Только тогда, с легкостью обезьяны, мы могли карабкаться на тогда еще молодые, но уже высокие каштаны. В поисках своей, и больше ничьей ветки. Сбросить вниз телефон, модные часы, галстук и все бытовые мысли. Слабо? Мы часами могли сидеть на деревьях, доверяясь лишь одной своей детской фантазии. Она никогда нас не подводила и рисовала все новые и новые приключения. Только и знай, что держись покрепче.

Только тогда нашими конвертационными центрами выступали подъезды. Вкладыши на наклейки, наклейки на фишки. Курс менялся с бешеной скоростью и зависел только от того, насколько хорошо подвешен твой язык. Еще одно счастье, которое мы упустили. По собственной ли глупости, или так распорядилось время. Я не знаю, но вряд ли забуду секунды, когда заветные, редкие турецкие бумажки с надписью Turbo, Super Turbo и Turbo Classic ложились аккурат в мой карман. Никакие акции Apple или Google не сравнятся с ними по ценности. Да и не существовало для нас ни акций, ни Google.

У нас были веселые слоны Dendy. Они дарили идеальную графику и сжигали каникулы одни за другими. Они собирали обувь у самой входной двери со всего двора. Порой грязную, а порой и дурно пахнущую. Два джойстика на целую компанию. Они быстро ломались и тогда мы впервые познавали азы работы с паяльником. И не было счастья больше. Не-бы-ло.

Как нет теперь игры в квадрат. Той самой, где мяч улетал то в чужой огород, то на крышу соседнего здания. А то и, закатившись за угол, прямиком в чью-то какашку. Два-три удара об асфальт грязным местом и мяч снова возвращался в строй. А с ним и наш азарт, пожирающий часы после школы за считанные минуты.

Часть всего этого мы утратили по одной лишь глупости, оставили на обочине памяти. Часть – выбросили намеренно, чтобы казаться старше. Перед девочками со двора, которых теперь просто можно не узнать и, не поздоровавшись пройти мимо. Или перед старшими ребятами, чтобы (о, честь!) нас приняли в их компанию. Опрометчиво и глупо. Именно так мы помахали рукой на прощанье собственному счастью. Брызгалкам из пластиковых бутылок, капитошкам из напальчников, получасовым загрузкам ZX Spectrum, словно по волшебству работавшим на аудиокассетах, и игре в выбивного, после которого непременно появлялся новый синяк.

Все это мы променяли на неудобную обувь, тугой галстук, горькие выпивки и ненужные ранее бренды. Одни ценности сменились другими.

Прости, Черный плащ, Прости Понка и дядюшка Скрудж. Простите и прощайте. Мы слишком быстро стали старше.

Роберт и Диана смотрели на завораживающее зрелище впервые с тех пор, как посадили свою единственную розу. Большего они не могли себе позволить. Но им и не нужно. Роза отлично принялась и обещала разрастись в целый колючий кустарник. Подумать только - с одного хиленького цветочка!

Когда лепестки начали подниматься в воздух, минуя все законы тяготения и человеческой логики, Роберт лишь крепче стиснул Диану в своих объятьях.

- Да. - Тихо ответила Диана и зажмурилась от радости. - Как думаешь, высокого они улетают?

- Я люблю тебя, Диана, - прошептал Роберт и нежно укусил ее за мочку уха.

- Как думаешь, любить очень важно? - добавила она.

- Важнее всего, - он улыбнулся. - К тому же, без нас эта роза была бы самой обычной, без единой капли волшебства. Ее лепестки бы просто опадали, засыхали, темнели и превращались в прах. Возможно, в танце роза находит новую жизнь. Благодаря нам.

Заиграла соседская скрипка, немного фальшиво, но весьма довольно сообщая всей улице о том, что ее маленький хозяин проснулся. Лепестки словно услышали новый мотив и сменили темп танца. Казалось, еще чуть-чуть и они начнут подпевать скрипке, пусть и едва слышно.

