M. Альтман Кто «вещий» в «Песни о вещем Олеге»
M. Альтман ЗАМЕТКИ О
ПУШКИНЕ
Судя по названию «Песни», казалось бы, ясно: вещий — Олег.
Но по всему
содержанию «Песни», по ее идее Олег совсем не вещий.
Вспомним, как развивается
действие. Князь на «верном коне» едет с дружиной и встречает
кудесника. Контраст
горделивого князя и смиренного кудесника намечается сразу:
князь окружен дружинниками,
кудесник одинок; князь — на коне, кудесник идет пешком:
пеший конному
не товарищ. Князь обращается к кудеснику с вопросом о своей
грядущей судьбе:
Открой мне всю правду, не бойся меня:
В награду любого возьмешь ты коня.
Кудесник с достоинством отвечает:
Волхвы не боятся могучих владык,
(это — на слова князя «не бойся меня»)
А княжеский дар им не нужен. . .
(это — на обещание награды).
Но кудесник в своем ответе не только отстаивает свое личное
(и в своем лице —
всех волхвов) достоинство, он еще расхваливает отменные
качества княжеского коня.
Р1 это не спроста. Ведь князь обещает кудеснику любого коня,
значит и того, на котором
он едет. Однако напрасно князь так самонадеянно полагает,
что судьба коня
всецело в его власти. По мнению кудесника — наоборот, судьба
князя сама в зависимости
от этого коня:
. . .примешь ты смерть от коня своего.
Князь не очень доверяет странному предсказанию («Олег
усмехнулся»), но все же
с коня слезает и больше на нем не ездит.
Проходит много лет. Князь вспоминает своего коня и, узнав о
его смерти, называет
кудесника лживым и безумным, сожалеет, что не презрел его
предсказания,
и хочет увидеть хоть кости коня. Прибыв на холм, где еще
сохранился череп коня,
князь скорбит о своем коне и сожалеет, что этот конь не
будет заклан па его погребении:
На тризне, уже недалекой,
Не ты под секирой ковыль обагришь
И жаркою кровью мой прах напоишь!
Да, случилось как раз обратное: не кровь коня обагрила прах
Олега, а наоборот,
ужаленный змеей Олег умер над трупом коня.
Кто же оказался вещим: князь ли, который таковым слыл по
льстивой молве,
или кудесник? Конечно, кудесник, и в свете оправдавшегося
его предсказания приобретает
особенное значение его похвала волхвам
Правдив и свободен их вещий язык.
И этот эпитет «вещий», примененный в «Песни о вещем Олеге»
не к князю, а кудеснику,
вскрывает, я полагаю, основную идею пушкинской баллады.
Напомним, что эпитет «вещий» у Пушкина на всем протяжении
его творчества
всегда связан с поэтами и провидцами: «вещим» назван глас
Фонвизина (I, 164),1
«вещи» зеницы у пушкинского «пророка» (III, 30), дважды
назван «вещим» «духов
властелин», предсказывающий Руслану его судьбу (IV, 79, 80),
дважды назван «вещим
» легендарный поэт Баян (IV, 8, 73) и, наконец, «вещим»
назван «пиит» (III, 46).
В пушкинском духе и стиле, следовательно, и то, что он и в
«Песни о вещем
Олеге» совлекает с князя им незаслуженное прозвище
(«вещий»), как бы лишает его
звания и наделяет этим эпитетом волхвов: «Правдив и свободен
их вещий язык».
Именно их, только их.
Если же перевести это состязание между кудесником и князем с
языка древней
летописи на язык истории, то пушкинская баллада предстанет
как поэтическое изображение
конфликта между «властителем дум» и властителем государства,
между
поэтом и царем, любым поэтом и любым царем или, в частности,
между Пушкиным
и Романовым. И когда Пушкин, обращаясь к поэту, говорит ему:
«Ты царь» (III,
223), а о своем «Памятнике», отвергнув традиционное (от
Горация до Державина)
сравнение с пирамидами, утверждает, что он выше
«Александрийского столпа», то
1 Все ссылки даются на издание: П у ш к и н , Полное
собрание сочинений,
тт. I—XVI, Изд. АН СССР, 1937—1949.
Заметки о Пушкине 139
мы, зная любовь Пушкина к обыгрыванию имен, настораживаемся
и склонны усмотреть
здесь намек и на собственное имя поэта, и на имя того, кому
здесь поэт себя
противопоставляет. Иными словами, Пушкин, в справедливом
сознании своих заслуг,
здесь указывает, что он, Александр Сергеевич, выше
Александра Павловича, что
по суду истории, да отчасти уже и современников,2 он,
Пушкин, — Александр Первый:
первый — в самом высшем и всеобъемлющем смысле этого слова.
А ведь это
то самое, о чем говорит и «Песнь о вещем Олеге», — что вещий
не князь, а кудесник.
В заключение отметим, что Б. В. Томашевскпй, обычно очень
убедительно комментирующий
произведения Пушкина, значения этой пушкинской баллады,
по-моему,
недооценил. Он пишет: «Почти никогда Пушкин не обращается к
истории вне ее связи
с современностью, а „Песнь о вещем Олеге" кажется
какой-то картинкой, никак с прочим
творчеством Пушкина не связанной».3
Это не так. Во-первых, «Песнь о вещем Олеге» — одно из
совершеннейших произведений
Пушкина, а не «какая-то картинка»; во-вторых, «Песнь»
совершенно не
изолирована от всего творчества Пушкина, а органически
связана со многими его
произведениями («Поэт», «Поэту», «Эхо», «Памятник» и др.), в
которых отразились
глубокие раздумья о месте поэта в обществе и государстве.
