Оксана

Суд вернул грабителю украденные деньги

Венский суд вернул мужчине, ограбившему банк, в котором он когда-то работал, украденные им деньги. Об этом сообщает DiePresse.com. Соответствующее решение было принято в четверг, 25 октября. Разбирательство о том, что делать с деньгами, проходило с марта по октябрь 2012 года.

В деле речь идет о преступлении, совершенном в 1993 году. Тогда работник венского банка Отто Ньюман организовал ограбление финансового учреждения (двое его приятелей пришли в банк в день смены Отто и все вместе они разыграли преступление). Тогда из банка было вынесено 2,3 миллиона шиллингов (167 тысяч евро по нынешнему курсу), а также золотые слитки и монеты.

В ходе расследования удалось обнаружить лишь часть денег, остальное же позднее сам Ньюман вернул в суде. Деньги были переданы на хранение в министерство юстиции Австрии. До настоящего времени деньги не запросил обратно ни банк, ни страховая компания, работавшая 19 лет назад с финансовым учреждением.

Весной 2012 года суд взялся разбираться с невостребованными деньгами и пришел к выводу, что их можно вернуть бывшему подсудимому Ньюману (он был осужден на семь лет, но из тюрьмы его отпустили раньше, через три с половиной года). Оказалось, что банк получил деньги по страховке. Страховой компании было возвращено золото (по договору с банком оно принадлежало именно фирме), и с 1993 года оно только поднялось в цене.

Тогда суд связался с бывшим адвокатом Ньюмана и велел ему передать деньги своему экс-клиенту. Юрист, не поверив в такое развитие событий, сам позвонил в банк и страховую компанию и выяснил, что ни та, ни другая организация действительно не имеют претензий на деньги.

В итоге на счет Ньюмана недавно были переведены 63 тысячи евро. Адвокат отметил, что его клиент был очень удивлен таким решением суда, но от денег отказываться не стал.

Ветал

Фото: vesregion.ru

Разработать проект федерального закона «Об особенностях регулирования земельных правоотношений на присоединенной к Москве территории…» столичной мэрии поручил Дмитрий Медведев, еще будучи президентом. Первый, появившийся в июле, вариант документа сами чиновники называли «сырым» и пообещали его доработать.

Как стало известно «Ведомостям», доработанный законопроект стал еще жестче по отношению к владельцам объектов недвижимости, подлежащих изъятию для нужд города. Сейчас процесс изъятия земель под государственные нужды (строительство объектов инфраструктуры и др.) требует не менее года: именно за такой срок собственника должны уведомить об изъятии участка. Дальше два пути: либо оценка и выкуп объекта, если собственник согласен, либо суд.

По новому законопроекту процесс изъятия упрощается максимально: определив необходимый государству объект, власти направляют собственнику уведомление об этом и соглашение об изъятии объекта, в котором уже указана его оценка (ее проводят независимые оценщики). Если землевладелец не даст согласия, чиновники могут обратиться с иском в суд, который оценит правомерность изъятия и справедливость предложенной компенсации. Как рассказал «Ведомостям» один из участников разработки этого документа, было предложение дать владельцу на размышление три месяца. По словам директора департамента Минэкономразвития Андрея Ивакина, пока в результате согласований в правительстве решено оставить один месяц.

Документ согласовывается в аппарате под руководством вице-премьера Дмитрия Козака. Окончательного решения по проекту еще нет, сказал представитель Козака.

Власти постараются не претендовать на объекты частных лиц, а юридическим лицам вполне достаточно месяца для принятия решения, комментирует логику законопроекта источник в мэрии. Однако опрошенные «Ведомостями» эксперты не согласны. «Месяц — очень короткий срок для принятия решения собственником. Для подготовки грамотного ответа госорганам нужно собрать большое количество документов. А если уведомление затеряется или не придет вовремя?» — рассуждает партнер Baker & McKenzie Константин Кузин. «Город столкнется с валом исков от несогласных, в итоге город все равно придет к договорному процессу», — прогнозирует один из крупных землевладельцев. «Хорошо, хоть не за минуту изымают», — иронизирует другой. Кузин не видит необходимости в такой спешке: «В новой Москве не планируется Олимпиада, АТЭС, и нет решения о переезде туда чиновников».

