ГРУшные задачки

Операция «Снег»

- Кто был автором и основным руководителем операции «Снег», и почему она до сих пор была тайной за семью печатями? Многие разведчики-ветераны вообще отрицают, что эта операция была.

- Когда я писал воспоминания, с конца 1989 по 1992 гг., я вообще даже забыл об этой операции. Во-первых, потому что мы ничего не знали о результатах. Единственное что я знал от Ахмерова, что его агент - бывший друг «Снега» - сказал, что «Снег» меня разыскивал и очень хотел поблагодарить за какую-то идею. Но это конечно не оценка операции. Эта операция стала для меня важной и жизненной только в 1992 году, когда я прочитал книгу бывшего американского конгрессмена-изоляциониста Гамильтона Фиша. Он написал «Мемуары американского патриота», в которых обрушился на Уайтта («Снега»), как шпиона советской разведки. И обвинил его в подталкивании Рузвельта к началу войны с Японией и гибели сотен тысяч погибших во время этой войны американских солдат. В книге приводились официальные документы из Госдепартамента США. В частности записка Уайтта министру финансов от июня, когда мы с ним встречались, и потом в ноябре она изложена в сжатой форме, практически так, как она вошла в ноту США Японии. Гамильтон Фиш называет эту записку ультиматумом Японии, который и послужил поводом для начала войны. Это чушь с точки зрения оценки настоящих причин. Тем более, что нота была вручена японцам 27 ноября, а 20-го, по данным наших архивов, японский МИД дал указание своему послу пойти к Гитлеру в Берлине и сказать, что Япония не будет нападать на СССР, так как у нее другие планы и намерения. То есть Япония уже тогда решила напасть на США, безо всяких нот с американской стороны.

Но тем не менее я понял, что Уайтт принял идею и написал просторный меморандум, который лег в основу ноты по приказу Рузвельта. Так что наши действия как минимум подтолкнули Уайтта к более решительному шагу. Вот после прочтения книги Фиша я и решил, что эту операцию надо включить в мои воспоминания, ради автора идеи - Ахмерова Исхака Абдуловича. До возвращения на работу в США он год проработал нелегалом в Пекине. Он прекрасно понимал угрозу, нависшую в случае войны над нашим Дальним Востоком, и даже получал подтверждающие опасность документы. Он думал, что может сделать разведка, чтобы СССР как-то избежал войны в этом регионе. Ахмеров сказал мне, что в США у него есть агент «икс», в свою очередь у того есть друг - Уайтт. И невольно мы пришли к выводу, что помочь с нашим планом может Уайтт. А как это сделать? Вот тут-то и проявился мой молодой энтузиазм и его огромный опыт. Мы пришли к выводу, что заочно и по телефону мы ничего сделать не сможем. Тем более, что с «Иксом» нет связи, а с Уайттом вообще никакого контакта. Нужно было ехать. И моя доля - исполнение идеи.

- Но почему эта операция так долго скрывалась?

- Когда я осуществил эту операцию и возвращался домой, нападение Германии на СССР застало меня в Японии. И все мысли были уже только о войне. В Москву я приехал в ночь с 23 на 24 июля - день первой бомбардировки Москвы немцами. Я кратко доложил начальнику разведки Фитину Павлу Михайловичу, и конечно, что у этой операци будет еще и какой-то результат мы тогда не думали. Единственное было - указание Берии: «Забудь об этом, ничего не было, все кончилось». Если бы не война, я бы доложил обо всем рапортом, а так все прервалось. Тем более, что еще перед отъездом Берия сказал, «никаких бумаг не составлять». И в архивах ничего не осталось.

После разоблачения Берии я - заместитель начальника управления нелегальной разведки - встретился с Ахмеровым, который тогда был начальником отдела, и он мне сказал, что наша идея сыграла какую-то роль. Будучи скромным человеком он не придавал никакого значения этой операции. Но по прошествии времени я решил рассказать о той операции и том, что с ней было связано.

ГРУшные задачки

- Пик вашей карьеры пришелся на времена Хрущева, которого частенько обвиняют в развале нашей резидентской сети. Как вы сами оцениваете подобные утверждения?

