно расправиться с изобилием.
     В азарте трудов не заметили они жадного наблюдателя.
     Из лесу крался босоногий мальчишечка: спозаранку вышел он в чащу по ягоды, чёрствой краюшкой отобедал. И вот увидал голодный парнишка лакомства неведомые, баснословные, манящие его роскошью своею.
     Он заботливо поставил горшок ягод на пень, он улёгся в траву и наслаждался как лисёнок из сказки, который подмигивал голубям. Долго компания не замечала незаметно подкрадывающегося гостя. Но сильнее предвкушения был страх. Хозяин купальни, грозный властитель окрестностей, строго-настрого запретил местным попрошайничать либо как-то иначе докучать чужакам. Виновные предавались учителю для порки старой дедовской методой. 
     Господские мальчуганы насытились. Как ни уговаривала их бабушка- наотрез оказывались доедать оставшиеся хохочущие жирные ломти. Это было уж слишком. По дюйму подползал к ним на картофельном брюшке босячок горя глазками, трепеща сердечком, пока, наконец, не обнаружился и не был спрошен господином: "Отколь явился ты? Мнится мне, с неба ниспал аки сколок зарницы... Как зовёшься ты?"- "Кёбели,- испуганно выдохнуло голодное рыльце". И как поруку обретённого соседства с сытыми и счастливыми, бурная страсть бедняка обрела твёрдую надежду ,в... :"Пожалуй, пожалуй, найдётся от щедрот, не подаяние, без брани паркового сторожа, без учительских розг". Кто ещё способен снести такой голод: рёбра и ключицы едва не протёрли кожу?
     Наконец, замолвил ангел доброе словечко даме в ушко. Та зажала двумя кончиками пальцев один особливо толстый ломоть: "Хочешь  б е м м е?" (может быть,"буженина", диал.? -прим.перев.) Прозвучал чистый немецкий, грянуло ужасное для Кёбели чужое слово. Но вещь вольна зваться как пожелает, всё равно: заветная цель была близка, золотые врата нараспашку. Нутро Кёбели ёкнуло, гаркнуло, возликовало. И мальчик вымолвил сдержанно,несколько пугливо одно-единственное слово :"М ы р а `!"
     "Что этот сказал?- удивлённо обратилась дама к господину Рююгзеггеру". Тот, отыгнув торопливо закуску, растолмачил: "М ы р а`"- это истинно бернское словцо, оно значит приблизительно то же, что и "по-моему", лексически нейтрально, употребляется по приемуществу как знак весьма решительного или даже радостного согласия".
     Сие огласил герр Рююгзеггер. Господа отправились гулять по тропе, а ,уничтожив последнюю крошку, потопал Кёбели в отчую усадебку.

продолжение следует
перевод с немецкого Терджимана Кырымлы