Методики 2

tatzed

— И часто в вашей практике вам приходилось встречаться с ситуациями, когда  экспертиза показывает невиновность человека, а судья ему присуждает реальный срок?

Приходилось.

— У многих на слуху дело "педофила Макарова" - там все началось с экспертизы анализа мочи девочки, в котором эксперт Исаенко якобы обнаружила сперматозоиды. Повторная экспертиза именитых генетиков полностью опровергла эту первую экспертизу, но суд признал человека виновным. Вы знаете про это дело? 

Конечно.

— Вы знаете эксперта Исаенко?

Майю Вячеславовну? Кто ж ее теперь не знает. Вся эта ситуация (дело Макарова) проистекала на излете моего директорства в минздраве, я отписывал эту экспертизу Иванову, приходилось читать, что сделано Исаенко.

—  Тогда расскажите, откуда все взялось? Откуда эти сперматозоиды?

А ниоткуда. «Заказняк» чистой воды. Там объективной стороны вообще никакой нет. Нет никаких сперматозоидов в моче, нет никаких признаков иного сексуального воздействия. Откуда чего высосано – я совершенно не понимаю. Та же история с южноамериканцем Тапия – там ни одного грамма объективной стороны (с октября прошлого года под стражей находится пластический хирург Владимир Тапия Фернандес, которого обвиняютв развращении 13-летней дочери своей жены от прежнего брака — прим.ред.).  Так любого можно объявить педофилом.

— И тем не менее Исаенко до сих пор работает экспертом, и мы не знаем, кто еще окажется жертвой “заказняка”. В таком случае очень важен вопрос репутации. Вот у вас же есть некое экспертное сообщество…

К сожалению, нету. Экспертное сообщество – это одна из самых больших «банок с пауками». Вот в ситуации с Макаровым... Молодец Павел Леонидович Иванов, шляпу снимаю – и профессионал высшей пробы, и человек смелый. Что удивительно, он крайне негативно относится к ее (эксперта Исаенко) деятельности. Хотя это немного странно — она его ученица и все, что она умеет — ее он этому научил.

— И что делать? Человек то сидит.

У Исаенко и ранее было очень много нареканий в сфере профессиональной деятельности. Но понимаете, беда в чем? Даже если она придет сейчас и скажет: «Я все сделала неправильно» - это ничего не изменит в судьбе Макарова.

— Так это непрофессионализм, то есть недостаток образования и полученных от ее учителей знаний,  или все-таки заказ? Потому что, мне кажется,  есть разница все же между непрофессионализмом и злым умыслом.

Профессионализм эксперта не только в том, что ты умеешь правильно переливать из пробирки в мензурку или разрез делаешь, обходя пупок не справа, а слева. А в том, чтобы, прежде всего, понимать свое процессуальное положение. Это положение — твоя экспертная независимость, и надо ее отстаивать. А если ты не можешь, или не хочешь, или боишься,  -  то тогда ты профессионально непригоден, даже если ты лучше всех в мире умеешь переливать из пробирки в мензурку.

— То есть основная проблема современной судебной экспертизы – ее ангажированность?

Ангажированность, безусловно, есть, но это – не самая большая беда экспертизы. Самая большая беда – невежество. Сейчас в профессию пришло столько поверхностно обученных людей, сколько, наверное, в первые месяцы Великой Отечественной войны приходило в авиацию. И это не робкие студенты 70-80х,  - они отстаивают эти свои ужасы, они выдумывают! Никогда не забуду, как мы столкнулись с одним экспертом в суде. Там ситуация была такая: два приятеля пили, один ушел в 12 часов ночи, тот его проводил до двери, а в 3 часа 30 минут любовница нашла хозяина квартиры мертвым, лежащим в унитазе в соответствующей формации, от которой он и задохнулся Время ухода гостя — 12 ночи — было железно зафиксировано соседом, который как раз в это время подходил и просил уменьшить громкость музыки. Смерть наступила, как я уже сказал, в 3 часа 30 минут, то есть, через три с половиной часа после ухода гостя. И вот тот эксперт говорит:  В 12 гость хозяина душил но не додушил, у потерпевшего произошло расстройство мозгового кровообращения, но оно не было полным, он не потерял сознание и сохранил способность к активным действиям, он проводил гостя до двери, а потом в полчетвертого ему опять стало плохо от того, что его душили в 12, и от этого у него началась рвота… То есть, как не крути, причина смерти — удавление руками. Вам может быть это показаться смешным, а человеку дали 10 лет - в первый раз. Потом был повторный пересмотр дела, и я пытался объяснить: так быть не может! Найдите мне в справочниках смерть от удушения через три с половиной часа после самого удушения, когда перед этим человек ходит и дверь закрывает. А то, что у него 5,5 промилле алкоголя в крови — а это смертельная доза — и что у него в бронхах и легких аспирация рвотными массами – это никого не смущает? Судья меня выслушал, потом суд ушел в совещательную комнату, итог — 6 лет. Мы потом с адвокатом подходим к судье и говорим: «Вам не стыдно?» Он отвечает: «Ну, есть немного какое-то ощущение дискомфорта, но с другой стороны:  я же почти в 2 раза уменьшил срок!»

