О сообществе

"Мы выбираем жизнь: и радость,и обман,
И слезы, и улыбки, и встречи, и разлуки.
Исправить ошибки, нам шанс еще раз дан,
Мы выбираем жизнь, мелодии дождя внезапно смолкли звуки,
И Жизнь-ты выбери и нас!"©

Топ участников

Вид:
краткий
полный

Мы выбираем - ЖИЗНЬ!

Я ....вознагражден за все мои страдания и всем простил...

Е. Ф. Юнге



*     *     *
 

Недавно вышла в свет биография Шевченка, изданная г. Чалым, — биография, написанная тепло, как видно, почитателем Шевченка. Она, конечно, не исчерпывает всего, что можно сказать о нашем великом поэте и его произведениях, но, как сам автор ее говорит, это скорее материал для биографии. Сделать критическую оценку произведений Шевченка и определить его место в нашей литературе предстоит еще будущему. В монографии Чалого более всего обращено внимания на личность самого Шевченка, и личность эта, сколько мне кажется, очерчена не совсем верно. Познакомившись с этой монографией, читатель, не знавший Шевченка, должен представить его себе человеком, хотя и прекрасным в сущности, но, по своим внешним манерам, — циничным и невозможным в обществе; читатель неминуемо должен сказать себе: «Восхищаться стихами Шевченка я готов, но принять его у себя в доме не желал бы». Между тем даже из книги г. Чалого видно, /330/ что Шевченко был принят в аристократических домах. Был ли Шевченко в кругу своих земляков и друзей таким, как его описывает г. Чалый, или увлекло последнего патриотическое чувство, и он, желая к тому духовному единству со своим народом, которое составляет высокое достоинство Шевченка, прибавить еще и внешнее сходство его с мужиком-хохлом, прибавил слишком много ярких красок — не берусь судить. Но и я близко знала Тараса Григорьевича, и на меня он производил совсем другое впечатление.

Считая, что такая историческая личность, как Шевченко, требует освещения со всех сторон и что самые мелочи, касающиеся такого человека, могут быть важны, я решаюсь предать гласности мои воспоминания о Шевченке или скорее впечатление, которое оставил во мне тот, чья душа всегда казалась мне еще прекраснее его поэм. Да простит мне читатель неумелость моего пера и то, что я принуждена буду говорить и о себе в этом рассказе.

Я прочла где-то, что отец мой, граф Федор Петрович Толстой, способствовал освобождению Шевченка из крепостной зависимости. Может быть, отец и был участником в этом деле, так как он был горячий ненавистник крепостничества, живо сочувствовал начинаниям молодого поэта и художника и был дружен с Жуковским, но я ничего об этом не знаю; отец мой был человек очень скромный и вообще мало говорил о себе. Поэтому я начну с того, что сама помню.

В зиму 1855 — 1856 года в семье нашей чувствовалось большое возбуждение: отец ездил к министру двора, к великой княгине Марии Николаевне, стараясь выхлопотать прощение Шевченке, который был, как говорили тогда, самим государем вычеркнут из списка политических преступников, помилованных по случаю восшествия на престол. Повсюду отец получил отказ. Тогда он решился действовать на свой страх и подать прошение ко времени коронации.

Моя мать переписывалась с Шевченком; получались от него письма, часто на клочках серой оберточной бумаги, сначала длинные, с надсаждающей сердце тоской, потом короткие, полные благодарности и надежд. Детские души чутки к добру и всей своей неиспорченной силой стоят за правду; мы, сестра и я, своим переполненным сострадания сердцем полюбили Шевченка, прежде чем увидали его. С трепетом ожидали мы ответа на прошение отца. И вот осенью 1857 года в один вечер нас, уже спавших крепким сном, будят словами: «Вставайте, дети! большая радость!» Мы, одевшись наскоро, выбегаем в залу, а там — отец, мать, художник Осипов, все домашние; на столе разлитые, шипящие бокалы шампанского... «Шевченко освобожден!» — говорят нам, целуя нас (как в светлое воскресенье), и мы с неистовым криком восторга скачем и кружимся по комнате...

Все затруднения и проволочки, которые испытал Шевченко, пока добрался до Петербурга, известны читателям. Наконец наступил желанный день, когда мы должны были увидеть его. Мы с матерью не поехали на железную дорогу, мы хотели встретить его дома. С замиранием сердца ждали мы. Раздался звонок, вошел он, с длинной бородой, с добродушной улыбкой, с полными любви и /331/ слез глазами. «Серденьки мои, други мои, родные мои!» Уж и не знаю, что тут было: все целовались, все плакали, все говорили зараз...