В одном из первоначальных вариантов законопроекта Москва предлагала, чтобы вопрос о размере компенсации не подлежал рассмотрению в судах. Но эти поправки не вошли в итоговый текст проекта. По словам Ивакина, согласован следующий порядок выплаты компенсации. Собственник земли может оспорить ее размер в суде, решение по спору вступит в силу после суда первой инстанции (общее правило — после апелляции. — «Ведомости»). После вынесения решения, если оно не в пользу властей Москвы, они должны задепонировать присужденную судом сумму; затем участок изымается, а стороны могут продолжать судебные споры. Также договорились, что, если участок не имеет точных границ, компенсацию выплатят на основе данных о его площади в правоустанавливающих документах. Даже при последующем изменении размеров участка эта выплата корректироваться не будет.

В новом законопроекте столичным властям оставлено право распределять земельные участки и назначать подрядчика без проведения торгов своим распоряжением. Сейчас такое право есть только у президента (например, так застройщиком о.Русский к саммиту АТЭС стала компания Араса Агаларова «Крокус»), а также это возможно на олимпийских объектах. Но эти нормы законопроекта будут применяться не ко всей территории новой Москвы, а только к отдельным объектам инженерной, транспортной и социальной инфраструктуры, включенным в специальный перечень, который утвердит правительство РФ, объясняет представитель московского стройкомплекса.

Сотрудник московской мэрии надеется, что в Госдуму законопроект поступит осенью. Ивакин не исключает, что для ускорения процедуры поправки будут внесены не через правительство, а от депутатов. Новый порядок изъятия земли в первую очередь коснется прилегающих к планируемым шоссе территорий, говорит управляющий директор агентства «Усадьба» Наталья Кац. Эти собственники сейчас будут вынуждены просчитывать свои позиции, нанимать юристов, чтобы подготовиться к изъятию. «Судебные споры могут быть относительно стоимости участков: государство компенсирует кадастровую стоимость — если кадастровая стоимость земли близка к рыночной, то здания оцениваются минимум на 30% дешевле. Поэтому они будут пытаться отжать у государства все, что можно», — говорит Кац.

 

 

Ветал

Фото: newsland.ru

В пятницу, 26 октября, стало известно о том, что российская Счетная палата совместно с представительством ведомства в Санкт-Петербурге начнет проверку финансирования строительства стадиона для футбольной команды «Зенит».

Сегодня руководитель федерального ведомства Сергей Степашин сообщил о том, что соглашение о совместной проверке уже подписано. Глава Счетной палаты заинтересовался, куда делись выделенные деньги, и откуда взялись баснословные цифры, о которых так много говорят, пишет Uznayvse.ru.

- Мы хотим проверить, куда уже ушли 16 млрд рублей и откуда взялась цена стадиона - почти 43 млрд рублей, - рассказал сегодня Сергей Степашин.

Между тем, стадион в Санкт-Петербурге пока не достроен. Губернатор Северной столицы даже не исключил, что для завершения работ может потребоваться помощь добровольцев. Такое заявление сразу же вызвало бурный резонанс.

Галина Харламова

   1920 год. Эпоха бесконечных голодных очередей, «хвостов», перед пустыми «продовольственными распределителями», эпическая эра гнилой промерзшей падали, заплесневелых хлебных корок и несъедобных суррогатов. Французы, пережившие четырехлетнюю нацистскую оккупацию, привыкли говорить об этих годах как о годах голода и тяжелых нехваток. Я тоже провел это время в Париже: немного меньшее количество одних продуктов, несколько худшее качество других, поддельный, но все же ароматный кофе, чуть сокращенная электрическая энергия, чуть сокращенное пользование газом. Никто не умирал на обледенелых тротуарах от голода, никто не рвал на части палых лошадей, никто не ел ни собак, ни кошек, ни крыс.

 

Виктор Шкловский

   В этом страшном 1920 году Виктор Шкловский, с красным носом (красным от холода) и с распухшими красными веками (красными и распухшими от голода), изобразил со свойственной ему яркостью в статье «Петербург в блокаде» этот период петербургской жизни:

   «Питер живет и мрет просто и не драматично… Кто узнает, как голодали мы, сколько жертв стоила революция, сколько усилий брал у нее каждый шаг.

   Я пишу в марте, в начале весны. 1920 год. Многое уже ушло. Самое тяжелое кажется уже воспоминанием. Я пишу даже сытым, но помню о голоде. О голоде, который сторожит нас кругом…

   Петербург грязен, потому что очень устал. Казалось бы, почему ему быть грязным… Он грязен и в то же время убран, как слабый, слабый больной, который лежит и делает под себя.