- Пик моей карьеры совпал с работой в нелегальной разведке. Я прилагал очень большие усилия закрепится в этой области. Хрущев не был для нас какой-то значительной фигурой. Для нас главным было то, чтобы разведчики-нелегалы были убеждены в проводимой в то время политике партии, связанной с чисткой рядов в постсталинский период. Мой пик был раньше. В 1946 году я вернулся из командировки, а в 1949 меня взял Коротков. Это было еще при Берии. И по 53-й год я занимался становлением нелегальной разведки. Когда после смерти Сталина Берия начал реорганизацию, я короткий период даже возглавлял аппарат нелегальной разведки. Главное было спасти нелегалов от разгрома, который в очередной раз готовил Берия. Я даже пошел на нарушение служебной дисциплины, собрал все дела наиболее ценных резидентов и ушел вместе с ними в географическое подразделение. Под предлогом, что только я знаю, как с ними связываться и какие указания им давать. И я игнорировал указания отозвать некоторых из них. Опыт был, некоторых нелегалов еще до этих событий я выводил за границу. Работал с Абелем.

А в руководство при Хрущеве я перешел благодаря Сахаровскому. Он и предложил сделать меня своим заместителем в конце 1960 года.

- А против вас самого Берия не проводил репрессий, учитывая то, что вы скрыли личные дела резидентов?

- У меня был шанс стать репрессированным, когда я вернулся из командировки в 1946 году. Меня выдворили из Канады из-за перебежчика Гузенко - шифровальщика ГРУ. Была попытка за выдворение возложить вину на меня. Бежал человек у ГРУвцев, а я как представитель НКВД отвечал и за их людей. Как потом рассказывал Коротков, меня даже хотели арестовать. Но он доказал, что это неправильно. Помог и заместитель начальника Зарубин, который меня хорошо знал. Я то об этом даже не подозревал. Только после разоблачения Берии Коротков мне между прочим сказал: «Имей в виду, что тебя тоже собирались арестовать».

- А как вы сотрудничали с ГРУ? Они были под вами или работали параллельно?

- Одно время мы работали вместе. В 1949 году, думаю, что по инициативе Берия, который все время подбирался к военному министерству, но никак не мог, потому что ему мешал Ворошилов, разведку и ГРУ объединили. Объединили в Комитет информации, но при МИДе СССР. Его возглавлял Молотов. Маневр Берии не принес ему желаемых результатов. Мы вышли из-под его влияния, а ГРУ он не получил. Но по ноябрь 1952 года мы работали вместе.

Мы увидели их методы работы, они - наши. Нам наши методы нравились больше, у нас не было солдафонства: «слушаюсь», «будет выполнено»... Я удивлялся, когда они получали приказ начать такую-то разработку, к такому-то сроку завербовать. Приказом нельзя вербовать. Надо сначала поработать. И потом у нас приказание руководителя не всегда точно будет выполнено, мы вступаем в обсуждение. У нас подчиненных всегда выслушивали, особенно тех, кто ведет дело и знает лучше начальника суть вопроса. Но с другой стороны в ГРУ была более четкая исполнительная дисциплина. Если уж указание дано, его надо или выполнить или доложить. У нас этого не было. Так что польза от временного объединения была и для них и для нас. Но в целом эксперимент был неудачный.

Братская помощь Польше

- Несколько слов о вашей миссии в Польше. В чем она заключалась, и с кем приходилось работать по данному вопросу?

- У меня два «светлых часа» - нелегальная разведка и Польша. И там, и там я работал по 11 с половиной лет. В Польшу я поехал с определенными сомнениями, поскольку мне надо было представлять Комитет Государственной Безопасности в общегосударственном значении. Но во время работы я почувствовал, что могу применить свой оперативный опыт разведчика. А в разведке к тому времени я проработал уже 35 лет. Когда я уезжал, Андропов сказал мне: «Ты едешь в дружественную союзную социалистическую республику, и никакой разведки, никаких тайных встреч и тем более вербовок. Забудь об этом. Но ты едешь в страну, о которой мы должны все знать. О чем думают, как делают, что предпринимают, какие руководители, о чем думает население...» Я посмотрел на Юрия Владимировича и спросил: «А как?» - «А это уж тебе решать, ты разведчик!» С этим я и уехал. И мне удалось решить эту задачу, причем даже получил за это следующее генеральское звание.

Работал с высшими руководителями Польши. В течение всего времени очень часто встречался и проводил беседы с Ярузельским, ставшим в последствии президентом страны, Каней, который был секретарем ЦК, а потом первым секретарем до 1981 года, когда его заменил Ярузельский. Работал я и с другими руководителями Польши. И конечно с министрами внутренних дел Ковальчиком, Милевским, Кищаком. Из них хуже всего работалось с Ковальчиком, хотя это продолжалось 7 лет. Об этих годах я рассказал в книге «Польша глазами разведчика», которая издана в Варшаве. А у нас ее до сих пор не издали, рукопись на русском языке лежит у меня дома.