По предписанию, Шевченко должен был жить у отца, так как был у него на поруках; но за неимением места в нашей квартире он получил тут же в здании Академии художеств две комнаты, мастерскую и спальню. Здесь он со всею страстью своей пылкой натуры принялся за работу, за свои офорты, о серьезных достоинствах которых я говорить не буду, так как это не входит в мою задачу. Каждый удачный оттиск приводил Тараса Григорьевича в восторг.

Жизнь Шевченка потекла хорошо и радостно. Окруженный теплой дружбой и теми интеллектуальными наслаждениями, которых он так долго был лишен, он как-будто ожил и своим ласковым обращением оживлял всех окружающих. Наш дом он считал своим, и потому почти все его друзья и приятели малороссы бывали у нас. К ним присоединялся наш интимный кружок, состоявший из поэтов, литераторов и ученых; быстро проходили вечера в интересных беседах и спорах; незаметно засиживались до света. Шевченко сильно горячился в споре, но горячность его была не злостная или заносчивая, а только пылкая и какая-то милая, как все в нем. Он был замечательно ласковый, мягкий и наивно доверчивый в отношении к людям; он во всех находил что-нибудь хорошее и увлекался людьми, которые часто того не стоили. Сам же он действовал как-то обаятельно, все любили его, не исключая даже и прислуги.

Никто не был так чуток к красотам природы, как Шевченко. Иногда он неожиданно являлся как-нибудь после обеда. «Серденько мое, берите карандаш, идем скорей!» — «Куда это, позвольте узнать?» — «Да я тут дерево открыл, да еще какое дерево!» — «Господи, где это такое чудо?» — «Недалеко, на Среднем проспекте. Да ну идем же!» И мы, стоя, зарисовывали в альбомы дерево на Среднем проспекте, а там проходили и на набережную, любовались закатом солнца, переливами тонов, и не знаю, кто больше восторгался — 14-летняя девочка или он, сохранивший в своей многострадальной душе столько детски свежего. Незабвенными останутся для меня наши поездки в светлые северные ночи на тоню, на взморье. Тут и пили и пели, но если бы Шевченко позволил себе какое-нибудь излишество или неприличие, то это несомненно коробило бы и меня и мать мою, так как тогда существовал иной взгляд на воспитание девушки. В продолжение двух лет, как я видалась с Шевченком, за редкими исключениями, каждый день — я ни разу не видела его пьяным, не слышала от него ни одного неприличного слова и не замечала, чтоб он в обращении чем-либо отличался от прочих благовоспитанных людей. Мы знали, конечно, о его слабости к крепким напиткам и старались удерживать его от этого, но единственно из опасений вреда его здоровью, опасений, которые, к несчастью, и оправдались потом. «Только, смотрите, не ром с чаем, а чай с ромом», — говорила я, смеясь, ставя перед ним граненый графинчик.

Раза два приезжал навестить своего друга Щепкин. Он превосходно читал поэмы Шевченка; но самым выдающимся событием этого времени был приезд в столицу африканского трагика /332/ Айры Олдриджа. Шевченко не мог не сойтись с ним, в них обоих было слишком много общего: оба — чистые, честные души, оба — настоящие художники, оба имели в воспоминаниях юности тяжелые страницы угнетения. Один, чтобы попасть в страстно любимый театр, вход куда был запрещен с собакам и неграм», нанялся в лакеи к актеру, другой был высечен за сожженный за рисованием огарок... Они не могли объясняться иначе, как с переводчиком, но они пели друг другу песни своей родины и понимали друг друга. Олдридж, затруднявшийся произносить русские имена, не иначе называл Тараса Григорьевича, как «the artist» 1. Часто присоединялся к ним Антон Григорьевич Контский, аккомпанировал Шевченке малороссийские песни, наводил тихую грусть торжественными звуками моцартовского «Requiem’а» и вновь оживлял присутствующих мазуркой Шопена. Иногда все гости наши хором пели «Вниз /333/по матушке». Музыка приводила Олдриджа в восторг, русские песни и особенно малороссийские нравились ему.


Г-н Чалый говорит по поводу посещений Олдриджем мастерской Шевченка, который рисовал его портрет: «Являлся Олдридж, комната запиралась на ключ, и бог их знает, о чем они там говорили». Впрочем, знаю несколько и я, так как всегда присутствовала при этом, и охотно делюсь с читателями. Приходили мы к Шевченке втроем: Олдридж, моя десятилетняя сестра, которую Олдридж, после того как она заявила, что хотя он и негр, но она сейчас пошла бы за него замуж, называл своей «little wife» 1, и я. Трагик серьезно садился на приготовленное место и сидел несколько времени торжественно и тихо, но живая натура его не выдерживала, он начинал гримасничать, шутить с нами, принимал комически-испуганный вид, когда Шевченко смотрел на него. Мы все время хохотали. Олдридж получал позволение петь и затягивал меланхолические, оригинальные негритянские мелодии или поэтические старинные английские романсы, совсем у нас неизвестные. Тарас слушал и заслушивался, а карандаш праздно опускался на колени. Наконец, Олдридж вскакивал и пускался плясать какуюнибудь «gig» 2, к вящему восторгу моей сестренки. Потом мы все отправлялись к нам пить чай. Несмотря на оригинальность таких сеансов, портрет был скоро окончен, подписан художником и моделью и находится теперь у меня.