   Зимой замерзли почти все уборные. Это было что-то похуже голода. Да, сперва замерзла вода, нечем было мыться… Мы не мылись. Замерзли клозеты. Как это случилось, расскажет история…

   Мы все, весь почти Питер, носили воду наверх и нечистоты вниз, вниз и вверх носили мы ведра каждый день. Как трудно жить без уборной… Город занавозился, по дворам, по подворотням, чуть ли не по крышам.

   Это выглядело плохо, а иногда как-то озорно. Кто-то и бравировал калом…

   Люди много мочились в этом году, бесстыдно, бесстыднее, чем я могу написать, днем на Невском, где угодно…

   Была сломанность и безнадежность. Чтобы жить, нужно было биться, биться каждый день, за градус тепла стоять в очереди, за чистоту разъедать руки в золе.

   Потом на город напала вошь: вошь нападает от тоски…

   Мы, живущие изо дня в день, вошли в зиму без дров… Чем мы топили? Я сжег свою мебель, скульптурный станок, книжные полки и книги, книги без числа и без меры. Если бы у меня были деревянные руки и ноги, я топил бы и оказался бы к весне без конечностей.

   Один друг мой топил только книгами. Жена его сидела около железной дымной печурки и совала, совала в нее журнал за журналом. В других местах горели мебель, двери из чужих квартир. Это был праздник всесожжения. Разбирали и жгли деревянные дома. Большие дома пожирали маленькие. В рядах улиц появились глубокие бреши. Как выбитые зубы, торчали отдельные здания. Появились искусственные развалины. Город медленно превращался в гравюры Пиранези…

   У мужчин была почти полная импотенция, а у женщин исчезли месячные…

   Все переживалось какими-то эпидемиями… Был месяц падающих лошадей, когда каждый день и на всякой улице бились о мостовую ослабевшие лошади, бессильные подняться; был месяц сахарина, когда в магазине нельзя было найти ничего, кроме пакетиков с ним.

   Был месяц, когда все ели одну капусту, — это было осенью, когда наступал Юденич. Был месяц, когда все ели картофельную шелуху…

   Умирали просто и часто. Умрет человек, его нужно хоронить. Стужа студит улицу. Берут санки, зовут знакомого или родственника, достают гроб, можно на прокат, тащат на кладбище. Видели и так: тащит мужчина, дети маленькие, маленькие подталкивают и плачут…

   Из больницы возили трупы в гробах штабелем: три внизу поперек, два вверху вдоль, или в матрасных мешках. Расправлять трупы было некому — хоронили скорченными…

   Раны были так глубоки. А раны без жиров не заживают. Царапина гноится. У всех были руки перевязаны тряпочками, очень грязными. Заживать и выздоравливать было нечем… На ногах были раны; от недостатка жиров лопнули сосуды. И мы говорили о ритме, и о словесной форме, и изредка о весне, увидать которую казалось таким трудным…»

 

 Герберт Уэллс

   Осенью этого легендарного года приехал в Петербург знатный иностранец: английский писатель Герберт Уэллс.

   На следующий же день, 18 октября, представители «работников культуры» — ученые, писатели, художники — принимали знаменитого визитера в Доме искусств. По распоряжению продовольственного комитета Петербургского Совета в кухню Дома искусств были доставлены по этому случаю довольно редкие продукты. Обед начался обычной всеобщей беседой на разные темы, и только к десерту Максим Горький произнес заранее приготовленную приветственную речь. В ответ наш гость, с английской сигарой в руке и с улыбкой на губах, выразил удовольствие, полученное им — иностранным путешественником — от возможности лично понаблюдать «курьезный исторический опыт, который развертывался в стране, вспаханной и воспламененной социальной революцией».

   Писатель Амфитеатров в свою очередь взял слово:

   — Вы ели здесь, — обратился он к Уэллсу, — рубленые котлеты и пирожные, правда, несколько примитивные, но вы, конечно, не знали, что эти котлеты и пирожные, приготовленные в вашу честь, являются теперь для нас чем-то более привлекательным, более волнующим, чем наша встреча с вами, чем-то более соблазнительным, чем ваша сигара! Правда, вы видите нас пристойно одетыми; как вы можете заметить, есть среди нас даже один смокинг. Но я уверен, что вы не можете подумать, что многие из нас, и может быть наиболее достойные, не пришли сюда пожать вашу руку за неимением приличного пиджака и что ни один из здесь присутствующих не решится расстегнуть перед вами свой жилет, так как под ним не окажется ничего, кроме грязного рванья, которое когда-то называлось, если я не ошибаюсь, «бельем»…

   Голос Амфитеатрова приближался к истерике, и когда он умолк, наступила напряженная тишина, так как никто не был уверен в своем соседе и все предвидели возможную судьбу слишком откровенного оратора.