- Планировалось ли силовое решение с участием войсковых формирований КГБ в случае кризиса?

- Если говорить о нашей стороне, то такого решения не планировалось. Более того, в течение длительного времени мы пытались убедить поляков, что это выдумки Запада, что это активные мероприятия американцев, которые хотят запугать их угрозой агрессии ввода советских войск на территорию Польши и заставить действовать по своей указке. Надо сказать, что польское руководство поверило этим домыслам. И мы с большим трудом разубедили поляков, что все что у нас делается для предотвращения возможной победы контрреволюции, в основном согласовывается с ними и в интересах обеспечения стратегических линий связи СССР и ГДР, стоящих в передней линии борьбы с угрозой НАТО.

На ранней стадии возникновения кризиса в 1980 году по поручению Андропова я проанализировал обстановку в Польше и высказал мнение, что ни в коем случае мы не должны вмешиваться силовым методом. Мы должны помогать политически и экономически. Андропов с этим полностью согласился: "Хватит нам одного Афганистана". Эту линию он проводил упорно. Мы с ним каждый день по несколько раз по телефону обсуждали положение дел, тоже самое с Крючковым и с Бобковым.

В дружеских беседах я говорил и Ярузельскому и Кане: «Вы боитесь самих себя. Чего вы боитесь? Армия у вас надежная, партия по вашим словам надежная. Не пугаться же кучки контрреволюционеров. Хотите объявить военное положение - объявляйте. Вы победите!"

Не верили до 13 декабря 1981 года, что победят. В этот день утром Ярузельский звонил по ВЧ и разговаривал, по-моему, с Микояном.

- Если у нас не получится, вы пришлете нам помощь?

- Нет, и не надейтесь. Только своими силами. Такова позиция Политбюро.

После этого Ярузельский собрал совещание и в ночь объявил военное положение. Но до последнего поляки боялись этого спасительного и исторически важного решения. Если бы решение о военном положении не приняли, в Польше началась бы резня, которая возможно вынудила бы нас ввести для решения проблемы советский воинский контингент. В этих целях у нас и проводились отдельные мероприятия.

- С кем из польских руководителей проще всего было работать?

- Хорошо работалось с руководителями министерства внутренних дел. Когда Кищака удалось продвинуть на пост начальника главного управления контрразведки, он стал мой лучший друг и приятель, хотя и раньше у нас были прекрасные отношения.

Если говорить о политических руководителях, то сложно было с Ярузельским. Это был высокоэрудированный человек, прекрасно владеющий идеологическими знаниями, очень сдержанный и неэмоциональный, прекрасный военачальник. Но политически он был трусоват. Перестраховщик. Постоянно проявлял чрезмерную осторожность.  Но у нас сложились хорошие отношения с первой встречи, тем более, что я сумел его заинтересовать.

Он любил знать, что происходит в мире, а я как разведчик очень внимательно следил за событиями, читал газеты разных стран, слушал радио, внимательно просматривал перехваты. И когда приходил к Ярузельскому, всегда ему рассказывал что-то интересное - что говорят о нем или о Польше. Он даже ждал наших встреч.

Это был своеобразный человек. Ни разу не пропустил ни одной передачи новостей по радио. А вообще его политические оценки были очень важные, я бы даже сказал решающие.

Каня, как я его звал - бульдозер. Этот человек кипел энергией. И его тандем с Ярузельским был очень плодотворен. Идеи Ярузельского, осуществление - Кани. К нашей стране они относились дружественно, и в этом плане с ними было легко.

С Каней я говорил даже резко, особенно когда он начал увлекаться выпивкой и меня пытался вовлечь. На что я ему отвечал: «Отставь свой коньяк, я с тобой пить не буду и тебе не советую. Тебя уже начинают называть в руководстве пьяницей».

Очень легко, относительно конечно, было с Хмелевским, заместителем, а потом министром внутренних дел. Посложнее было с Кищаком, который, став министром, почувствовал чисто польскую амбициозность - нельзя ли уйти из-под влияния Павлова - не вышло. Я это уловил и принял меры, мы опять подружились. А недавно на телевидении Кищак сказал: когда Павлов приедет в Польшу, пусть имеет в виду - у меня есть дом, где второй этаж я всегда готов предоставить ему.