В 1859 году приехал в Петербург Н. И. Костомаров и тоже сделался нашим постоянным гостем. Какие были отношения между им и Шевченком, лучше всего показывает маленький анекдот, рассказанный хамим Тарасом Григорьевичем: «Прихожу я вчера к Костомарову, звоню, он сам открывает; «Черт, — говорит, — тебя принес мне мешать заниматься!» — «Да, мне, — говорю, — тебя, пожалуй, и не надо, я к твоему Фоме пришел, хочу поклон твоей матери послать, до тебя мне и дела нет». И просидели мы с ним после такой встречи до глубокой ночи, я уходить хочу, а он не пускает».

Весною 1860 года Шевченко и Костомаров по обыкновению встречали у нас пасху, последнюю в жизни Шевченка. За чашкой кофе Тарас Григорьевич с Костомаровым затеяли один из тех горячих споров, где высказывались разность взглядов этих двух людей на некоторые вопросы, но где, в самой живости прений, в нападениях одного, в ласковом подтрунивании другого, просвечивали их взаимное доверие и дружба. Разговор затянулся так долго, что взошла заря, и все мы отправились смотреть восход солнца. Шевченко любил набережную, сфинксов перед Академией и вид, открывающийся с площадки перед биржей. Туда направились мы, весело болтая и не думая, что никогда уже не встретим светлого праздника все вместе.

Одно облако было на небосклоне Кобзаря: его тянуло в дорогую его Украину! Как часто говорил он мне о своей милой родине, говорил так много, так хорошо! Он описывал и степи с их одинокими курганами, и хуторки, утопающие в черешневых садах, и старые вербы, склонявшиеся над тихим Днепром, и легкие душегубки, /334/ скользящие по его поверхности, и крутые берега Киева с его златоглавыми монастырями: «Вот бы где нам пожить с вами, вот бы где умереть!» И, слушая восторженную поэтическую речь, я полюбила незнакомый мне край.

Но мягкая и добрая душа Шевченка была слишком чувствительна ко всякой ласке; он так согрелся в дружественной и сочувственной ему обстановке, что не мог надолго предаваться меланхолии и искренно говорил: «Я так счастлив теперь, что вполне вознагражден за все мои страдания и всем простил».

Осенью того года мы уехали за границу и имели сведения о Шевченке через Н. И. Костомарова и мою тетку, сестру моей матери, Екатерину Ивановну Иванову. От них узнали мы об его несчастном сватовстве. Тетушка моя писала, что он последнее время стал очень раздражителен, упрямо шел против друзей, отклонявших его от этой женитьбы, и, после разрушения его воображением созданного кумира, стал сильно пить.

Повторяя, что, по моему мнению, даже мелочи, касающиеся людей, выходящих из ряда, могут быть важны, я считаю нелишним заметить, что, во-первых, нареченная невеста Шевченка, Лукерья, никогда не жила у моей тетушки. Правда, что Тарас Григорьевич умолял ее взять к себе Лукерью, но, зная нрав сей последней и не предвидя добра от этого сватовства, она побоялась каких-нибудь неприятностей и наотрез отказалась хотя бы на одну ночь приютить Лукерью. Но она помогла найти квартиру неподалеку, куда и была помещена невеста, которую Шевченко ежедневно посещал, никогда не оставаясь у нее позже девяти часов вечера. Во-вторых, приведенное г. Чалым стихотворение: «Посажу коло хатини», посланное, по словам последнего, осенью 1860 года к Варфоломею Григорьевичу на особом лоскутке бумаги с надписью: «Тільки що спечене, ще й не прохолонуло», находится у меня в альбоме, написанное рукой Шевченка и подписанное 6 декабря 1859 г.; стало быть, не могло относиться к Лукерье, которую он тогда еще не знал.