   После минутного молчания сидевший рядом со мной Виктор Шкловский, большой знаток английской литературы, сорвался со стула и закричал в лицо бесстрастного туриста:

   — Скажите там, в вашей Англии, скажите вашим англичанам, что мы их презираем, что мы их ненавидим! Мы ненавидим вас ненавистью затравленных зверей за вашу бесчеловечную блокаду, мы ненавидим вас за нашу кровь, которой мы истекаем, за муки, за ужас и за голод, которые нас уничтожают, за все то, что с высоты вашего благополучия вы спокойно называли сегодня «курьезным историческим опытом»!

   Глаза Шкловского вырывались из-под красных, распухших и потерявших ресницы век. Кое-кто попытался успокоить его, но безуспешно.

   — Слушайте, вы! Равнодушный и краснорожий! — кричал Шкловский, размахивая ложкой. — Будьте уверены, английская знаменитость, какой вы являетесь, что запах нашей крови прорвется однажды сквозь вашу блокаду и положит конец вашему идиллическому, трам-трам-трам, и вашему непоколебимому спокойствию!

   Герберт Уэллс хотел вежливо ответить на это выступление, но перепутал имена говоривших, которые в порыве негодования кинулись друг на друга с громогласными объяснениями, чем тотчас воспользовались их соседи, чтобы незаметно проглотить лишние пирожные, лежавшие на тарелках спорящих…

   По просьбе Горького Евгений Замятин, прекрасно говоривший по-английски, объявил с оттенком иронии, весьма ему свойственной, инцидент исчерпанным, и вечер закончился в сумятице не очень гостеприимной и не очень галантной, но все же — с оттенком добродушия.

   Вернувшись в Лондон, Уэллс опубликовал свои впечатления, где, между прочим, говорилось: «Я не верю в добрую волю марксистов, для меня Карл Маркс смешон».

 

 

   Поэты, мечтатели блуждали в умиравшем Петербурге по улицам, проспектам, ротам, линиям, площадям и переулкам, по торцу, по булыжнику, по снежным сугробам, путями Пушкина, путями Гоголя. Вокруг — ни души. Темнели на домах красные флаги, провалы выбитых окон. Розовела заря на зеленом небе.

   Так, во время очередного блуждания (мы были вдвоем) после затянувшегося заседания «репертуарной комиссии» (где одни голосовали за Шекспира, а другие — за Карела Чапека), ранним апрелем 1921 года, Блок, остановившись, сказал просительно:

   — Прочитайте мне, если помните, что-нибудь… из Блока: мне кажется, что я уже все забыл.

   Я прочел:

   Над черной слякотью дороги

   Не поднимается туман.

   Везут, покряхтывая, дроги

   Мой полинялый балаган…

…Тащитесь, траурные клячи!

   Актеры, правьте ремесло,

   Чтобы от истины ходячей

   Всем стало больно и светло!

   — Вам нравится? — спросил Блок задумчиво.

   — Очень. Как прежде, — ответил я, — а вам?

   Блок снова приостановился.

   — Мне тоже, — произнес он, — как начинает нравиться все прошлое, когда настоящее отвращает.

   И вдруг, изменив голос, он бодро и певуче сказал, почти воскликнул:

  — Finitо! Теперь поговорим о Кукольнике!

   Мы рассмеялись. «Почему о Кукольнике?» — хотел я спросить, но не спросил. Впрочем, о Кукольнике мы так и не заговорили. Заговорили о пайках, о жареных рябчиках с брусничным вареньем. Недоедая и питаясь дрянью и гнилью, все много (и почти серьезно) говорили в голодные годы на кулинарные темы. Блок упоминал не только о рябчиках, но даже о лягушечьих лапках. У многих из нас осталась эта привычка. В том числе и у меня.

 

   В конце июля 1921 года прибежал ко мне Алянский и сообщил, что Блок теряет рассудок и что положение его безнадежно. Седьмого августа Блок скончался. Через час после его смерти пришло разрешение на его выезд за границу.

