Арсений Тарковский: не только отец режиссёра

  • 25.06.21, 07:18
Он переводил стихи Сталина, а его стихи миллионы услышали в исполнении Софии Ротару

Арсений Тарковский: он переводил стихи Сталина, а его стихи миллионы услышали в исполнении Софии Ротару

25 июня 1907 года в городе Елисаветграде Херсонской губернии, бывшем потом Зиновьевском и Кировоградом, а ныне — областном центре Кропивницком, родился русский поэт Арсений Александрович Тарковский. В нашей культуре он занял своё неповторимое место, причём не только как отец всемирно известного кинорежиссёра

«В крови у пращуров, у древних трав под спудом…»

Родословная дворянской семьи Тарковских хорошо известна. Жил такой польский род сначала в Люблине, а потом в Заславле Волынской губернии. Часто упоминаемая Андреем Арсеньевичем история о происхождении от кумыкских шамхалов не находит подтверждения.

Создатель «Сталкера», похоже, намеренно заблудился в своей родословной, а его сестра Марина Арсеньевна по-прежнему называет эту версию чушью и говорит, что «ни в одном документе подтверждения этих баек нет».

«Помню, ещё девочкой, рассказывает она, — я видела генеалогическое древо Тарковских, которое хранилось в нашем доме после смерти бабушки, папиной матери. На пергаменте тушью были нарисованы кружочки, в каждый из которых было вписано имя. Я помню, что нашла имя папы и братьев. Более далекие предки тогда меня не интересовали. Потом этот пергамент куда-то исчез, осталась грамота 1803 г. — „патент", написанный по-польски, в котором подтверждаются дворянские привилегии майора Матвея Тарковского.

Из этой грамоты и других документов ясно, что род Тарковских — польского происхождения, что прадед и дед папы жили на Украине и были военными. Они исповедовали римско-католическую веру, а папин отец был записан в церковной книге православным и считал себя русским», — пишет сестра знаменитого режиссера.

Деду нашего героя, отставному ротмистру Карлу Матвеевичу Тарковскому пришлось восстанавливать своё дворянство. Благодаря удачной женитьбе он переехал в имение Кардаши под Елисаветградом. Карл Матвеевич принимал участие в создании и организации юнкерского училища Елисаветграда и был женат на крещеной в православие дочери другого елисаветградского шляхтича-офицера Марии Каэтановне Кардасевич. У них было пятеро детей, но в живых осталось трое — Надежда, Вера, погодки, и с десятилетним отрывом Александр, любимец и баловень семьи.

В 1872 году и Карл Матвеевич, и его супруга умерли от холеры. Воспитанием 12-летнего Александра Тарковского занялась его старшая сестра Вера, вышедшая к тому времени замуж за секретаря полицейской управы Ивана Карповича Тобилевича.

Да-да, вы не ошиблись, это тот самый драматург, псевдонимом которого назван киевский театральный вуз. Тот самый Карпенко-Карый, который вместе со своим земляком Марком Кропивницким стоял у истоков профессионального малороссийского театра. Благодаря ему родовое гнездо Тарковских стало музеем-усадьбой. А в 1929 г. в Николаевке где располагались владения прадеда нашего героя Каэтана Кардасевича был создан колхоз, названный в честь Карпенко-Карого.

Александр Тарковский учился сначала в елисаветградском реальном училище вместе с младшими братьями Тобилевича, будущими Саксаганским и Садовским, а также с будущим украинским деятелем Евгением Чикаленко.

При таком окружении отец и дед классиков, тем не менее, украинством не увлёкся. На юридическом факультете харьковского университета он подхватил куда более заразную и опасную по тем временам хворь — вступил в «Народную волю». Александр никого не успел подорвать или пристрелить, но за участие в террористической организации всё равно понёс ответственность.

Когда убийца харьковского губернатора кн. Дмитрия Николаевича Кропоткина Григорий Гольденберг выдал своих однопартийцев, начались облавы, и юный Саша Тарковский был арестован прямо на лекции.

Семь лет тюрьмы и десять лет ссылки в Туруханском крае. Критик Лев Аннинский так писал об отце поэта, что тот был «не совсем типичный народоволец. Не с бомбой за пазухой. Следователю на допросе отвечает в таком стиле: «Да, имею честь принадлежать к партии «Народной воли». Быт — интеллектуального ссыльнопоселенца: плед Гарибальди на плечах, том Герцена под локтем».

После отбытия наказания и до самой революции Александр Карлович служил в Елисаветградском общественном банке и находился под гласным надзором полиции.

«Отец знал греческий, латинский, французский, немецкий, английский, итальянский, польский, сербский языки. Году в 1915-м к нему стал ходить какой-то раввинообразный еврей: отец взялся за древнееврейский…», — вспоминал Арсений Тарковский.

В 1902 году Александр Карлович женился на домашней учительнице Марии Рачковской, дочери надворного советника и директора почтамта в Дубоссарах Тираспольского уезда Херсонской губернии. У них рождаются сыновья Валерий и Арсений. Марина Арсеньевна Тарковская пишет, что бабушка ее в молодости была невысокой, худенькой, смуглой, с большими задумчивыми глазами. И походила, по семейному преданию, на свою бабушку-румынку.

«Мне было десять лет, когда песок пришел в мой город на краю вселенной»

С первых мгновений Арсений был окружен родительской любовью.

«В его памяти остался городской сад. Остался двухсотлетний дуб… Мороженщики, будка с лимонадом и в синей раковине музыканты. И музучилище. Они со старшим братом — в летних шляпах на резинке, в сандалиях, в матросках с якорями…

Брату в гимназии поручили доклад о каналах на Марсе. Брат очень долго готовился, писал реферат, потом прочел его в гимназии… Всем очень понравилось, ему долго хлопали», — писал литературовед Лев Аннинский.

Арсений Александрович вспоминал: «Мне тоже захотелось поучаствовать в его торжестве, я вышел и сказал: „А теперь я покажу вам, как чешется марсианская обезьяна". И стал показывать. И услышал громкий, чтобы все услышали, шепот мамы: „Боже мой, Арсюша, ты позоришь нас перед самим директором гимназии…"

Меня схватили за руку и увели домой, я всю дорогу плакал. Дома нас ждал чай с пирогами, все хвалили брата, а он гордо говорил: „Вы оценили так высоко не мои заслуги, а заслуги современной наблюдательной науки о звездах". А потом, окончив свою речь, сказал: „А теперь пусть он все-таки покажет, как чешется марсианская" обезьяна». Но я уже не мог…».

Радостное детство мальчиков, росших перед потрясениями. И они запоминают потрясающе добрый мир, в котором их любят. Городской сад, где на эстраде выступали заехавшие в уездный город Игорь Северянин и Константин Бальмонт, а Фёдор Сологуб подписал малышу поэтический сборник. Частная гимназия, в которой толком и не успел поучиться, в отличие от старшего брата. Старшие ребята — жившие тогда там же, запомнили куда больше. И классик польской литературы Ярослав Ивашкевич, и нобелевский лауреат по физике Игорь Тамм, и автор «Трёх толстяков» Юрий Олеша помнили и видели куда больше.

