В начале была безграничная любовь. С появлением новой жизни, твоя жизнь меняется навсегда. Возможно, ты это еще не понял, не важно, главное то, что ты уже погружен в эту новую среду обитания и она окружает тебя со всех сторон. Скорее всего, это один из трех переломных моментов в твоей жизни наровне с твоим рождением и смертью, и появление новой жизни знаменует собой твой личный переход от рождения к смерти, метафорической, но столь реально представленной. 
Я думаю, что на этой промежуточной пересадочной станции мы получаем доступ совершенно ко всем своим чувствам и переживаниям, котопые растеряли по дороге сюда, по мере роста ребенка, в нас будут воскрешаться наши травмы и мы будем иметь возможность прожить их вновь и исцелиться. Или нет. В этой точке ты узнаешь всех своих демонов в лицо, или, увидишь свое лицо в лице ребенка. Одно из двух, либо увидеть, либо быть увиденным. Здесь ты столкнешься со всеми своими комплексами и увидишь как работает компенсаторный механизм, когда ты будешь стараться быть тем, кем ты не являешься, и как это будет потом жестоко раскрыто. Демоны не оставят тебя наедине со своим творением, они помогут создать иллюзию, настоящий фантом живого родителя, о котором мечтал ты, и о котором ты совершенно ничего не знаешь. Так как же ты играешь эту роль? Для кого?
Рождение ребенка одинаково тяжело как для женщины, так и для мужчины. Эта огромная радость, переполняющая тебя, живет в твоем сердце в номере люкс, в отеле, стоящем в хаосе перенаселенного района города. Войти в декрет можно, но вот выйти из него совершенно непросто. Мамы и папы могут застрять там надолго, увлекая за собой бабушек и дедушек, котов и собак, а иногда и соседей. Демоны делают из тебя иллюзию, которую ты стараешься воплотить в жизни ожидая в долгосрочной перспективе на огромные дивиденды. И ведь так страшно признаться ему в своей слабости и быть при этом безапелляционно принятым и любимым, ведь это рушит твои представления о твоем условном принятии людей и мира. Нужно поддерживать свою легенду о правильности восприятия, о своей неспособности любить просто так, без всяких причин и условий. В этот момент на свет появляются орды правильных пап и мам, успешных и харизматичных, образцовых и сильных, парадоксально далеких от естественности и простоты их ребенка. 
Ведь это шанс, говоришь ты себе, шанс сделать себя таким, каким ты мечтал быть в своей утопии компенсации своей никчемности, это шанс сделать это и показать что ты можешь. И ты начинаешь действовать, причем, бездействие, это тоже активное действие в данном случае (да и в других тоже). Демоны шепчат тебе на ухо, направляют тебя, уводят все дальше и дальше от простоты восприятия себя, в даль к берегам беспокойного достатка. И в итоге, ты уже тот, кем ты никогда в жизни не захотел бы быть и чье название ты обязательно услышишь лет так через 16 после рождения ребенка. Ты подделка самого себя. И это будет отчасти твоей наиреальнейшой реальностью.
То, что начиналось с любви превращается в фарс (или фарш?) под натиском твоего желания быть кем-то большим чем человек, который рядом. Ведь мы знаем, мы точно это знаем, что в жизни нам нужно очень мало для счастья, мы это прекрасно понимаем, но делаем все, чтобы добыть себе еще немного больше, потом еще немного больше, потом еще чуть-чуть, и вот мы уже на краю пропасти в одиночестве и отчаянии. Посмотри на ребенка, он прост, он уже идеален, и ты ему нужен таким же, идеально простым.

Если вы это читаете, значит ваше детство прошло. Ну как прошло, просто вы уже его не воспринимаете как прежде.
То место где я был счастлив исчезло навсегда, оно растворилось как оазис в пустыне миражей, рассеялось в моем восприятии оставив после себя слабый отблеск былого величия. Несмотря на всякие трудности я был там счастлив, и вот ведь странно, я был счастлив и несчастлив одновременно, и в этом динамическом взаимодействии я наверное пребываю до сих пор. Но это счастье из детства постепенно уступает место пустыне засыпающей мой оазис песком равнодушия. Вместо этого оазиса появляется другой оазис взрослого счастья, но, это уже не то, это другой оазис, не повторяющий прежний. Вспоминая это тягучее ощущение сопричастности к миру, который был полон тревоги, я чувствую сейчас жгучее оцепенение от превращения моей живой части в каменное изваяние, которое я видел в детстве часто около своего дома. Живое становится неживым и из неживого появляется живое, и все это время я чувствую это теплое покалывание в душе, закальцинированные островки тревоги покорили мои легкие и не дают мне дышать сейчас полной грудью, оставляя всегда немного воздуха из прошлого вдоха. Это мое сокровище, я не хочу его выдыхать, боясь потерять этот камень в душе в песках пустыни кальцинатов.