   Говоря со мной однажды о смерти, Блок назвал ее тоже «заграницей», той, «в которую каждый едет без предварительного разрешения». Это звучало не очень ново, но вспомнилось с грустной иронией.

   Как отозвалась официальная пресса на смерть Александра Блока? В газете «Правда» от 9 августа 1921 года появилась следующая заметка: «Вчера утром скончался поэт Александр Блок».

Все. Больше — ни одного слова.

   Я провел наедине с трупом Блока не менее двух часов в его квартире на Офицерской улице. Сначала я плакал, потом рисовал его портрет.

   Перемена была чрезвычайна. Курчавый ореол волос развился и тонкими струйками прилип к голове, ко лбу. Всегда выбритое лицо было завуалировано десятидневной бородой и усами. Перед положением в гроб Блока побрили.

На подушке были вышиты красным две буквы: А.Б. Евгений Замятин писал об этом портрете Блока:

«Блок в гробу… беспощадный лист, потому что это — не портрет мертвого Блока, а портрет смерти вообще — его, ее, вашей смерти, и после этого, пахнущего тлением, лица нельзя уже смотреть ни на одно живое лицо».

   Блока хоронили на Смоленском кладбище. Вместе с Алянским и двумя другими друзьями покойного (кто именно — не помню) мы держали канаты, на которых под руководством профессиональных могильщиков гроб опускался в могилу. Совсем рядом — плачущая Ахматова.

   Той же тяжелой осенью (смерть Блока, расстрел Гумилева) Ахматова написала:

 

   Принесли мы Смоленской Заступнице,

   Принесли Пресвятой Богородице

   На руках во гробе серебряном

   Наше солнце, в муке погасшее, —

   Александра, лебедя чистого.

   На шее мелких четок ряд,

   В широкой муфте руки прячу,

   Глаза рассеянно глядят

   И больше никогда не плачут.

   И кажется лицо бледней

   От лиловеющего шелка,

   Почти доходит до бровей

   Моя незавитая челка.

   И не похожа на полет

   Походка медленная эта,

   Как будто под ногами плот,

   А не квадратики паркета.

   И бледный рот слегка разжат,

   Неровно трудное дыханье,

   И на груди моей дрожат

   Цветы небывшего свиданья.

 

   Печальная красавица, казавшаяся скромной отшельницей, наряженной в модное платье светской прелестницы! Я сделал с Ахматовой в 1921 году два портретных наброска: один — пером, другой — в красках, гуашью. Ахматова позировала мне с примерной терпеливостью, положив левую руку на грудь. Во время сеанса мы говорили, вероятнее всего, о чем-нибудь весьма невинном, обывательском, о каком-нибудь ни-о-чем. Портрет, сделанный пером, был сначала воспроизведен в книге моих портретов (изд. «Петрополис», Петербург, 1922), затем в 1923 году — во втором издании «Anno Domini». После этого в течение многих лет он воспроизводился во Франции, Германии, Италии, Соединенных Штатах Америки, Аргентине и в других странах. Об этом рисунке Евг. Замятин писал: «Портрет Ахматовой — или, точней: портрет бровей Ахматовой. От них — как облака — легкие, тяжелые тени по лицу, и в них — столько утрат. Они как ключ в музыкальной пьесе: поставлен этот ключ — и слышишь, что говорят глаза, траур волос, черные четки на гребне».

Оригинал этого рисунка принадлежит Я.Н.Блоху, основателю издательства «Петрополис». Второй красочный портрет был впервые воспроизведен во Франции в 1962 году, в журнале «Возрождение». Этот портрет до сих пор висит в Париже, в моем рабочем кабинете.

 

 

 

 

 

   Невозможно не поблагодарить Есенина, например, за его «Песню о собаке», песню, от которой я заплакал, когда он мне ее прочитал.

   Утром в ржаном закуте,

   Где златятся рогожи в ряд,

   Семерых ощенила сука,

   Рыжих семерых щенят…

   …А вечером, когда куры

   Обсаживают шесток,

   Вышел хозяин хмурый,

   Семерых всех поклал в мешок.