А потом была революция и гражданская война. В 1932 году Арсений писал:

Мне было десять лет, когда песок
Пришел в мой город на краю вселенной
И вечной тягой мне на веки лег,
Как солнце над сожженною Сиеной…

А дальше одна власть меняла другую. В 1919 году старший брат Валерий, увлекшийся большевизмом, как когда-то отец народовольчеством, был убит бандитами атамана Григорьева. Гимназия стала трудовой школой. И уже жизнь выглядела совсем по-другому:

Надо мной не смеялись матросы.
Я читал им: „О, матерь Ахайя!"
Мне дарили они папиросы,
По какой-то Ахайе вздыхая.
За гекзаметр в холодном вокзале,
Где жила молодая свобода,
Мне военные люди давали
Черный хлеб двадцать первого года.

«Едва меня лопата времени швырнула на гончарный круг»

Как только школа окончена, Арсений уезжает в Москву, где в 1925 поступил учиться на основанные Валерием Брюсовым высшие литературные курсы. Там его наставником стал поэт и переводчик Георгий Шенгели.

«И туда хлынула молодежь, которая не могла быть принята в советские институты: дети священников, дворян… — все те, кого советская власть отвергла», — рассказывает Марина Арсеньевна. Там он и познакомился с Марией Вишняковой, которая стала его первой женой.

Тогда и появляется неповторимая манера Арсения Тарковского. Авангард был ему чужд:

Где кудри символистов полупьяных?
Где рослых футуристов затрапезы?
Где лозунги на липах и каштанах,
Бандитов сумасшедшие обрезы?

В 1924-1929гг. Тарковский был сотрудником газеты «Гудок», автором судебных очерков, стихотворных фельетонов и басен (один из его псевдонимов — Тарас Подкова). Там он работал вместе со своим земляком Юрием Олешей, целой плеядой одесситов — братьями Катаевыми, Ильфом, Славиным, и многими другими литературными знаменитостями.

Возможно, это изображение (3 человека)

Затем было написание радиопостановок. Однако было понятно, что его стихи — не предмет заработка. Нужно кормить семью, где в 1932 году родился сын Андрей, а через год — дочь Марина. Его учитель Георгий Шенгели посоветовал Тарковскому заняться переводами. Это и стало основным источником заработка Арсения Александровича на ближайшие полвека. Это занятие спасло его и от репрессий, и от «проработок». Свои же стихи он более тридцати лет писал в стол.

Летом 1937 года Арсений окончательно оставил первую жену и соединил свою жизнь с Антониной Бохоновой. Отзвуки этого события и дальнейшие взаимоотношения с детьми можно увидеть в фильме Андрея Тарковского «Зеркало» Там Арсений Александрович читал свои стихи

«Мама была удивительным человеком: очень мудрым, любящим и нас, и папу. Она смогла сохранить добрые отношения с ним и никогда не препятствовала нашим встречам. В основном это были наши дни рождения, на которые папа обязательно приходил. Случались и совместные поездки. Он хотел свозить нас в Кировоград, город его детства. Но так и не случилось…», — пишет его дочь.

Он ездил в командировки по Советскому Союзу, переводил классиков «литератур братских народов»… И, возможно, занимался бы этим и дальше, без перерыва на войну.

«Я век себе по росту подбирал»

Обе свои семьи Арсений Александрович отправил в эвакуацию — первую в г. Юрьевец Владимирской области, а вторую в Чистополь. А сам он оставшись в Москве, прошёл вместе с писателями военное обучение. Но по заключении медкомиссии, мобилизации в действующую армию Тарковский не подлежал. 16 октября, в день эвакуации Москвы, Арсений Александрович вместе с престарелой матерью покинул столицу и отбыл в Чистополь.

Только в декабре 1941 года, после одиннадцати обращений, он был призван, а 3 января 1942 года отбыл на фронт в качестве военкора газеты 16-й армии. 13 декабря 1943 года в Витебской области Арсений Тарковский был тяжело ранен. За полтора года до этого он, как будто предвидя будущее, писал:

Немецкий автоматчик подстрелит на дороге,
Осколком ли фугаски перешибут мне ноги,
В живот ли пулю влепит эсэсовец-мальчишка,
Но все равно мне будет на этом фронте крышка.

Ему ампутировали правую ногу по самое бедро. За этим последовало комиссование, и Тарковский больше на фронт не возвращался.

До конца дней своих поэт ходил на протезе, но всегда старался скрыть инвалидность: нигде и никогда не пользовался правом покупать что-нибудь без очереди и не требовал уступить место в общественном транспорте. Не хвастал он и орденом Красной Звезды.

Военная тема не отпускала Арсения Тарковского всю его жизнь. Звучит она и в том же фильме сына «Зеркало», когда за кадром фронтовой кинохроники звучат его строки: «Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете». 

В 1945 году Тарковский подготовил к печати книгу стихов, которая дошла в производстве до стадии «чистых листов» и сигнального экземпляра, но после постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» гранки были рассыпаны. Издательство решило перестраховаться.

В 1947 году Тарковский ушел от второй жены к Татьяне Озерской, с которой проживёт до конца дней. Он жил то в Ашхабаде, то в Баку, переводя местных классиков.

По заказу ЦК ему довелось перевести несколько юношеских стихотворений товарища Сталина. Когда задание партии было выполнено, Тарковскому вручили портфель с очень крупной суммой денег. Арсений Александрович не раз повторял тогда: «Я перевел всего семь стихотворений. Представьте, какой гонорар ждал бы меня за все 22!» В 70-летний юбилей «отца народов» в «Известиях» все-таки были напечатаны два стихотворения вождя в переводе Арсения Тарковского и еще два — в обработке Павла Антокольского.

«Вот и лето прошло»

Так бы и продолжал Тарковский писать в стол, если бы в годы «Оттепели» жена не заставила его подготовить сборник собственных стихов «Перед снегом». Он вышел в свет одновременно с кинематографическим дебютом сына — фильмом «Иваново детство».

Так в 1962 году Арсений и Андрей Тарковские стали знаменитыми.

У Арсения Александровича одна за другой стали выходить книги (1962 — «Перед снегом»; 1966 — «Земле — земное»; 1969 — «Вестник»; 1974 — «Стихотворения»; 1980 — «Зимний день»; 1982 — «Избранное»; 1987 — «От юности до старости»).

Творческая судьба его сына была не столь спокойной. Арсению Александровичу довелось пережить и эмиграцию, и смерть Андрея.

Внук (Михаил Тарковский — сын Марины Арсеньевны) так описал в письме Валентину Курбатову последние встречи:

«Помню дедушку сидящим в уже старческой вековой полудреме с какой-нибудь книгой в руке. И как каждый час заходили люди, от которых он так устал за всю жизнь, что и сказать нельзя.

Так и жил он на выставке, а раз жена его Татьяна Алексеевна говорит: расскажи, мол, Мише про Сологуба (он с ним встречался в юности). И он попытался рассказать, а потом затрясся от рыданий… В общем, загадочный человек был и беззащитный…».

Арсений Тарковский скончался в Москве 27 мая 1989 года, как раз в дни работы первого Съезда Народных депутатов СССР. Во время трансляции этого бесконечного спектакля его кончину не заметили.

