ВПК
- 02.11.12, 13:47
Ильдар Гатауллин
Афанасьев С.А.
В начале 90-х годов мне довелось познакомиться с одним из выдающихся руководителей отечественного ВПК, бывшим министром Министерства Общего Машиностроения (МОМ) Афанасьевым Сергеем Александровичем. Не буду рассказывать его биографию и о его больших заслугах в развитии отечественной ракетно-косимической отрасли, поскольку это заняло бы слишком много времени. Приведу лишь ссылку на текст, посвящённый памяти этого замечательного человека.
В упомянутом выше тексте есть такая фраза: "Афанасьев был одним из немногих, кто осмелился ослушаться Берию."
Вот об этом эпизоде из жизни Афанасьева я и хочу поведать сегодня читателям форума.
В 1952 году на будущем ЮжМаше (завод ещё строился) шло освоение производства первых советских ракет. Дело новое и потому сюда были мобилизованы специалисты из самых разных НИИ, КБ, с заводов оборонных отраслей. Возглавлял эту сборную бригаду лично министр вооружения Д.Ф.Устинов. Афанасьев, будучи сотрудником технического управления министерства, был назначен начальником самого сложного цеха – цеха двигателей. Работа продвигалась с большими трудностями – осваивали производство первого отечественного ракетного двигателя конструкции В.П.Глушко. Курировал все работы по ракетной технике Берия. Последний почти ежедневно выходил по правительственной связи на Устинова и отчитывал его за медленные темпы работы. Причём Устинов, находясь за тысячу километров от Москвы, отвечал по телефону, стоя навытяжку.
“И вот однажды, - вспоминает Афанасьев, - Устинов вызывает меня из цеха и приказывает, чтобы я был готов через час вылетать в Москву. Зачем, по какому делу – ничего мне не сказал. Прилетели в Москву, заехали в министерство и сразу в Кремль на совещание к Берии. На повестке дня один вопрос – о неудовлетворительных темпах освоения ракетных двигателей на нашем заводе.”
Дальше не надолго продолжу повествование вместо Афанасьева.
Берия даёт слово Устинову, но тот предлагает заслушать начальника (чуть было не написал: “транспортного цеха” J) технического управления министерства, исполняющего на заводе обязанности начальника цеха двигателей. Ему, мол, как хорошо знающему все проблемы с освоением производства двигателей и “карты в руки”. На самом же деле Устинов прекрасно отдавал себе отчёт, что вызов на совещание к Берии лично ему не сулил ничего хорошего и видимо, заранее решил спрятаться от гнева последнего за спину своего подчинённого. Надо сказать, что Афанасьев это понял чуть позднее, но в тот момент такое решение своего шефа принял как вполне логичное. В общем, как продолжил свои воспоминания Афанасьев: “я стал докладывать, рассказал о трудностях освоения новых материалов, об испытательных стендах, со строительством которых наметились отставания от графика, о ходе освоения деталей, технологии сборки, изготовления оснастки, необходимых мерах и сроках их реализации. Всё это я отлично знал и докладывал по памяти без всяких бумажек...”
- Когда будет работающий двигатель и пойдёт серия? – прерывает докладчика Берия, которого меньше всего интересуют все эти “технарские” проблемы.
Афанасьев: “Я ответил, что по утверждённому плану подготовки производства двигатель будет готов через восемь месяцев. Это вызвало гнев Берии. Он стал кричать и материться:
- Устинов, где ты взял это г…?
А потом добавил: “Чтобы двигатель был через два месяца!”
Я по молодости (мне тогда было 34 года) ответил, что это невозможно.
- Что вам необходимо, чтобы двигатель был через два месяца, - спрашивает Берия.
- Время.
Такой ответ был воспринят Берией, как издёвка:
- Мы вас уберём, поняли?
Совещание закончилось, все стали выходить и я вышел из кабинета в приёмную. Секретарь Берии сказал, чтобы я остался. Я сел. Все проходили мимо меня, в том числе и Устинов. Последним выходил заместитель министра Иван Герасимович Зубович, который непосредственно вёл ракетную технику. Он подошёл ко мне и сказал: “Пойдём.” Но секретарь запретил мне уходить, сославшись на указание Берии. Иван Герасимович, возбуждённый, вернулся в кабинет. Дверь была немного приоткрыта, и я слышал разговор. Зубович сказал Берии, что Афанасьева нельзя убирать, у него все нити двигательного производства и это приведёт к задержке их создания ещё на два года минимум. Берия в ответ кричал: “Я тебя и твоего Афанасьева вместе, обоих посажу”. Но Иван Герасимович держался стойко. Мне не всё было слышно в той взаимной матерщине. Помню только, что Иван Герасимович выбежав из кабинета, схватил меня за руку и потащил на выход, сказав секретарю, что он договорился с Берией.
В таком состоянии я вместе с Иваном Герасимовичем выбежал из Кремля через Спасские ворота. Иван Герасимович предупредил меня, чтобы я не вздумал заходить домой (находясь на заводе, я не был дома почти год), а ждал у храма Василия Блаженного машину. На этой машине, никуда не заезжая, я прямым ходом проследовал на юг, на завод.
На заводе был установлен жесточайший режим. Все специалисты жили в бытовках инструментального цеха, без права покидать территорию завода. За мной были закреплены два полковника КГБ. Они работали круглосуточно, сменяя друг друга и записывали каждое моё устное и письменное указание. Ночью спали 3-4 часа. Со мной рядом стояла кровать главного инженера Ленинградского металлургического института Леонида Генриховича Шершеня. Его постоянно мучили сильные головные боли и он спал на полу, стоя на коленях, а голову клал на кровать. Полковник сидел рядом. Вот в таких условиях создавалась наша ракетная техника…
Я часто проходил в Кремле мимо дверей бывшего бериевского кабинета, каждый раз в памяти всплывали подробности пережитого. Но лишь много позже я понял, что был тогда на волоске…
-
Коментарі