Но звон струн продолжал одиноко выстраивать простенькую мелодию. Внезапно Роберт подумал о том,что ему всегда нравилась скрипка.

- Ты знаешь, я всегда больше любила гитару, - словно прочитав мысли, произнесла Диана. - Жаль, что так и не научилась на ней играть. Быть может, роза слушала бы меня, подготавливая зажигательное фламенко для следующей весны.

Диана улыбнулась. Как и Роберт, продолжая следить за покидающими землю лепестками. Теперь они казались почти прозрачными, призрачными. Были безумцы, считавшие, что роза, растущая у влюбленных в саду, крепче соединяет сердца людей и за это платит частичкой себя. И так - каждую весну.

Вскоре после того, как лепестки затерялись среди облаков, соседская скрипка замолкла. Роберт взял Диану за талию и неловко попытался станцевать что-то бально-спортивное, передразнивая движения лепестков. Она улыбнулась и поцеловала в губы.

- Пойдем в дом, Роберт, скоро начнется дождь. Я приготовлю тебе чай, а ты почитаешь газету вслух, - она схватила его за руку, и потащила за собой по тонкой тропинке, вытоптаной среди высокой и густой травы.

Так Джо или Джонатан? Называйте, как хотите. Вам все равно его не встретить в суматохе современного города, среди роя автомобилей, дыма сигарет и запаха кофе. Крепкого кофе.

Он лежал уткнувшись лбом в живот очередной потаскушке, которую подцепил где-то поблизости. Подкупил своей белоснежной улыбкой, хриплым голосом и хрустом валюты. Он не спрашивал, как ее зовут. Да и сказала бы она правду? Он не знал. Но уже об этом задумывался. Как и о своей непосредственности и глупости. Об отстраненности и бесстыдстве. О том, как бы ее могли звать.

Джо (или Джонатан?) улыбнулся.

Она не спала и смотрела на Лиса своими большими серыми глазами, потерявшимися в дымке спиртного и бессонной ночи. Короткие волосы едва касались плеч.

Они оба знали толк в хорошем сексе. Но оба не имели понятия, о чем говорить после. Поэтому каждый лежал и думал о чем-то своем. Он - пытался разгадать ее тайну. Она - вспомнить, что она здесь делает и чем сегодня заняться после обеда. Девушка, на вид не старше семнадцати лет, даже не пыталась скрыть, что уже привыкла не помнить, где проводит ночь за ночью.

- Ааа... - выдавила из себя девушка, словно, подобный ответ вполне ее удовлетворил. Точнее, действительно удовлетворил. Минут на десять, не больше. Она себе пообещала вскоре снова задать свой вопрос. Но не сейчас. Мужчина рядом с ней был чертовски мил, чтоб так просто бросить его одного в смятой постели.

- Так меня зовут - Алиса. Я же вижу, как ты тужишься в попытках угадать мое имя.

Да, действительно. Алиса - идеальное имя для нее. Звонкое, редкое. Честное. В нем была вся она. Детство спряталось между буквами А и Л, тогда как первый половой опыт пытался скрыться за тенью С. Алиса. Красиво и точно. Джо (или Джонатан?) впервые за многие годы столкнулся с этим именем. Но никогда, даже в книгах, оно не могло в таких подробностях рассказать о девушке то, что она старалась умолчать. Он смотрел на ее оголенное тело, как вздымалась ее грудь, как блестели ее глаза, как хрустели ее суставы в коленях. Исходя из этого он вполне мог составить портрет девушки. Но до полной картины не хватало ее имени. Теперь он видел, что она выросла на улице и любила горький шоколад. Что она никогда не видела моря и совсем не умела готовить. Верила в сказки и зависимость длительности оргазма от размера члена.

Лис улыбнулся и поцеловал Алису в нос. Она игриво скривилась. До обеда оставалось всего несколько часов. Несколько сантиметров стрелки на настенных часах с давно уже мертвой кукушкой намекали, что их время подходит к концу. Что после куриного супа и пары поджаренных тостов они расстанутся.