И вот смотря на маленьких детей, на их архаичный мир первосмыслов, на эту прямую репрезентацию всего скрытого во мне, я опять уплываю в свой мир первого оазиса, в этот теплый летний вечер, стоя возле этого каменного символа я вновь переживаю это счастье быть, просто быть. Искать и радоваться всему найденному, когда ты еще не знаешь что ты что-то ищешь, просто исследуя пространство и получая в свои руки символы, орудия будущих пыток, эти маленькие вещи ставшие потом большими смыслами. Рядом с ребёнком я сам ребенок, рядом с ним я живу теми первоощущениями наполненности мира, я просто хочу вобрать в себя это еще раз в надежде развеять пустыню поглотившую меня впоследствии. Как же тепло я переживаю эту встречу с бывшей жизнью, я так рад ей, я хочу вновь ощутить это тепло. 
Эта трогательная встреча сближает меня с собой. Мне легко быть собой прошлым в настоящем, это так интересно, когда тебе удается переместиться во времени и почувствовать это вновь. Да, я думаю что сейчас я потерял это чувство, как и потерял часть себя, я забыл себя таким, какой я был и знаю себя таким, какой я стал, это все еще я, но уже и не я. Я другой в другой жизни, в другом времени, и это еще страшнее чем тогда. Мне не хватает того детства сейчас, я жадно поглощаю его маленькими порциями, не жую, там нет твёрдых частей, это просто материнское молоко. Питаться им можно смотря на детей. 
Так хочется быть тем, кем был я тогда и дать себе все, что есть у меня сейчас. И это, пожалуй, возможно, или нет? Я сомневаюсь в себе теперешнем, принимая все больше себя в детстве, такого странно-интересного и бесконечно влюбленного в жизнь. Я нравлюсь себе все больше и больше и это захватывает меня, несет меня в ту летнюю ночь и наполняет ее новыми смыслами бытия, или просто любовью.

Если вы это читаете, значит ваше детство прошло. Ну как прошло, просто вы уже его не воспринимаете как прежде.
То место где я был счастлив исчезло навсегда, оно растворилось как оазис в пустыне миражей, рассеялось в моем восприятии оставив после себя слабый отблеск былого величия. Несмотря на всякие трудности я был там счастлив, и вот ведь странно, я был счастлив и несчастлив одновременно, и в этом динамическом взаимодействии я наверное пребываю до сих пор. Но это счастье из детства постепенно уступает место пустыне засыпающей мой оазис песком равнодушия. Вместо этого оазиса появляется другой оазис взрослого счастья, но, это уже не то, это другой оазис, не повторяющий прежний. Вспоминая это тягучее ощущение сопричастности к миру, который был полон тревоги, я чувствую сейчас жгучее оцепенение от превращения моей живой части в каменное изваяние, которое я видел в детстве часто около своего дома. Живое становится неживым и из неживого появляется живое, и все это время я чувствую это теплое покалывание в душе, закальцинированные островки тревоги покорили мои легкие и не дают мне дышать сейчас полной грудью, оставляя всегда немного воздуха из прошлого вдоха. Это мое сокровище, я не хочу его выдыхать, боясь потерять этот камень в душе в песках пустыни кальцинатов.
И вот смотря на маленьких детей, на их архаичный мир первосмыслов, на эту прямую репрезентацию всего скрытого во мне, я опять уплываю в свой мир первого оазиса, в этот теплый летний вечер, стоя возле этого каменного символа я вновь переживаю это счастье быть, просто быть. Искать и радоваться всему найденному, когда ты еще не знаешь что ты что-то ищешь, просто исследуя пространство и получая в свои руки символы, орудия будущих пыток, эти маленькие вещи ставшие потом большими смыслами. Рядом с ребёнком я сам ребенок, рядом с ним я живу теми первоощущениями наполненности мира, я просто хочу вобрать в себя это еще раз в надежде развеять пустыню поглотившую меня впоследствии. Как же тепло я переживаю эту встречу с бывшей жизнью, я так рад ей, я хочу вновь ощутить это тепло. 