В перерывах между заседаниями крутили по радио песню на стихи Арсения Александровича в исполнении Софии Ротару. В том же году ему посмертно была присвоена Государственная премия СССР.

Как киевлянин из окопов Сталинграда попал в диссиденты

  • 17.06.21, 19:03
Как киевлянин Виктор Некрасов из окопов Сталинграда через Бабий Яр попал в диссиденты

110 лет назад, 17 июня 1911 года, в самом центре Киева, рядом с Десятинной церковью (ул. Владимирская, 4, кв. 7), родился знаменитый советский писатель и лауреат Сталинской премии. В тот же день и по тому же адресу родился злостный отщепенец, лишённый советского гражданства. Это один и тот же человек — Виктор Платонович Некрасов.

«Не будь только первым учеником»

Многие биографы утверждают, что Виктор Платонович родился в дворянской семье. Это не совсем так. Его отец, Платон Феодосиевич, был потомственным почётным гражданином Петропавловска (ныне в Казахстане) и работал банковским служащим. Мать, Зинаида Николаевна Мотовилова, была дворянкой, как и бабушка, Алина, урождённая фон Эрн.

Вскоре Зинаида Николаевна вместе с матерью и двумя сыновьями отправилась в Швейцарию. В своей автобиографии Некрасов писал: «Детство провел в Лозанне (мать окончила медицинский факультет Лозаннского университета) и в Париже (мать работала в военном госпитале). В 1915 году вернулись в Россию и обосновались в Киеве».

Во французской столице соседом доктора Некрасовой был будущий нарком Анатолий Луначарский. С его сыном Анатолием (Тотошей) Виктор дружил с малолетства и до самой гибели его во время десанта на Малую Землю. О самом Анатолии Васильевиче Некрасов впоследствии вспоминал так:

«Жили мы тогда в Париже с Луначарскими в одном доме. Мать работала в больнице, превратившейся с началом войны в госпиталь, Анатолий Васильевич кроме революционной деятельности занимался журналистикой…

Из фотографий тех лет сохранилось еще несколько, и среди них одна — наша тройка и моя двоюродная сестра Лена. Я долго тихо ненавидел эту фотографию — мальчики как мальчики, в каких-то штанишках и фуфаечках, девочка как девочка, а я ни то ни се — бархатное платьице (!) с кружевным воротничком и длинные золотые локоны до плеч. Тьфу! Противно было смотреть…»

Позднее они встретятся в 1929 году в квартире наркома в Кремле, и тот подарит будущему писателю свою брошюру «Об антисемитизме».

Семье Некрасова добираться домой пришлось через Англию и Швецию, как нормальным гражданам воюющей страны, а не через Германию в пломбированном вагоне. И, вернувшись в Киев, Зинаида Николаевна работала — сначала вела частную практику, затем участковым врачом на той самой Ямской, где Куприн описал публичные дома.

Отца в жизни Виктора не было — умер в Красноярске в 1917 году. Два года спустя в Миргороде погиб и старший брат Коля. Виктор Платонович писал об этом впоследствии так:

«…оказался он в тот нелегкий год в Миргороде, где жил наш отдаленный родственник-врач. Правительства сменялись одно за другим. В один из приходов красных у него проведен был обыск. Нашли французские книги, приняли за шпиона и убили, засекли шомполами, бросили в реку. Мать ездила на розыски, но разве найдешь? Мне было тогда восемь лет. Помню маму, приехавшую из Миргорода. Никогда больше не видел я ее такой. Она плакала. Я тоже. Сидели вместе на диване и плакали. Все остальные невзгоды она переносила, никогда не жалуясь».

Виктор рос в окружении трёх женщин — бабушки, матери и тётки. Все три похоронены на Байковом кладбище в Киеве, где должен был упокоиться и он.

Учился будущий писатель неровно. «Понятия „отличник" в мои годы не было. Тем более идиотского „хорошист". Был „уд" и „неуд". Эти вторые не часто, но все же иногда появлявшиеся в дневнике, в отчаяние ее не приводили, напротив — „Не будь только первым учеником, — уговаривала она, — в наше время это считалось неприличным…" И я строго придерживался ее указания.

Пожалуй, даже строже, чем надо. Сохранилась „четверть" тех лет — „Сведения о занятиях ученика 3-й группы В. Некрасова. 8 апреля 1922 г. Математика — слаб: ошибается в вычитании и в таблице умножения. Никакого понятия о делении". (Мало что изменилось с тех пор — очень помогает мне в тяжелую минуту вычислительная машинка за 40 франков)», — писал он в книге «По обе стороны Стены».

В 1926 году Некрасов окончил 43-ю трудовую школу, а три года спустя- железнодорожную строительную профшколу по специальности техник путей сообщений.

В первый раз в вуз он провалился и 1929-1930 гг. участвовал в строительстве железнодорожного вокзала в Киеве, а затем шесть лет учился на архитектурном факультете Киевского строительного института у Иосифа Каракиса. В 1936-1938 гг. Некрасов работал в архитектурных мастерских Киева, в частности, по его проекту была построена лестница на Аскольдовой могиле. Параллельно он учился в театральной студии при Театре русской драмы.

А дальше Виктор Платонович работал в разных театрах большой страны — во Владивостоке, Кирове, Ростове-на-Дону. Оттуда он, отказавшись от брони, ушёл добровольцем на фронт. Мать по телефону из окружённого Киева сказала: «Я рада, что тебя призвали в армию. Не время сейчас в театре на броне сидеть».

Отец «лейтенантской прозы»

Младший лейтенант Некрасов был призван Кагановичским РВК Ростовской области 24 августа 1941 года.

Ещё в институте он получил военную специальность сапёра, и на фронте она пригодилась: служил полковым инженером и заместителем командира сапёрного батальона. В апреле 1942 года он воевал на Юго-Западном фронте во время неудачной попытки взять Харьков. Тогда с Виктором Платоновичем случилась необыкновенная история, о которой он вспоминал много лет спустя:

«К слову сказать, в Ворошиловграде, незадолго до нашего печальной памяти наступления на Харьков, я, проходя мимо почты, зашел в нее и отправил письмо, — придет же такое в голову! — другой моей тетке, Вере, жившей ни больше ни меньше, как в Швейцарии. Чудеса из чудес — письмо не только дошло до Лозанны, очевидно, через Америку, но переправлено оттуда было в оккупированный немцами Киев. Сколько счастья доставило это матери: в конце года она знала, что в мае сорок второго года ее сын был жив-здоров».

А дальше был Сталинградский фронт.

Лейтенант Некрасов сражался в самом аду — на Мамаевом кургане. Там, под огнём, он был принят кандидатом в члены ВКП(б). Когда при первой же возможности он попал в освобождённый от оккупантов Киев, то, по его словам, «вступление в партию (мама. — Ред.) тоже не осудила, в противоположность тетке. Та, несмотря на свою дореволюционную дружбу с большевиками (Ногин, Соловьев), считала, что идеалы опозорены и состоять в партии неприлично».

Как ни странно, но ничего антисоветского в нашей семье не было. А ведь и ничего хорошего эта власть им не дала. Не преследовала, не угрожала, но вряд ли можно было сравнивать нынешнюю коммунально-примусную жизнь с дореволюционной швейцарско-парижской».