Как громом поразила нас нежданная весть о смерти Шевченка. На чужбине отслужили мы по нем панихиду, но мысленно были вместе с друзьями, около его гроба, сливаясь сердцем с их скорбью. Было что-то бесконечно горькое, трагическое в этой смерти, случившейся именно в тот момент, когда все мечты поэта, все желания, для которых он жил, так светло и радостно исполнялись. Освобождение крестьян всходило над Россией новою зарею, его певцу позволено было свить желанное гнездо на любимой родине, а судьба со злою насмешкой подкосила его жизнь. Шел он тернистым и мрачным путем к мерцавшему его вещей душе свету и вот почти дошел, уже озаряло его сияньем, уже охватывало его теплыми лучами, а он пал холодным трупом, не насладившись, не упившись новым счастьем.

Надо надеяться, что найдется даровитый писатель, который достойно передаст потомству поэму жизни украинского Кобзаря, этого печальника народного, который в последний миг увидел, как открывалась для народа обетованная земля, увидел — и закрыл глаза навеки, как будто ему, борцу и страдальцу, не оставалось более дела на земле! Не дается, видно, личное счастье людям, призванным служить человечеству. Не далось оно и нашему Тарасу /335/ Григорьевичу, зато память о нем осталась жива и светла в душе его друзей и поклонников и, как живой, встанет его прекрасный образ перед всяким, кто когда-либо прочтет его жгучие и нежные, полные любви творения, так ярко рисующие его личность. 


======================

даю ссылку на текст и примечания к тексту в Изборнике - http://litopys.org.ua/shevchenko/vosp60.htm


Справка:



Екатерина Фёдоровна Юнге (Толстая) (18431913) — русская художница-акварелистка, мастер пейзажа и портрета.

Также известна как писательница: «Детство и юность Ф. П. Толстого» («Русский художественный архив» за 1892 год), «Из моих воспоминаний» («Вестник Европы», 1905 год).


Родилась 24 ноября 1843 года в Санкт-Петербурге в семье живописца и скульптора, вице-президента Академии художеств графа Федора Петровича Толстого.

Старшая сестра - писательница Мария Фёдоровна Каменская,

Романист и публицист Алексей Константинович Толстой приходился Екатерине Федоровне двоюродным братом, а великий писатель Лев Николаевич— троюродным.

Как художница, была ученицей своего отца. Пейзажи Екатерины Толстой (Юнге) регулярно появлялись на выставках Общества русских акварелистов.

В 1885 году за заслуги перед русским искусством Екатерине Федоровне Юнге было присвоено почетное звание вольного общника Академии художеств.

С 15 сентября 1863 г. Е. Ф. Юнге была женой Эдуарда Андреевича Юнге.

Семья Юнге была основателями курортного города Коктебель - Е. Ф. и Э. А. Юнге приобрели там обширные земельный участки, впоследствии распроданные ими под дачи. В Коктебеле, художественной части фондовой коллекции Дома-музея Максимилиана Александровича Волошина, с которым Е. Ф. Юнге сохраняла хорошие отношения на протяжении многих лет, хранится несколько этюдов Екатерины Юнге.

Екатерина и Эдуард Юнге воспитали четверых сыновей: Владимира, Федора, Александра и Сергея. С 1890 г супруги жили раздельно. Двое из их сыновей, Владимир и Сергей, умерших в 1902 г. похоронены рядом с отцом, в семейном склепе Юнге, который был спроектирован на прибрежном холме близ их имения в Коктебеле.

Умерла 20 января 1913 года в Москве, похоронена на кладбище при Донском монастыре.


PS: есть версия, что Екатерина Юнге (Толстая) была дочерью Тараса Шевченко - ttp://fakty.ua/159273-chtoby-kazhdyj-den-videtsya-s-docheryu-taras-shevchenko-stal-davat-ej-uroki-risovaniya

Tanya Adams "Лето-осень 2014. Донецк" (ч.1)



Буду потихоньку описывать лето-осень в оккупации.