— Ангажированность, невежество... Так было всегда, или есть какая-то причина, по которой нынешняя судебная экспертиза находится в таком плачевном состоянии?

Произошла дикая коммерциализация медицины. Раньше, в советское время, стать экспертом было крайне сложно… Вот когда я получал диплом врача, я знал, что могу стать хирургом или терапевтом, но я знал, что никогда не стану судмедэкспертом, потому что это была элита: туда брали лучших из лучших. Чтобы туда попасть, надо мало того, чтобы ты был идеален во всех отношениях, надо еще чтобы, как говорится, «звезды сошлись». Я знал людей, которые по 10-12 лет стояли в резерве, и так и не стали судебно-медицинскими экспертами. Сейчас, когда произошла коммерциализация медицины, все «ломанулись» в пластическую хирургию, стоматологию, гинекологию – туда, где есть каждодневные живые деньги.  А сюда кто идет? Те, кому не хватило места в популярных специальностях в силу умственных способностей, или отсутствия связей. В итоге и в ВУЗы пришло новое поколение преподавателей, которому практически нечему научить сегодняшнюю молодежь. Вот нынешние сорокалетние – они уже из такого теста, которое на пироги не годится. Когда Слободан Милошевич умер в тюрьме, нас российских специалистов пригласили в качестве международной независимой комиссии оценить, чего они там навскрывали, голландцы эти. Мы посмотрели как оно там: оказалось - там практически та же самая советская система! Прежде, чем ты рискнешь подать документы на конкурс в судмедэкперты, у тебя должен быть 12-летний безупречный стаж работы в клинической области. Милошевича вскрывали мужчина и женщина – женщина ЛОР-врач, мужчина – терапевт в «прошлой жизни», то есть, до того, как стали экспертами. И хотя все голландцы выглядят молодо, им было уже хорошо так 54-55 лет. Извините, не девочка с мальчиком. А у нас как что-то сложное - позвали эксперта Исаенко…. Комментарии излишни. Российская судебная медицина не просто больна. Она агонизирует, умирает. И я думаю, что если сейчас какого-то чуда не случится, то все кончится распадом на «мелкие княжества» и коммерциализируется. Сейчас предпринимаются попытки спасения судебной медицины «сверху». Затеяна некая никому непонятная процедура с громким названием «федерализация». Денег требуется – несколько десятков миллиардов рублей, а где гарантия результата? Никакой гарантии. Я всегда поражался, как можно пускаться в такие проекты без какого-либо моделирования? И во главе всего этого находятся люди, которые не имеют ни малейшего управленческого опыта, но устраивают минздрав своим умением в любой ситуации сказать: «Чего изволите? Ах, это? Так уже делается…»

— Есть же коллегия адвокатов. Может быть нужна такая же коллегия судмедэкспертов, которая могла бы исключать, например, из своего состава человека, который недостоин быть экспертом. Ведь получается, что сейчас с недобросовестным экспертом ничего нельзя сделать?

Ну, сделать то, что угодно можно с любым человеком, но на это нужна сильная политическая воля, как говорится, «посыл административного ресурса». Я это почувствовал на себе: когда я ушел из минздрава, двадцати четырех часов не прошло, как от имени госпожи Голиковой последовали указания во все вузы Москвы: не брать ни в коем случае. Через 72 часа это дошло и до всех экспертных учреждений минздрава на местах. Я сейчас ни в какое экспертное учреждение устроиться не могу — боятся брать.