Как только битва закончилась, Некрасов вспомнил и мирную специальность: по его проекту был возвёден один из первых памятников на братской могиле защитников Сталинграда. За это сражение он награждён медалями «За отвагу» и «За оборону Сталинграда».

С апреля 1943 года старший лейтенант Некрасов сражается на Юго-Западном и 3-м Украинском фронте. 22 июля 1943 года во время боя неподалёку от Славянска он был ранен и лечился в бакинском эвакогоспитале. В ноябре 1943 года, когда освободили Киев, дали ему десять дней отпуска и, хотя рана его ещё не зажила полностью, отпустили к матери. Там он узнал и о смерти бабушки, и о трагедии Бабьего Яра, увековечению которой он посвятил многие годы.

«Два года провели они в оккупации. Три немолодых женщины, впроголодь, без отопления, а зимы были лютые. Друзья, в большинстве евреи, кто не эвакуировался, погибли в Бабьем Яру. И об этом рассказывала мне потом мама. Просила, умоляла оставшихся: "Не ходите, не верьте им. Живите у нас пока, у нас вас никто не тронет, мы все же русские…" Нет, поверили в какое-то там гетто и пошли. Лизу Александровну, маленькую, беззащитную, одинокую проводила до самого Лукьяновского базара. Дальше не пустили. Обнялись, заплакали и расстались. Уходя, мать слышала уже первые залпы…» — писал Виктор Платонович.

Погостив дома, он снова вернулся на фронт. В апреле 1944 года Некрасов освобождал Одессу, а затем воевал в Польше.

Приказом ВС 8-й гвардейской армии № 221/н от 9 мая 1944 года заместитель командира 88-го гвардейского отдельного сапёрного батальона по строевой части гвардии капитан Некрасов награждён орденом Красной Звезды «за восстановление двух разрушенных мостов и переправу через реку Западный Буг двух орудий на построенных силами его подразделения плотах, под исключительным огнём противника».

В июле 1944 года в Люблине капитан Некрасов был ранен, и на этом его фронтовой путь окончен. Инвалидность, комиссование и жизнь в Киеве вплоть до эмиграции.

После таких ранений возврата к довоенным профессиям не было: в театре играть невозможно, стоять за кульманом крайне проблематично. С марта 1945 года по июль 1947 года капитан запаса Некрасов работал в киевской газете «Радянське мистецтво» заведующим отделом.

В начале 1946 года он закончил работу над книгой о войне под названием «На краю земли», переименованной впоследствии во «В окопах Сталинграда». Она была опубликована в московском журнале «Знамя» (1946, № 8-10), а потом неоднократно переиздавалась.

В 1950 году Виктор Платонович с матерью переселились из коммуналки на ул. Горького (ныне — Антоновича) в отдельную квартиру в Пассаже на Крещатике. И она стала местом притяжения киевских интеллигентов, командированных из всего СССР, и зарубежных гостей. Проще составить список тех, кто там не бывал, чем завсегдатаев.

 «На месте величайшей трагедии резвиться и играть в футбол»

Виктор Некрасов больше никаких постов не занимал, долгое время регулярно печатался в центральной прессе. В Киеве он участвовал в создании и озвучании документальных фильмов. По его произведениям были сняты полнометражные художественные фильмы «Солдаты» и «Город зажигает огни». До 1968 года он был вполне себе выездным, посетил многие европейские страны и США.

И тем не менее в родном Киеве он был не ко двору. Почему?

Киев был столицей УССР, там были свой ЦК и даже своё Политбюро. И им там, а также близкой к ним общественности очень не нравились те вопросы, которые Некрасов поднимал на страницах центральной прессы.

Один из них — памятник в Бабьем Яру, вернее его отсутствие. Решение о его возведении было принято на всех уровнях сразу после освобождения города, но никто его не собирался выполнять. Более того, в 1959 г. этот овраг и вовсе был засыпан и старательно зачищен от всяких следов трагедии.

«Возможно ли это? Кому это могло прийти в голову — засыпать овраг глубиною в 30 метров и на месте величайшей трагедии резвиться и играть в футбол?

Нет, этого допустить нельзя!

Когда человек умирает, его хоронят, а на могиле его ставят памятник. Неужели же этой дани уважения не заслужили 195 тысяч киевлян, зверски расстрелянных в Бaбьем Яру, на Сырце, в Дарнице, в Кирилловской больнице, в лавре, на Лукьяновском кладбище?!» — вопрошал Виктор Платонович, выступая в Бабьем Яру в 1966 году.

Эти речи местное партийное начальство оценило как участие в организации «сионистского сборища» и завело персональное дело, «пропесочивая» на разных парткомиссиях и партбюро.

Но выступления известного литератора возымели эффект, и вскоре рядом с шоссе, проложенным по замытому оврагу, поставили камень с надписью, что здесь будет сооружен памятник. Сам же памятник появился лишь после того, как Некрасов оказался в эмиграции.

Не только партийные бонзы в вышиванках, но и «пысьмэнныки» ненавидели Некрасова.

Исследователь творчества Некрасова Ефим Гофман обращает внимание на фрагмент из дневников Олеся Гончара, датированный вторым апреля 1991 года (уже после смерти Виктора Платоновича!):

«В адрес Некрасова идут здесь темпераментные упреки: не был, дескать, писатель (по мнению О. Гончара) в достаточной мере предан Украине, а в Москве — "поддерживал имидж Украины как "антисемитской нации". Лаконичная формулировка этой позиции могла бы выглядеть примерно так: о своей стране, о своем народе — или хорошо, или ничего…»

А ведь Некрасов тайком, через Григория Поженяна, передавал ему, нуждавшемуся в средствах, деньги после разноса Гончара за роман «Собор». Впрочем, свинская неблагодарность — это давняя традиция этой среды.

Долгое время высокопоставленные поклонники творчества Некрасова в Москве не давали киевским предшественникам СБУ и Института нацпамяти расправиться с Виктором Платоновичем. Но потом уступили.

21 мая 1973 года на заседании Киевского горкома КПУ писатель был исключён из партии. При обыске на квартире у Некрасова 17-18 января 1974 года в Киеве сотрудниками КГБ УССР были изъяты все рукописи и обнаружившаяся там запрещённая в Союзе литература. На протяжении последующих шести дней писатель подвергался многочасовым допросам. Милиция стала задерживать уважаемого фронтовика на улице якобы для проверки документов.

20 мая 1974 года Некрасов написал персональное письмо Леониду Ильичу Брежневу, в котором констатировал:

«Я стал неугоден. Кому — не знаю. Но терпеть больше оскорблений не могу. Я вынужден решиться на шаг, на который я никогда бы при иных условиях не решился бы. Я хочу получить разрешение на выезд из страны сроком на два года».

29 мая того же года Киевским отделением Союза писателей Украины Некрасов был исключён из организации «за поведение, несовместимое с высоким званием советского писателя» (решение утверждено Президиумом СП УССР 3 января 1975 года). 28 июля Некрасову сообщили из ОВИРа, что просьба его будет удовлетворена, вслед за чем он получил разрешение на выезд за границу.