   По сугробам она бежала,

   Поспевая за ним бежать…

   И так долго, долго дрожала

   Воды незамерзшей гладь…

   Что стоит, скажите мне, рядом с этой «канвой второстепенного качества» громкоголосая, космическая ода Маяковского о Ленине, несмотря на то что Ленин представляет собой явление несомненно более выдающееся, чем несчастная есенинская сука и семеро сукиных детей? Сколько социальных и моральных проблем, и весь многословный фатализм андреевской «Жизни Человека», уместилось в семи есенинских четверостишиях! «Песню о собаке» нужно сохранить в ближайшем соседстве с «Шинелью» Гоголя.

    С «Песней о собаке» связано у меня еще одно воспоминание девятнадцатого или двадцатого года. Дело происходило в московском клубе художников и поэтов «Питореск», украшенном контррельефами Георгия Якулова. Есенин читал стихи. Маяковский поднялся со стула и сказал:

   — Какие же это стихи, Сергей? Рифма ребячья. Ты вот мою послушай:

   По волнам играя носится

   С миноносцем миноносица.

   . . . . . . . .

   Вдруг прожектор, вздев на нос очки,

   Впился в спину миноносочки.

   . . . . . . . .

   И чего это несносен нам

   Мир в семействе миноносином?

   — Понял? — обратился Маяковский к Есенину.

   — Понял, — ответил тот, — здорово, ловко, браво!

   И тотчас, без предисловий, прочел, почти пропел, о собаке. Одобрение зала было триумфальным.

А ВЫ МОГЛИ БЫ?

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых туб.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

1913

 

Или еще:

 

СКРИПКА И НЕМНОЖКО НЕРВНО

Скрипка издергалась, упрашивая,

и вдруг разревелась

так по-детски,

что барабан не выдержал:

«Хорошо, хорошо, хорошо!»

А сам устал,

не дослушал скрипкиной речи,

шмыгнул на горящий Кузнецкий

и ушел.

. . . . . . . . . . .

я встал,

шатаясь, полез через ноты…

. . . . . . . . . . .

бросился на деревянную шею…

. . . . . . . . . . .

Я — хороший.

«Знаете что, скрипка?

Давайте —

будем жить вместе!

А?»

1914

Эти две коротенькие вещи я запомнил наизусть. Маяковский мне читал их, растянувшись на куоккальской траве: первую — с надменностью и грубостью, свойственными Маяковскому; вторую — с незабываемым драматическим патетизмом. Марксизм еще не успел проникнуть в его поэзию, тогда еще бесстрашно своеобразную. …

 

В последний раз я встретил Маяковского в Ницце, в 1929 году. Падали сумерки. Я спускался по старой ульчонке, которая скользила к морю. Навстречу поднимался знакомый силуэт. Я не успел еще открыть рот, чтобы поздороваться, как Маяковский крикнул:

— Тыщи франков у тебя нету?

Мы подошли друг к другу. Маяковский мне объяснил, что он возвращается из Монте-Карло, где в казино проиграл все до последнего сантима.

— Ужасно негостеприимная странишка! — заключил он.

Я дал ему «тыщу» франков.

— Я голоден, — прибавил он, — и если ты дашь мне еще двести франков, я приглашу тебя на буйябез.

Я дал еще двести франков, и мы зашли в уютный ресторанчик около пляжа. Несмотря на скромный вид этого трактирчика, буйябез был замечательный. Мы болтали, как всегда, понемногу обо всем и, конечно, о Советском Союзе. Маяковский, между прочим, спросил меня, когда же наконец я вернусь в Москву. Я ответил, что я об этом больше не думаю, так как хочу остаться художником. Маяковский хлопнул меня по плечу и, сразу помрачнев, произнес охрипшим голосом:

— А я — возвращаюсь… так как я уже перестал быть поэтом.

Затем произошла поистине драматическая сцена:

Маяковский разрыдался и прошептал едва слышно:

— Теперь я… чиновник…

Служанка ресторана, напуганная рыданиями, подбежала:

— Что такое? Что происходит?

Маяковский обернулся к ней и, жестоко улыбнувшись, ответил по-русски:

— Ничего, ничего… я просто подавился косточкой.

Покидая ресторан (было уже довольно поздно), мы пожали друг другу руки:

— Увидимся в Париже.

— В Париже.

Маяковский пошел к своему отелю, я — к моему. С тех пор я больше никогда не видел Маяковского.

 

Галина Харламова

   

Анненков Ю. П. Дневник моих встреч

 

Автопортрет

   Мы все еще, разумеется, молоды: кому — пятьдесят, кому — шестьдесят, кому — далеко за семьдесят.