Сырный пирог сотворила Ребекка. 
Запах его разносился везде. 
Съест хоть кусочек несчастный калека, 
Мигом умчится к далекой звезде-е-е-е. 

Закончив, гость рассмеялся и четырежды стукнул по стене. 
-Довольно! Заткнись! - старик привстал, но тут же рухнул на пол. 
-Нет, это с меня довольно! –отрезал противоположный угол. – Это ты заключил со мной сделку. Это ты все это время наслаждался тихой, беззаботной жизнью в Богом забытом городке. Черт тебя подери, старик! Ты ведь не лучше меня. Нет, ты  хуже! 
Гость привстал и сделал шаг в сторону горстки пепла. 
-Ты плаваешь в дерьме, - продолжил он. – И, заметь, это дерьмо тебе нравится не меньше того гребаного сырного пирога. Да и жену, тридцать лет, как мертвую и скормленную червям,вспоминаешь только, когда нужна ее помощь. Ты, мать его, муравей. Эгоистичное,самовлюбленное насекомое. 
Еще шаг. 
Старик закрыл глаза и обхватил руками ноги чуть ниже колен. Мелкая дрожь прокатилась по всему телу. 
-Муравей-муравей-муравьишка. –договорил гость и присел у горстки пепла. Засунув указательный палец в самую середину кучки и провернул его по часовой стрелке, словно это был чей-то анус. 
Хозяин полутемной комнатки застонал, сжав половинки задницы как можно крепче. 
Визитер вытащил палец и облизал его со всех сторон: 
-Да, мой любимый привкус лжи илицемерия. Именно ты, папаша, сделал его таким. Добавил в этот прах соли и перца по собственному усмотрению. Кажется, немного шалфея? 
Гость посмотрел в окно и подморгнул Луне. Та, в ответ, одарила его призрачным светом и едва уловимым блеском. 
-Вставай, старик, нам пора. - продолжил он. - Тело Говарда требует свидания с тобой в городской больнице. Тот самый мертвый ссыкунишка, которого ты старался не замечать при жизни. Тот самый Говард, который убил тридцать три вьетнамца. Тот самый Говард, который так хотел прострелить твою прекрасную, дряхлую головушку, при первой возможности. Вставай! Вставай!Вставай! 
С этими словами гость схватил старика за руку и одним движением поднял на ноги. 
В воздухе запахло пережаренной индейкой. 
Старик встал лицом к лицу с молодым парнем. Посмотрел в его карие глаза. Такие же были когда-то у него самого. Посмотрел на его широкие плечи, нежную, розоватую кожу. Смотрел и видел себя. 
Задолго до Сильвертауна. Задолго до Ребекки. 
-Давай, -спокойно сказал гость, - собирайся.
И поцеловал старика в губы, игриво укусив за нижнюю губу. 
Старик плакал. Сквозь прикрытые веки ручьями телки слезы, одназа другой падая в горстку пепла.
Одна за другой превращала серые хлопья в пожелтевшие страницы. 
Последние шесть упали на обтянутую кожей обложку. 
Затем, старик,на пару с поредевшими морщинками улыбнулся и открыл глаза. 
Гостя не было. Тишину комната, свое спокойствие и девственность она разделяла снова только с ним одним.
В маленьком зеркальце на двери он видел только Колина. Преподобного отца Колина.
Липкие губы отдавали клубникой. 
Старик поднял с пола Библию, вытер ее  рукавом черной сутаны. Осмотрел комнату и вышел, дважды провернув ключом в замке давно просевшей двери. 
Каждый поворот ключа он, почему-то, сопровождал странным стишком: 

Сырный пирог сотворила Ребекка.
Запах его разносился везде. 
Съест хоть кусочек несчастный калека, 
Мигом умчится к далекой звезде-е-е-е.