12 сентября 1974 года, имея на руках советские загранпаспорта сроком на пять лет, Некрасов с женой вылетели из Киева. По приказу Главлита № 31 от 13 августа 1976 года из библиотек стали изыматься и все ранее вышедшие книги этого автора.

В мае 1979 года Виктор Некрасов был лишён советского гражданства «за деятельность, несовместимую с высоким званием гражданина СССР». В 1983 году он стал гражданином Франции. Он работал в разных эмигрантских изданиях, выступал на радио, но ни слова дурного не сказал о покинутой родине. Когда в Канаде произошла его встреча с украинской диаспорой, он покинул её, не вынеся зоологической русофобии.

Виктор Платонович Некрасов скончался от рака лёгких в Париже 3 сентября 1987 года. В изголовье его могилы на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа установлена гранитная табличка с прикреплённым крупным осколком снаряда с Мамаева кургана.

Как харьковский краевед стал знаменитым академиком

  • 13.06.21, 19:25
«Не нарушают своим несходством единства русского народа»

«Не нарушают своим несходством единства русского народа». Как харьковский краевед стал знаменитым академиком
© Public domain
13 июня 1812 года в Ярославле родился будущий академик Измаил Иванович Срезневский. Впрочем, его отец, профессор Демидовского лицея Иван Евсеевич, уже знал, что малыш будет расти и учиться в Харькове и во многом продолжит его научные изыскания

«Рязанский Ломоносов» прибыл в Харьков вместо Бонапарта

В селе Срезневе, что возле Старой Рязани (ныне — Шиловский район Рязанской области), со времён Ивана Грозного как минимум священниками были представители одной и той же семьи. Отсюда в 1782 году 12-летний сын отца Евсевия за семь десятков верст пешком пошел за знаниями в Рязань. Когда в семинарии спросили фамилию поповича, он ответил: «Из Срезнева я, срезневский».

Так и появилась фамилия, которая обозначает как минимум три поколения русских профессоров.

После окончания семинарии Иван Евсеевич продолжил образование в Московском университете. Туда он тоже отправился пешком, имея на руках все необходимые для этого документы, и прежде всего — увольнение от духовного звания. 22-летний переросток 29 апреля 1792 года был принят в разночинское отделение университетской гимназии, а 30 июля того же года — в число студентов университета на словесное отделение философского факультета.

Там «рязанский Ломоносов» обратил внимание литератора Михаила Хераскова своими переводами Овидия, которые потом почти сто лет были образцовыми пособиями для изучения латыни в гимназиях и университетах.

В 1794 году Михаил Матвеевич передал Екатерине Великой посвящённую ей «Оду пчелиной матке» Срезневского. Однако для карьеры будущего ученого мужа одобрение государыни оказалось даже во вред. В тот год, когда Иван Евсеевич с серебряной медалью окончил университет, государыня, как писал впоследствии Пушкин, «умерла, садясь на судно». В царствование Павла Срезневский-отец работал частным учителем у князя Гагарина и преподавал латынь сначала в учительском институте при университете, а затем в университетской гимназии.

С воцарением Александра I ситуация в российском просвещении коренным образом поменялась. И не только тем, что было создано профильное министерство во главе с бывшим бабушкиным фаворитом графом Завадовским, но прежде всего открытием новых высших учебных заведений. Были восстановлены университеты в Вильно и Дерпте, открыты — в Харькове и Казани.

Sreznevsky I. E..jpg

Кроме того, появился и первый в России частный вуз. Павел Демидов открыл за свои средства в Ярославле Демидовское училище высших наук, имевшее «первую ступень непосредственно после центральных университетов, в Империи существующих». Туда Павел Григорьевич пригласил Срезневского-отца на кафедру «словесности древних языков и российского красноречия».

Там Срезневский преподавал эстетику, историю еврейской и греческой литературы, риторику и поэтику, позже логику, занимался с студентами чтением классиков и переводами на латинский с русского, наблюдал за библиотекой и некоторое время был проректором училища. Но своей кафедры Ивану Евсеевичу не давали.

В 1811 году в Харькове скончался первый ректор университета Иван Рижский. Его сменил Иван Стойкович, а вот место профессора кафедры российского красноречия и поэзии оставалось вакантным. По предложению министра народного просвещения графа Алексея Кирилловича Разумовского совет университета избрал Ивана Срезневского. Переезд из Ярославля был отложен по причине беременности супруги профессора. Когда Измаилу было несколько недель от роду, семейство Срезневских тронулось в путь. Как раз в то самое время, когда воинство Бонапарта наступало на Москву. Незадолго до Бородинской битвы профессор Срезневский приступил к своим обязанностям в городе, находившемся в глубоком тылу. Семьсот вёрст по тем дорогам на почтовых — это почти неделя езды, а не семь-десять минут подлётного времени.

Вундеркинд и гордость университета

В тот год, когда огромная армия корсиканского тирана вошла в Россию и была перемолота, Харьковская губерния жила не только вестями с театра боевых действий. Несколько уважаемых семей получили письма от самого Кутузова о том, что их сыновья сложили головы.

Университет учредил в 1812 году первую местную газету — «Харьковский еженедельник». Выходила она каждую субботу тиражом в 600 экземпляров в формате 1/2 печатного листа. Подписная цена для харьковских подписчиков равнялась 10 рублям, а для иногородних — 12 целковым.

При выпуске первого номера университетскому цензурному комитету пришлось не только проверять статьи на благонадежность, но и работать корректором. Именно блюстители порядка обнаружили в рукописи «множество погрешностей против русской речи и грамматических ошибок». Увы, вышло лишь двенадцать номеров газеты. Не до забав стало харьковчанам, и средства понадобились для помощи армии. Одна только городская дума собрала в помощь войскам 23 тыс. рублей…

До выхода следующей газеты — «Харьковских известий» — пришлось ждать почти пять лет.

Ещё одно важное событие в губернском городе — открытие института благородных девиц. Соответственно, местная общественность наконец-то озаботилась о том, что дворянских дочек можно готовить к замужеству не только на кухне, но и в учебном заведении.

А ещё вся местная общественность обсуждала, как новоназначенный профессор Срезневский вёз младенца через всю Россию и почему он назвал сына магометанским именем.

Иван Евсеевич прекрасно прижился в Харькове.

Уже вскоре выяснилось, что гении могут воспитываться и в этом краю без морей, гор и судоходных речек. Новый ректор, профессор-математик Тимофей Осиповский, нашёл в полтавской глубинке одноглазого Мишу Остроградского, и тот поразил всех. А ещё выяснилось, что у Срезневского растёт чудо-ребёнок, который впитывает знания быстрее, чем все окрестные дети.

Но успехи сына Иван Евсеевич в полной мере оценить не успел — в 1819 году он скончался и упокоился рядом со своим предшественником по кафедре Иваном Рижским возле Каплуновской церкви. Ныне храм снесён, а на месте надгробий — асфальт.

Профессорская вдова не стала отдавать Измаила в гимназию и сама готовила его к поступлению в университет, куда он поступил в возрасте четырнадцати лет.