   Единственный груз, который начинает нас тяготить, это — груз воспоминаний. Когда воспоминания становятся слишком обременительными, мы сбрасываем их по дороге, где придется и сколько удастся. И мы облегченно вздыхаем. Черепная коробка раскрывается для новых восприятий, видения и звуки яснеют.

   Однако бывают воспоминания, которые не только внешне отлагаются на поверхности нашей памяти, загромождая ее, но органически дополняют и обогащают нашу личную жизнь. Их мы не отдаем и не отбрасываем, мы только делимся ими.

 Портрет Максима Горького

   Мне было одиннадцать лет, когда я впервые увидал Горького. Он жил тогда на мызе Лентула в Куоккале, в Финляндии. Мыза была постоянно переполнена голосистым и разношерстным народом: родственники, свойственники, друзья и совершенно неизвестные посетители, приезжавшие в Куоккалу провести день возле гостеприимного писателя и заживавшиеся там на неделю, на месяц.

   Горький работал обычно утром, и в эти часы он был невидим. После шумного завтрака, во время которого я никогда не встречал менее пятнадцати или двадцати человек за столом, Горький спускался в сад. Любимый детьми и подростками, он затевал для них всевозможные игры, и его веселая изобретательность была неисчерпаема. Мы играли в казаков и разбойников, носились в заброшенном огромном еловом парке, резались в лапту у сарайной стены. Но этим играм Горький предпочитал костюмированные развлечения. Он рядился в краснокожего, в пирата, в колдуна, в лешего, переодевался в женское платье, выворачивал пиджак наизнанку, прицеплял к костюму пестрые деревянные ложки, вилки, еловые ветки, рисовал жженой пробкой эспаньолку на подбородке или покрывал лицо ацтекской татуировкой, втыкал в свою трубку брусничный пучок или букетик земляники и, прекрасный комедиант, изобретал забавнейшие гримасы. Горький наряжался и гримасничал с юношеским задором, заражая ребячеством не только детей, но и взрослых, писателей, художников, политических деятелей, журналистов, всю массу гостей и назвавшихся: велосипедного чемпиона, полярного исследователя, эстрадного куплетиста, либерального банкира, чопорного князя, профессора химии, циркового клоуна, попа-расстриги, уличного нищего, гуськом гонявшихся вдоль комнат и коридоров мызы.

   Веселость и юмор, общительность и склонность к широкому укладу жизни сохранились в нем навсегда.

   Два-три раза в неделю, по ночам, на мызе Лентула устраивались фейерверки. К забору сходились дачники и местные крестьяне финны.

   Однажды вечером (это было в 1904 году), когда уже стемнело, Горький вышел на лужайку и вырвал из земли уже заготовленные ракеты.

   — Сегодня фейерверка не будет: умер Чехов, — произнес он, и вдруг по его лицу пробежала судорога, и он поспешно скрылся в свою комнату.

Татьяна З***

"Цель постоянных визитов главы РПЦ Кирилла на Украину - образование единого государства в формате Россия - Украина - Белоруссия - Молдавия под вывеской и лозунгом: "Русский мир"", - заявил 27 октября в интервью "Главкому" лидер украинских раскольников из неканонического Киевского патриархата Филарет.

Лидер украинских раскольников из неканонического Киевского патриархата Филарет. Иллюстрация: glavred.info

"Кирилл это не скрывает. Но нам новая империя не нужна. Он может сколько угодно говорить о "русском мире", о том, какое это благо, если все мы - славяне - будем в одном государстве. Но мы уже знаем, каким "благом" это отозвалось для Украины. Мы потеряли украинский язык, затормозили развитие украинской культуры за счет того, что все были в одном государстве свыше трехсот лет. Возвращение в любой союз, в одно государство для Украины, для культуры, для языка, для народа - хуже! Мы против, и этого не будет!", - заявил Филарет.