Вместе с колонной из Славянска, к нам приехал Многоликий Бог Пиздец… 
Иногда это был местный маргинал с синюшным еблищем и в робе какой-то замыганной, но с ДыРовской нашивкой, а следовательно большой человек.
Иногда - бородатый чеченец, умеющий по-русски процентов на 5-10, и не знающий, что существуют общественные уборные. Но сука гордый и сука непобедимый в городе баб, стариков и детей.
Иногда это был казачок с кудрявым козлом на голове.
Чёт мне кажется, когда природа казачка создала, она потом ушла в запой и руки себе отгрызла. Мерзее твари я не знаю. Какая-то квинтэссенция монументальных понтов, вакуумной тупости и тотальной уверенности в своей правоте, даже если он ничего не сказал. Не мог патамушта сказать он ничего. Блевать патамушта изволил, нажравшись в сопли отжатым где-то односолодовым вискарём.
Иногда это был бывший гопник. Узколобый, мутноглазый и придуравошный гопничек, выполненный в стиле классик. Орки покрупнее дали ему аж целый автомат, а это +10 к невъебенности палюбому. И несёт он эту железную невъебенность так плюгаво и утырошно, как тётя первый раз каблуки. 
А иногда это был твой бывший приятель. У которого всё по жизни не ладилось, всё враскорячку. Ни работы толком, ни хаты, только денег занимать бегал и пожрать. Потом бабу себе завёл, снова. Она официаткой впахивала, а он был мачо с любой из сторон. Пригодился и этот Пиздецу.
А иногда это был твой бывший друг. 
Нормальный пацик из Моспино. Не дурак, не алкаш, семья у него, доча. Просто закончилась работа. Просто надо было кормить семью. И простой выбор- убивать. Своих бывших друзей. У которых прятал свою семью, когда в Моспино случился замес. И который когда-то сказал мне, сжимая плечи, что я- друг навсегда и не взирая.
Я помню, Олеже. У меня хороший винчестер. А ты оказался пиздюк.
Им всем, адептам нового бога, им было норм. Бабло, стволы, бухло, власть и вот это вот всё.

А мы пытались кто жить, кто выжить. 
Пытались жить районы, где стартовало. Выживали те, куда прилетало.. 
Каждый день я смотрела из окна на волшебное местечко между двух старых террикончиков, откуда разъебывали Гладковку и Бакины. Чтобы написать потом про дрг на мусоровозах. Потому что миномётный долёт не совпадал по расстоянию с ближайшими укропами от слова никак. А мину-то уже по ящику показали. 
А твой ватный сосед, смотревший туда же, поднял челюсть на место, резко выздоровел мозгами и свалил в Днепр. 
А иногда ты встречала во дворах центра съемочные группы и сразу четко понимала: где-то рядом ёбнет. Рядом, но не здесь. Ёбнет, но не сильно. Надо стоять с ними пока не ёбнет. Любой бы понял. Гастроном Москва, молодой мужчина в белой рубашке и серых брюках. У него ещё был слабый пульс, когда начали съёмку.

А потом закончилась вода. Совсем. Разбили насосную, чинить невозможно. В оккупации это означало, что за два-три часа разметут ВСЮ воду из супермаркетов, а через день- из любых маленьких магазинчиков, ларьков, заправок. Всё. Бог Пиздец - он такой. Шустрый.
У меня был запас, 6 по 6. И я могла обойтись без унитаза, частный дом, лопата, все дела. А люди в многоквартирниках начали ехать крышей. Очень быстро. Мы настолько не автономны в своих этих мегаполисах…У вуйка в горах есть корова, есть ручей и есть дрова, он выживет. А у нас только беспечная уверенность в гомеостазе. 
Потом приезжал на велике сосредоточенный Розанов и рассказывал как его на Мотеле опять мордой в асфальт положили. Каждый день кладут. Наводчиков ищут и бабло в карманах. Розанов заставлял меня жрать еду, потому что мне как-то не жралось вообще тем летом.
Сидели мы с ним вдвоём, ели мясо, пили что-то. И больше позвать было некого. Во всём Донецке стались мы вдвоём и Пиздец. 
Город стал беззвучным и пустым. Как гроб без трупа. Ничто не шумело и люди исчезли, как резинкой вытерли с листа. Вот был проспект Мира, магистраль центровая, хрен перейдёшь через неё, а сейчас – пустырь, вниз до Кальмиуса, вид на город и никого нет. 
Я шла прямо по проспекту, вдоль, по горячему волнистому от гусениц асфальту. Не было разрухи, не было воронок. Но чет именно так я представляю себе постапокалипсис. Всё как и было, но всё совершенно нет так.
А вдалеке беспрестанно бахал ДАП. Низкий, глухой звук. Когда живёшь на войне - дёргаешься от резких звуков, автоматически выискиваешь глазами куда падать. Но правда в том, что ты вряд ли успеешь услышать свою смерть. А эту смерть ты слышала, слушала. Долго. Под этот тошный звук в ДАПе умирали чьи-то мужья. Мысль неслась стремительным домкратом, хер удержишь, и уже твой конкретный муж где-то там лежал серый от пыли, лицом вниз. Вот ровно так, как он обычно спал, в позе кальмара, мордой в подушке, растопырив локти.
Ты обзывала сама себя дурой припизденной и сваливала в сторону с этого проспекта, из этого постапокалипсиса, и шла на заправку. Там были люди.

Продолжение читайте по ссылкам:

"Лето-осень 2014. Донецк" (ч.2) - https://site.ua/tanyaadams/12376-leto-osen-2014-donetsk-ch2/

"Лето-осень 2014. Донецк" (ч.3) - https://site.ua/tanyaadams/12405-leto-osen-2014-donetsk-ch-3/

"Лето-осень 2014. Донецк" (ч.4) - https://site.ua/tanyaadams/12441-leto-osen-2014-donetsk-ch4/

Пусть педагоги представят, что это их травят в коллективе


Эта публикация очень важная и полезная, советую всем её почитать по верхней ссылке.