И профессура, и губернатор Василий Муратов, и деятельный брат губернского предводителя Григорий Квитка, известный как литератор Грыцько Основьяненко, были поражены знаниями юного дарования. Они и представили мальчика самому государю. Любил пообщаться с необычным студентом и попечитель учебного округа Алексей Алексеевич Перовский — бастард министра Разумовского и сам блестящий литератор, автор сказки «Чёрная курица, или Подземные жители». Он показывал Срезневского своему племяннику гр. А. К. Толстому, приговаривая: «Вот смотри, Алёшенька, какие дети бывают, и ты не плошай!»

Любимым учителем Срезневского был профессор-юрист Пётр Гулак-Артемовский, будущий ректор и малороссийский виршеплёт. Учившийся несколько позднее Николай Костомаров разнёс в пух и прах и сам университет, и Гулака, но Срезневскому там было вполне комфортно, а его работа «Об обиде» стала гордостью молодого вуза.

Измаил много путешествует. Подобно своему родителю, он пешком обходит большие расстояния. В Харьковской, Полтавской и Екатеринославской губерниях он старается заглянуть в каждое село, записать местные говоры и образцы семейной памяти. Тогда же он анализирует и словацкие песни, и жаргон странствующих торговцев — офеней. Так складывается его основной научный интерес — сравнительное изучение славянских языков и наречий.

Итак, семнадцатилетний чиновник благородного собрания и по совместительству преподаватель в частном пансионе Де Роберти начинал самостоятельную жизнь. Его магистерской диссертацией стало первое в Харькове политологическое сочинение — «Опыт о сущности и содержании теории в науках политических» (Харьков, 1837). После этого 25-летний Измаил становится адъюнктом профессора по кафедре политической экономии и статистики на 1-м отделении философского факультета Харьковского университета.

В 1839 году Срезневский защищает и докторскую диссертацию «Опыт о предмете и элементах статистики и политической экономии». Так он становится в 27 лет самым молодым профессором. Студенты обожали Измаила Ивановича и за то, что, подобно своему покойному отцу, он был мастером в риторике, и за чтение лекций по памяти, а не по «заплесневелым тетрадкам».

Под влиянием Гулака-Артемовского он увлекся малорусской словесностью и историей того края, куда прибыл младенцем. И Измаилу страшно повезло! Ведь Квитка-Основьяненко дал почитать и скопировать ему записки деда и дяди — достаточно подробную семейную летопись со времён основания края и первую попытку истории Харьковского полка. И другие местные помещики тоже пустили Измаила к своим семейным бумагам.

В 1839 году он публикует первый сводный труд по истории Слобожанщины — «Историческое обозрение гражданского устроения Слободской Украины».

База, на которой создавалось это произведение, была уникальной. Многие документы после Срезневского больше никто не видел, и известны они только по этому труду. Позднее профессор Дмитрий Багалей сокрушался: «В руках Срезневского были такие материалы, которые теперь бесследно исчезли… к несчастью, И. И. Срезневский не сделал из них никаких извлечений для приложения к своему труду». На базе этого труда и выросла вся краеведческая литература губернии.

«И в дальний путь, и в дальний путь отправился пешком»

В том же году Срезневский отправляется за границу. Недолго послушав в Берлине лекции по санскриту, он отправляется пешком по тем землям, где тогда говорили на славянских языках и наречиях. С 1839 по 1842 год путешествовал по славянским землям. Чехия, Моравия, Хорватия, Крайна, Штирия, Резия, Сербия и Черногория, Далмация, Лужицы, Галиция, Венгрия… Везде он общается и с крестьянами, и с местными исследователями, записывает и сравнивает.


В Черногории он узнаёт о подвиге своего харьковского знакомого — офицера Егора Ковалевского.

За три года до Измаила он там был по приглашению владыки Петра Негоша. Егору Петровичу пришлось принимать участие в пограничных схватках с австрийцами. Понимая, что может быть наказан за это по возвращении в Россию, он, следуя рекомендации князя Александра Горчакова, подал подробную объяснительную записку Николаю I. Прочтя её, государь начертал на полях: «Капитан Ковалевский поступил как истинный русский». Странствующий харьковский профессор был горд тем, что даже в самом глухом горном селе знали о Харькове.

Позднее, уже в Петербурге, Измаил Иванович будет вместе с Егором Петровичем и его старшим братом Евграфом заседать в Императорском русском географическом обществе.

Из походов он регулярно писал письма матери и отчеты министру народного просвещения Сергею Уварову, а также статьи в журнал «Отечественные записки». Впечатлений и материалов хватило на много лет и десятки фундаментальных трудов.


Вернувшись из-за границы осенью 1842 года, Срезневский занял новую кафедру славистики в Харькове. Тогда же он женился на дочери статского советника Екатерине Фёдоровне Тюриной. В честь тестя учёного, учителя математики в 1-й мужской гимназии, и поныне в Харькове зовётся исторический район, где он построил первый дом — Тюринка. У них родилось восемь детей, среди которых трое стали академиками и членами-корреспондентами АН, а пятеро — профессорами.

В 1846 году скончался профессор кафедры славистики Санкт-Петербургского университета Пётр Иванович Прейс, и Измаил Иванович стал хлопотать о переводе в столицу. И министр Уваров, и профессура поддержали его ходатайства. Эту кафедру он занимал до самой смерти 21 февраля 1880 года. Там он дослужился до чина тайного советника и был избран действительным членом Академии наук.

Множество научных трудов, исследования древнерусского языка и активная преподавательская деятельность пришлись на петербургский период его творчества. Среди его учеников были не только филологи, но и радикалы Чернышевский и Добролюбов. Правда, их деятельность Измаил Иванович не одобрял: «Они там, в "Современнике", хотят революцию сделать! Я думаю, все честные люди должны собраться и сделать контрреволюцию и крестовый поход против невежества».

Срезневский впервые сформулировал требование исторического изучения языка в связи с историей народа и высказал мысли о времени образования восточнославянских наречий и говоров. В 1849 году он писал:

«Доказывая, что народный язык русский теперь уже далеко не тот, что был в древности, довольно обратить внимание на его местные оттенки, на наречия и говоры, в которых его строй и состав представляются в таком многообразном развитии, какое, конечно, никто не станет предполагать возможным для языка древнего, точно так же как никто не станет защищать, что и наречия славянские и все сродные языки Европы всегда различались одни от других настолько, насколько различаются теперь.

Давни, но не исконны черты, отделяющие одно от другого наречия северное и южное — великорусское и малорусское; не столь уже давни черты, разрознившие на севере наречия восточное — собственно великорусское и западное — белорусское, а на юге наречие восточное — собственно малорусское и западное — русинское, карпатское; ещё новее черты отличия говоров местных, на которые развилось каждое из наречий русских.

Конечно, все эти наречия и говоры остаются до сих пор только оттенками одного и того же наречия и нимало не нарушают своим несходством единства русского языка и народа».

Академик И.И. Срезневский


Измаил Иванович с детьми несколько раз бывали в селе Срезневе, где служили в храме их предки. Там, на старом церковном погосте, рядом с пращурами он и повелел похоронить себя. Захоронение сохранилось, в селе открыт музей. В Харькове есть мемориальная доска, а портреты И. Срезневского висят в университете и историческом музее.