 "Зря они пытаются создать это новое государство. Оно не нужно, потому что сейчас идет глобализация всего человеческого рода, всех народов в одну глобальную систему. Территориальная империя уже не нужна. В настоящий момент господствуют другие империи. Финансовая - от которой зависят финансы всего мира. Информационная: есть мировые агентства, которые мощно работают и подают ту информацию, которая им выгодна. Есть транснациональные корпорации, которые выпускают продукцию на весь мир. Есть военно-промышленный комплекс, владеющий атомным оружием, достаточно мощными силами, которые способны подавить что-нибудь. Это новое. А то, что было - прошло. Как нельзя вернуться к рабовладельческому строю, так нельзя вернуться и к этим территориальным империям", - продолжил глава украинских раскольников. "Почему Великобритания не борется за свои колонии? А зачем они ей? В советские времена я много ездил по миру, общался с церковными деятелями, и в Кении встречался с англиканскими епископами. И один из них сказал мне: "Мы ушли из Кении для того, чтобы там остаться". Видимо они отошли, а невидимо они там - культурой, влиянием. Поэтому ни Великобритания, ни Франция, ни Испания не держатся за свои колонии. А Советский Союз почему-то держится", - заявил Филарет. "И я знаю, почему. Потому что без Украины разве будет существовать Россия? На сегодня Москва имеет уже 31% населения мусульман, а православных - 49%, из них россиян - 31 или 34%. Столица России перестает быть чисто русской. На Байрам собираются намного больше мусульман, чем православных на Пасху - это в той Москве, которая провозгласила, что она является "третьим Римом". А через тридцать лет, по прогнозам научных работников, Россия даже не будет христианской страной. И вот в этих условиях Украина для них, как для государства, является спасением. Уже высказываются такие мысли, что россияне готовы перенести свою столицу из Москвы в Киев, но, чтобы они здесь руководили", - считает глава неканонического Киевского патриархата.

Ветал

Фото: vaz.ee

Власти Москвы изменяют правила передвижения грузового транспорта по столичным дорогам. Изменения внесены в постановление от 22 августа 2011 г. № 379-ПП «Об ограничении движения грузового автотранспорта», сообщил городской департамент транспорта. Ограничения ужесточаются «в целях увеличения средней скорости транспортного потока и улучшения экологической ситуации», сообщили в департаменте.

С 1 февраля 2013 г. будет запрещено с 7 до 22 часов транзитное движение грузовиков с разрешенной массой более 12 т внутри МКАД и по кольцевой дороге (с 1 мая 2013 г. это ограничение распространится уже не только на транзитный транспорт). Также с 1 февраля будущего года будет ограничено движение внутри ТТК и по кольцу в дневное время грузовиков массой свыше 3,5 т., пишет «Ведомости».

С 1 мая 2013 г. внутри ТТК и по нему смогут передвигаться грузовики экологического класса не ниже Евро-3 (сейчас — не ниже Евро-2). Также с 1 мая будет запрещено движение грузовиков экологического класса ниже Евро-2 внутри МКАД и по ней.

По дорогам Москвы в дневное время передвигаются более 150 000 грузовиков с разрешенной массой более 3,5 т. При этом средняя загрузка грузовиков по экспертным оценкам составляет всего 25%, сообщает департамент транспорта. Около 40 000 грузовиков ежедневно приезжает в Москву из регионов. На МКАД крупнотоннажные автомобили составляют до 30% транспортного потока, половина из них — транзитные и не обслуживают потребности Москвы.

Движение в одном потоке грузовиков и легковых автомобилей существенно снижает пропускную способность улично-дорожной сети, считают в департаменте. Грузовой автотранспорт также является лидером по удельным объемам выбросов вредных веществ в атмосферу. Более половины грузовиков в Москве соответствуют только экостандарту Евро-2 и ниже.

В мэрии собираются построить для грузовиков, ожидающих разрешенного времени въезда в зоны ограничений (МКАД и ТТК), специальные парковки. Также в департаменте обещают «усовершенствовать систему выдачи пропусков на движение грузовиков в дневное время».

EDI LINE

Не раз отмечал я ранее, что отдельные места и улицы Мадрида - это живая история Испании. На каждом шагу встречаем разные эпохи страны и все это передается в монументах, скульптурах, в парках, скверах, в разных оригинальных и исторических сооружениях...

Давайте пройдем по интересным местам Мадрида в 35 фотографиях:

 

1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.


8.


9.


10.


11.


12.

13.


14.


15.


16.


17.


18.


19.


20.


21.


22.


23.


24.


25.


26.


27.


28.


29.


30.


31.


32. Как-то стыдится эта женщина, интересно почему? А может ответ в следующем фото? :)


33.


34. Да, весьма оригинальные и красивые сооружения в Мадриде


35. А эти почки напоминают, что скоро весна, если даже, в данный момент, была зима...

Испания, Мадрид

Декабрь, 2010 год