Мой комментарий.

В Украине тоже давно существует проблема травли детей в детских коллективах...((

К сожалению, такая травля детей в наших школах не считается недопустимой - многие учителя сами провоцируют свои детские коллективы на травлю отдельных детей, и эта проблема сразу исчезает, если в классе меняется классный руководитель, или если родители переводят своего ребёнка в другой класс, где отсутствует проблема группового детского насилия...,

Кстати, именно травмированная с детства психика, которая сформировалась в детстве, и сохраняет ту же больную психику взрослых, является одной из главных причин, того, что эти взрослые с травмированной в детстве психикой продолжают считать допустимым или даже желательным групповое насилие над теми, кто не готов себя защитить...

Именно в этом и заключается причина разного менталитета у насильников/бандитов и у их жертв..., что наглядно продемонстрировал в Украине бандитский "русский мир"...

------------------------------------

Однако, сегодня Прощеное воскресенье, но Православие  не отменяет разум, а учит смирению...

и я прошу прощения у всех, кого я чем-то обидела, в т.ч. своими публикациями и комментариями, как в своём, так и в других блогах...

=====================

"Помилуй, Господи, ненавидящих меня и завидующих мне! Помилуй, Господи, клевещущих на меня и наносящих мне обиды!

Ничего злого не сотвори с ними за недостойного раба Своего; но,- по изреченному милосердию Своему и по безмерной благости Своей, — ни в этой жизни, ни в буджущем веке да не потерпят они зла за меня, грешного! Освяти их милостью Своей и осени благодатью Своей, Всеблагий, потому что пред всеми благословен Ты во веки веков. Аминь

(Из творений св. Ефрема Сирина)"
.

Опасная для жизни и здоровья нации реклама детских прививок

В ленте на главной странице мисс Марпл рекламирует  прививки http://blog.i.ua/community/6767/2058855/

я там оставила свой 11-й комментарий, но вполне возможно, что мисс Марпл его удалит, так как ей, похоже,  доплачивают за подобные рекламы на нашем сайте...smoke 

на всякий случай я скопировала оттуда свой 11-й комментарий:

"опять реклама...

а ведь родители, убивающие прививками собственных детей, сами уже явно не способны разобраться в подобной проблеме, и вполне возможно, что эта их неспособность развилась в результате очень опасных для умственного развития прививок, полученных ими в далёком детстве..., и теперь этим заторможенным родителям легче советоваться в интернете с какими-то анонимными преступниками-врачами, прикормленными барыгами-фармацевтами, наживающимися на продаже опасных для детей прививок..., вместо того, чтобы в том же интернете самим погуглить..., и почитать публикации от известных медиков об опасности детских прививок...

даю одну из таких ссылок - Д-р Даррел Крейн (США) : "Огромное заблуждение относительно кори" - http://homeoint.ru/vaccines/diseases/crain_measles.htm
 

 

«Мой муж нуждался в моей защите, и я его защитила.»



В 1943 году больше тысячи чистокровных ариек устроили демонстрацию на Розенштрассе, требуя освободить своих еврейских мужей. Геббельсу советовали объявить их коммунистками и расстрелять, но он испугался восстания в Берлине. Немки победили –тысячи евреев были спасены от концлагерей.

Смешанные арийско-еврейские браки были действительными в нацистской Германии вплоть до самого конца Второй мировой войны. Нюрнбергские расовые законы 1935 года наложили запрет на вступление в брак и внебрачные связи с евреями, однако на заключённые ранее союзы не распространялись. Встречая радушный приём среди немецкого народа, антисемиты были уверены: большинство смешанных союзов вскоре распадутся по «естественным» причинам в виде арестов, тюрем и концлагерей.

В 1939 году в Германии насчитывалось порядка 30 тысяч смешанных супружеских пар. С принятием расовых законов в участников подобных союзов тыкали пальцами на улицах, плевали под ноги, оскорбляли, от них с презрительными взглядами отстранялись соседи, на них доносили в полицию по самым незначительным поводам. Немок, состоящих в браке с евреями, называли «расовыми проститутками», «шлюхами», «продажными тварями». Мужчин всеми способами пытались принудить к разводу с жёнами-еврейками (читайте статью «Любовь времен фашизма»), и это иногда удавалось, особенно в случае с государственными служащими. Их убеждали, взывая к национальной и гражданской совести, им сулили, в зависимости от обстоятельств, всевозможные социальные выгоды в будущем, их запугивали, в конце концов.