«Фундаментальная слабость советской ближневосточной политики»

  • 10.06.21, 14:48
Почему СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем

«Фундаментальная слабость советской ближневосточной политики». Почему СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем

10 июня 1967 года СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. Почему реакция на войну почти в 2 тыс. км от его границ была столь бурной и долгоиграющей? Как получилось, что солидные партработники, дипломаты и генералы, почти четверть века ретранслировали позицию арабских шейхов и офицеров? Куда смотрел многоопытный товарищ Громыко?

Более чем 24 года не только были закрыты посольства и консульства, практически не было ни торговых, ни культурных связей между странами. Лишь изредка случались встречи министров иностранных дел на сессиях Генассамблеи ООН и выступления на съездах КПСС секретаря израильской компартии Меира Вильнера.

В тот день, когда едва завершилась полным разгромом арабских армий Шестидневная война, весь персонал советского посольства в Израиле во главе с послом Д. Чувахиным покинул пределы еврейского государства. Аналогичным образом поступили все (за исключением Румынии) восточноевропейские союзники СССР по социалистическому лагерю. В советской печати началась яростная антиизраильская кампания, в некоторых случаях переходившая в откровенный антисемитизм, особенно на территории УССР.

Неудобный партнёр

Обстоятельства появления независимого Израиля, равно как и непровозглашения арабского государства на территории бывшей подмандатной Палестины описаны неоднократно.

Среди тех, кто в ООН ратовал за раздел этой территории и право евреев на свою государственность, был постпред СССР Андрей Громыко. Двадцать, тридцать и даже сорок лет спустя его позиция стала тормозом для развития отношений между СССР и Израилем. Было ли в этом какое-либо противоречие?

Девятнадцать лет (с коротким перерывом, о котором речь пойдёт ниже) дипломатические отношения между СССР и Израилем имели место. Были посольства, велась кое-какая торговля, иногда случались культурные связи.

Премьер-министр Израиля в 1980-1990-е годы Ицхак Шамир впоследствии вспоминал:

«Действительно, в 1947-1948 годах советский режим относился к Израилю с большой симпатией. Здесь хорошо помнят речь Громыко в ООН. 29 ноября 1947 года он высказался в поддержку права евреев на создание собственного государства. Мы впервые услышали голос Советской России, такой дружественный голос. Весь еврейский народ был в восторге.

Много лет спустя, уже в 1980-е, Громыко в беседах со мной любил повторять: "Вот этой рукой (Шамир произнёс это по-русски) я проголосовал за создание еврейского государства". А потом принимался убеждать меня согласиться на создание палестинского государства».

Но до 1967 года этот вопрос вообще не ставился, хотя СССР и не признавал публично аннексию предназначенных для этого земель Иорданией и Египтом. Он всплыл гораздо позже.

Товарищ Сталин вообще в упор не видел арабские страны и считал их, не без оснований, марионетками Британии и Франции. В рамках выталкивания старых колониальных держав с Ближнего Востока можно было и Израиль поддержать.

Но была в этой проблеме одна, как бы сказал Борис Ельцин, «загогулина». В Советском Союзе тоже жили евреи, и до какого-то времени их количество было вполне сопоставимо с населением Израиля. Партия и правительство ни за что не хотело их выпускать за границу, даже для воссоединения семей. Впрочем, не только евреев, но и представителей всех остальных национальностей. Точно так же все народы СССР знали, что «религия — опиум для народа», но тут хоть есть подходящие цитаты от классиков марксизма-ленинизма.

Ни бородатые основоположники научного коммунизма, ни тем более лысый вождь трудящихся всех стран никогда не говорили о том, что границы должны быть на замке для пролетарских масс. Более того, они сами с удовольствием ездили по Европе и устраивали всякие Интернационалы для свободного общения сознательных рабочих всего мира.

И никто в СССР, включая самого Сталина и членов Политбюро, не мог внятно объяснить, почему советским гражданам, не связанным с гостайнами, нельзя свободно ездить за границу, а тем более уезжать из страны надолго. Вместо логического и рационального объяснения были истерики и унизительные процедуры разрешения на загранпоездки.

А ещё был в народном сознании многих советских граждан неизбывный антисемитизм. Да, в первые четверть века советской власти его жестоко подавляли, не давали ему выхлопа, но он никуда не делся. И когда выяснилось, что Давид Бен-Гурион и Хаим Вейцман — это отнюдь не Матьяш Ракоши или Вълко Червенков и они не будут совсем уж просоветским, то дремавшим пережиткам шляхетного гонора, черносотенства и петлюровщины вышло послабление.

В СССР начались кампании по борьбе с «безродными космополитами» и репрессии против статусной еврейской интеллигенции. Кроме того, евреи оказались в числе тех советских народов, у которых есть государства за рубежом, и поэтому и на них стали распространяться многие запреты на профессии, уже давно известные полякам и грекам.

В самом Израиле ко всему этому относились болезненно, и после «дела врачей» группа местных хулиганов напала на советское посольство в Тель-Авиве и взорвала бомбу на его территории. Несмотря на отсутствие жертв и последующее осуждение организаторов акции, СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. Они были восстановлены уже в июле того же года после смерти Сталина и прекращения «дела врачей». И дипломатическое общение продолжалось до 1967 года, но с одним существенным дополнением.

К чему примкнул Шепилов

Между Вячеславом Молотовым и Андреем Громыко МИД СССР возглавлял Дмитрий Шепилов. В истории он остался памятен тем, что вечно примыкал не к тому, к кому надо. В первый раз это произошло не на пленуме ЦК КПСС, где он не поддержал Хрущёва в противостоянии со «сталинской гвардией», а во время визита в Каир.

Там Дмитрий Трофимович заметил, что в арабских странах началась смена политических поколений и на место воспитанников британской и французской школ стали приходить молодые офицеры местного разлива, страстно желавшие порвать с колониальным прошлым.

Ещё каких-то полтора десятилетия назад они очень надеялись на Гитлера и прониклись идеями национал-социализма. Но фюрер проиграл, и этот багаж надо было всячески скрыть, чтобы найти новых союзников в выдавливании Лондона и Парижа с Ближнего Востока, а также в получении оружия и помощи в модернизации промышленности. И египетские «свободные офицеры» начали искать себе новую «крышу» в лице США и СССР.

Американцы Гамалю Абделю Насеру и его товарищам не поверили. В отличие от Израиля, где были и демократические процедуры, и желание добросовестно сотрудничать, в египетском руководстве дух авантюризма перевешивал все резоны.

Советское руководство в лице Шепилова было очаровано антиимпериалистической риторикой и рассуждениями о прогрессе в деле национального освобождения. Дмитрий Трофимович заразил своими восторгами Никиту Сергеевича, и тот распорядился «помочь» Египту всем, что он попросит. В 1956 году советское руководство поддержало Насера в Суэцком кризисе и решило поучаствовать в строительстве Асуанской плотины.

Пока Эйзенхауэр думал, Хрущёв действовал.