Эта трогательная встреча сближает меня с собой. Мне легко быть собой прошлым в настоящем, это так интересно, когда тебе удается переместиться во времени и почувствовать это вновь. Да, я думаю что сейчас я потерял это чувство, как и потерял часть себя, я забыл себя таким, какой я был и знаю себя таким, какой я стал, это все еще я, но уже и не я. Я другой в другой жизни, в другом времени, и это еще страшнее чем тогда. Мне не хватает того детства сейчас, я жадно поглощаю его маленькими порциями, не жую, там нет твёрдых частей, это просто материнское молоко. Питаться им можно смотря на детей. 
Так хочется быть тем, кем был я тогда и дать себе все, что есть у меня сейчас. И это, пожалуй, возможно, или нет? Я сомневаюсь в себе теперешнем, принимая все больше себя в детстве, такого странно-интересного и бесконечно влюбленного в жизнь. Я нравлюсь себе все больше и больше и это захватывает меня, несет меня в ту летнюю ночь и наполняет ее новыми смыслами бытия, или просто любовью.

Что-то врывается в мою жизнь, вот так вот без предупреждения и приглашения, нагло вонзая свои когти в мой кусок пирога и отбирая мою часть внимания и кроша мое бытие на мелкие крошки. Внимание. Мое внимание поглощает этот объект принимая мои формы и очертания, говоря моим языком и приближаясь ко мне, я перетекаю в него плавно, мой страх раскрошился на пути к жуткой поглощающей пасти, перемалывающей меня без остатка. Поглощение безболезненное и безвременное, оно длится ровно столько, сколько длится моя увлеченность собой и нескрываемое противопоставление другим. И вот я уже внутри, поглощен, пережеван, переварен, ассимилирован и впитан, растаскан по клеточкам души и распределен между частями тела, я стал частью себя самого и теперь смотрю на все как часть взгляда из-под себя.
Как это случилось, что я не заметил своего собственного растворения, как мне удавалось жить будучи частично втянутым в свой кровоток. Непонимание, слепота, бесчувственность, недоверие. Каким можно быть бесчувственным к самому себе, чтобы наделить свой разум полномочиями по защите себя от мира и правами на полную утилизацию себя. Я стал таким каким я есть, и понял я это лишь тогда, когда последняя капля моей воли растворилась в зацикленном потоке мироздания анти-меня. Я вырастил и выстроил свою маску сам же, трудясь упорно все это время, созидая мудрость и выдержку в одном теле, допуская к нему только самое лучшее, как я думал тогда, для успокоения боли роста, как я думал тогда, для своего развития в будущем, как я думал тогда. И вот сейчас, смотря изнутри, я чувствую острый укол жажды разрушения, сокрытый во мне изначально, как базовый порок, как инструмент на экстренный случай. 
Я так долго боролся с инаковостью, что в итоге потерял себя. Кто я такой я начал понимать только после моего полного растворения в анти-себе, после провального шествия армии под знаменами правды и всесилия разума, после того, как я окончательно признал, что тень в зеркале принадлежит не тому мне, которого я видел когда-то давно. Тогда, замешкавшись у входа, я вдруг прокрутил назад все события моей жизни и с ужасом обнаружил живой ход мысли героя, но не меня. Никто не знал что будет вот так вот, меня никто не предупредил. Да и толку от них, я все равно их никогда не слушал, я просто боролся с ними самим собой, закрывал их своей тенью, укрывался от их алчного взгляда, боялся остаться с ними один на один, и в итоге они ушли. Или я ушел в себя думая, что выгнал их окончательно из своего восприятия.
И теперь глядя изнутри я четко вижу этот страх и ужас в глазах проходящих мимо людей, а ведь она даже не смотрят в мою сторону. Я вижу свое отражение на дне своих глаз, меня не раз пугало это дно своим адским ликом, и я напрасно полировал эту поверхность свисая головой вниз на тонких веревках спокойствия, вот так вот и сорвался, упал, и теперь поднявшись с колен, смотрю на это дно вверху над моей головой и вижу лишь свой страх в отполированном зеркале души. И меня тут не видно. Я спрятан от чужих глаз когда-то моими глазами, просто теперь они смотрят туда куда и смотрели до этого, прямо перед собой. Не моргая.