С женщинами дела обстояли сложнее – всё-таки среди слабого пола в начале XX века инициатива расторжения брака встречалась крайне редко. На то была масса причин, начиная с традиционной женской преданности, которая, кстати, во все времена высоко ценилась в обществе. Разбираться с этой проблемой путём насилия власти Германии тоже не могли. Любое сомнение в правах граждан Германии, которыми всецело являлись немки из смешанных браков, ставило под угрозу идеологическую целостность Третьего рейха. Законностью, пусть деланной и лживой, фашисты очень дорожили. Так что одна из директив гестапо все-таки «временно» освобождала от депортации евреев, женатых на арийках и арийцах. Но это не избавляло их от остальных «привилегий» евреев на территории нацистской Германии. Они были обязаны носить звезду Давида, не имели возможности пользоваться общими бомбоубежищами во время авианалётов, при любом удобном случае их увольняли с работы. Они были зарегистрированы в полиции, выполняли только разрешённую для евреев работу и даже получали продовольственные карточки, но вся эта «хорошая жизнь» могла рухнуть в любой момент.

Вскоре подошло время окончательного решения еврейского вопроса. 27 февраля 1943 года гестаповцы арестовали порядка восьми тысяч евреев, среди которых было около 1800 супругов полноценных граждан Германии. Причём аресты сопровождались особой жестокостью, чтобы дополнительно запугать несговорчивых немцев. Евреи, состоящие в смешанных браках, были отсортированы и привезены на Розенштрассе, 2-4, где до недавнего времени располагалось здание еврейских служб социальной помощи Берлина, а ещё раньше – еврейская община. Здание оказалось буквально набитым людьми, сидеть или лежать приходилось по очереди. В тот же самый день туда стали стекаться супруги арестованных: мужья и по большей части все-таки жёны. Собравшиеся не расходились в продолжении нескольких дней, а даже если кто и уходил, на его место прибывали новые немцы, искавшие своих родственников.

Сначала им угрожали несколько военных из 1-го дивизиона СС – собравшихся это не охладило. Любые не санкционированные правительством митинги, манифестации и просто собрания в Германии к тому времени были уже, конечно, давно запрещены. Об этом протестующим напомнили прибывшие военные. Впрочем, это тоже никаких результатов не принесло. 1 марта праздновалась очередная годовщина Люфтваффе – британские ВВС по этому случаю с особым усердием бомбили Берлин. В небе работали более 250 машин, и это всего лишь на время разогнало собравшихся на Розенштрассе. После через прессу Геббельс обвинил евреев в жертвах и разрушениях и призвал немцев помогать друг другу. Правительство Германии было уверено, что бомбёжки положат конец протесту.

Женщин призыв Геббельса не тронул – ряды протестующих пополнились. На следующий день к собравшимся вышел сотрудник СС Альфред Шнайдер, который отвечал за порядок на объекте, длинный и худой, облачённый в чёрную форму. Он снова призвал женщин расходиться. Они назвали его никчемным карандашом, который хочет быть хоть кем-то, и сказали, что без своих мужей никуда не уйдут. С чем Шнайдер, собственно, и был вынужден ретироваться. В тот же день против собравшихся выстраивали автоматчиков. «Разойдитесь или мы будем стрелять!» – кричал Шнайдер. Женщины вцепились друг в друга руками, перепугались насмерть, но никуда не ушли, демонстрируя, что терять им уже нечего. Запугивания продолжились, но люди всё равно настаивали на своём.

Некоторые представители германского правительства высказывали предположение, что протестующие – коммунистки. Однако Геббельс, пребывавший в шоке от поведения соплеменниц, боялся этой мысли как огня и настаивал, что женщины на Розенштрассе демонстрируют лучшие качества прекрасной части Германии – верность своей семье. Беда только, что в данном случае эти качества оборачиваются против интересов, собственно, Германии. Несмотря на то, что он сам накануне объявлял политику тотальной войны против евреев, он не смог позволить расстрелять тысячи их жён. Поражение под Сталинградом и так обнаружило упаднические настроения среди немцев, и расстрел более тысячи ариек в центре Берлина, во-первых, не мог остаться незамеченным общественностью, а во-вторых, имел все шансы поставить крест на единстве интересов «высшей расы».

Новость о протесте передавалась из уст в уста и быстро вышла за пределы Германии. Британская пресса писала о них тогда же, в первую неделю марта 1943 года. Памятуя о протестах, которые вызвало принятие программы Тиргартенштрассе, допуская, что убийство немцев из смешанных браков вызовет протесты среди остальных их родственников, правительство было вынуждено отступить. И с конца первой недели марта заключённых на Розенштрассе супругов и членов семей немцев стали отпускать. В Берлин вернули даже тех 25 человек, которых 5 марта затолкали в грузовик и отправили в Освенцим. Это была победа, пусть и условная. Девятого марта Гитлер похвалил Геббельса за принятое решение, однако назвал его «отложенным решением еврейского вопроса» и отметил, что уничтожить всех без исключения евреев Германии всё так же необходимо. И сделать это нужно тихо. Командирам на местах было велено поступать с евреями по обстоятельствам и спуску не давать. Любопытно, что вместо выполнения наказа фюрера Геббельс распорядился разрешить евреям Берлина не носить желтую звезду на одежде.

Сами того не зная, немки спасли от смерти не только собственных мужей. 21 мая 1943 года начальник Главного управления безопасности СС Эрнст Кальтенбруннер распорядился освободить из концентрационных лагерей всех немецких евреев из смешанных браков, за исключением тех, разумеется, кто был осуждён по криминальным статьям. Одна из участниц событий, Эльза Хольцер, позже сказала, что женщины на Розенштрассе совсем не предполагали такого финала. Они не думали о последствиях вообще и действовали по наитию, по душе: «Я сделала то, что должна была. Мой муж нуждался в моей защите, и я его защитила. Так же поступила каждая из нас. И это самое прекрасное в той истории».

Она шепнула мужу: «ухожу»…





Она шепнула мужу: «ухожу»…
Он трепетно держал ее за руки.
Сказал: « Лети… Я рядом посижу»,
За дверью громко хохотали внуки.
Жизнь в доме продолжалась не спеша,
Хотите, верьте мне, или не верьте,
Она уже лежала не дыша…
А он молил Всевышнего о смерти.
Просил-то, всего на всего помочь
Поставить ему жизненную точку,
А в это время за стеною дочь, 
С подругой говорила про рассрочку.
Хотелось ей скорей себе купить
Сапожки и коротенькую шубку,
«А денег не успела накопить»,
Своей подруге жалувалась в трубку.
Вот так мы нерадивые живем,
Казалось бы, семья в одной квартире,
Но каждый исключительно в своем,
Отдельном, никому не нужном мире.

Олег Гаврилюк 19 11 2017

Обнимите своих близких и скажите им КАК ВЫ ИХ ЛЮБИТЕ!!! НЕ ЗАВТРА...А ИМЕННО СЕЙЧАС!!!

Позитив, воспоминания...

В сети я наткнулась на одну фотографию,  на которой я увидела очень знакомую мне картинку 60-70 гг. прошлого века: Киев, Пассаж с детским миром со стороны Метро "Крещатик", а вдали видна зелёная Владимирская Горка...





И эта картинка мне напомнила о моей молодости, о моей работе, сначала на ст. Метро "Крещатик" до 1969 г., а потом я сменила работу, и ушла в Минэнерго, на чётной стороне Крещатика...)) 

Кстати, мой основной трудовой стаж, 44 года, я заработала на этих двух предприятиях: 9 лет в Метро, и 35 лет в энергетике..., вот так, малята...

А теперь наши  рулевые рассказывают мне о справедливости по их "понятиям"... 

Однако, говоря о справедливости, они не понимают, что они обязательно сами получат эту справедливость..., НО..., совсем не обязательно, что полученная ими справедливость им понравится... 

А я повидала многих рулевых, и никому из них не верила и не верю, но знаю одно, что моя жизнь полностью зависит от Бога..., а надежда умирает последней. 

Так что постараюсь сохранить в своём сердце Святых Софию и её дочерей - Веру, Надежду и Любовь...., тем более, что мою ныне покойную маму звали Любовью..., а 30-го сентября - день почитания этих православных мучениц...

======================


Стамбул. Собор Святой Софии


Святые мученицы София, Вера, Надежда и Любовь, молите Бога о нас, грешных, простите нам все наши согрешения, вольные и невольные..., и помогите в это трудное гибридное время спасти наши души. Аминь.

А.И. Осипов:"Царь Пётр I был первым большевиком в России"

Почему произошла революция 1917 года? (Оптинский Форум, Москва, 2017.05.19)



Уважаемый профессор правильно назвал причину, но, к сожалению, он не осмелился до конца провести параллель с современной российской властью, которая ещё Ельциным была признана право наследницей развалившегося СССР, и в которой до сих пор рулит та же совково-большевистская, атеистическая гебня. Она же и управляет современной русской православной церковью..., которая по сути является такой же карманной церковью гебни, как и при российских императорах Романовых..., сатанинской власти, а не Богу продолжает служить эта церковь...
Страницы:
1
2
3
4
5
6
7
8
12
предыдущая
следующая