Насер получал советское оружие, стал Героем Советского Союза. Нил был перекрыт плотиной, и теперь крокодилы и бегемоты перестали обитать севернее Асуана. За это время Шепилова, как примкнувшего не к кому надо, отправили в политическое небытие, и теперь товарищ Громыко проводил его арабскую линию в МИД.

В ЦК КПСС за это направление отвечал Борис Пономарёв.

«Общие недостатки "третьемирской" советской политики проявлялись и на Ближнем Востоке (а кое в чем и особенно здесь). И здесь мы переоценили созидательный потенциал националистов, вставших у государственного руля, свою способность оказать на них политическое и идеологическое воздействие. И здесь были ослеплены гулявшим среди них социалистическим поветрием, часто не понимая его характер.

Пономарёв мог, например, в речи на комбинате в Махалла Эль-Кубра в Египте произнести такие фразы: "Ленин — наш общий вождь. Работы Ленина — энциклопедия строительства новой жизни. Мы открываем вам чашу нашего опыта". А выступая на судоверфи в Александрии, он воскликнул: "Эта ваша верфь особая — это будет первая социалистическая верфь на Средиземном море".

Справедливости ради надо признать: ошибиться было нетрудно, поветрие было очень сильным. Казалось, Советский Союз идет от победы к победе, а арабы близки к тому, чтобы сплотиться в единое государство», — вспоминал ответственный за ближневосточное направление в ЦК Карен Брутенц.
К 1958 году англичане и французы были полностью вытеснены из бывших владений Османской империи: Сирия и Ливан задружили с Насером, в Ираке свои молодые военные вырезали королевскую семью, а король Иордании Хуссейн бен Талал договорился с американцами о покупке оружия, как и правители Саудовской Аравии.

Но все они вместе не отказались от своей неосуществлённой в 1948 году мечты «сбросить Израиль в море». Стороны ждали только повода, чтобы вступить в войну. И этот повод случился в 1967 году. Насер перекрыл водные магистрали для судов, шедших в Израиль.

Арабский хвост виляет советской политикой

Израиль решил не дожидаться, пока арабы его «сбросят в море», и нанёс удар первым. За шесть дней его армия не только захватила все те земли, которые Иордания и Египет отжали в 1948 году, но также Голанские высоты и Синайский полуостров. Арабские армии были разбиты. Огромная часть продукции советского и французского военпромов была превращена в горы металлолома.

Возможно, это изображение (7 человек и люди стоят)


Эти события описаны довольно подробно, и остаётся только заметить, что министр обороны СССР Андрей Гречко был разозлён до крайности. Премьер Косыгин поехал встречаться с американским президентом Джонсоном, но ни к каким соглашениям они не пришли. Товарищ Громыко в ООН однозначно стал на сторону арабов, хотя и ритуально повторял фразы о праве Израиля на существование.

В такой ситуации руководство СССР приняло 10 июня решение о разрыве отношений с Израилем.

Ну, бывают эмоциональные шаги, однако, как правило, когда острота утихает, всё возвращается на свои места. Однако не в этом случае. До самого конца советской эпохи посольства не работали. В случае восстановления отношений, как говорил советский министр иностранных дел своему израильскому коллеге в 1981 году, «мы окажемся в конфликте с большинством арабских государств, а вы оккупируете чужие территории. Если наступят перемены с вашей стороны, мы займём иную позицию».

Рационального ответа с советской стороны на вопрос, почему нет посольства в Тель-Авиве, так и не могли придумать. Все аргументы рассыпались практикой отношений с другими странами.

Желание евреев эмигрировать? Так греки и немцы хотели того же, но с их «историческими родинами» и посольства, и торгово-экономические связи Советский Союз только приумножал.

Оккупация чужих территорий? Марокко захватило бывшие испанские земли в Сахаре, а Пакистан — немалый кусок индийского Кашмира. И там тоже никаких резких шагов по дипломатической линии не последовало.

Зато А.А. Громыко принял на вооружение почти всю арабскую аргументацию против Израиля. Вот как он излагал её в своих мемуарах:

«Однако в течение всего периода после образования Израиля правители этой страны проводили политику захвата чужих земель. Экспансионистские замашки Тель-Авива как в зеркале отражаются в деятельности его политиков».

Из года в год опытнейший министр повторял одни и те же мантры, написанные в Лиге арабских государств, с небольшой поправкой:

«Наша позиция содержит требование о выводе войск Израиля со всех оккупированных арабских территорий и о признании законных прав арабского народа Палестины, включая его право на создание собственного государства. Она предусматривает необходимость эффективного гарантирования права всех стран Ближнего Востока, в том числе Израиля, на независимое существование в условиях мира».

В требования СССР обязательно входили и возвращение всех беженцев, покинувших эти места с 1948 года, и создание палестинского государства во главе с террористами и проповедниками геноцида.

Понятно, что Израиль сам себе не враг.

Кроме того, СССР поддерживал отношения со всеми теми группировками, которые брали ответственность за убийства евреев во всём мире. Правда, К. Брутенц заявляет, что здесь не всё было так просто и линейно и он неоднократно предупреждал арабских партнёров о недопустимости террористической деятельности. Но это — за закрытыми дверями, а в прессе — краткие сообщения о встречах сотрудников ЦК и МИД с руководителями банд отморозков.

На четверть века прекратилась всякая подготовка дипломатов для работы с Израилем. В научном сообществе развивалась исключительно арабистика. Десятки диссертаций защищались на темы «возвращения палестинских беженцев» и «агрессивной сущности международного сионизма». А уж контакты, помимо редких консультаций министров и работников спецслужб, вообще не приветствовались.

При этом работники ЦК прекрасно понимали, что отсутствие дипотношений с Израилем мешает работе на Ближнем Востоке. Вот как это описывал К. Брутенц:

«Фундаментальной слабостью советской ближневосточной политики было отсутствие дипломатических и вообще каких-либо серьёзных отношений с Израилем. Не скажу, чтобы это очень волновало, особенно в 70-е годы, руководство, да и большинство тех, кто был занят на ближневосточном направлении. Разорвав — по понятным причинам, но тем не менее ошибочно — дипломатические отношения с еврейским государством в связи с нападением на Египет в 1967 году, мы как-то свыклись с этим положением и отсутствием Израиля на карте наших ближневосточных связей».

Как отмечал даже бесконечно далекий от произраильских симпатий Е.М. Примаков, «тот факт, что отношения не восстанавливались в течение столь длительного периода… шел во вред роли СССР в арабо-израильском урегулировании».

Однако все попытки донести эту мысль до принимающих решения наталкивались на глухую стену. По воспоминаниям советского дипломата Олега Гриневского, А.А. Громыко категорически отверг всякую возможность восстановления отношений, сказав, как отрубив, своим подчинённым: «Забудьте об этом. Народ нас не поймёт».

Можно, конечно, принять версию, высказанную секретарём ЦК Александром Яковлевым. Тот заявлял, что в Политбюро было много антисемитов. Вполне возможно, что это имело место. По крайней мере на более низких ступенях советской иерархии их хватало. Особенно этим славился киевский ЦК и его структурные подразделения. И всё же недостаточно этого для того, чтобы так упорно четверть века не развивать отношения с Израилем.

Конечно, можно всё списать на то, что в белорусском селе Старые Громыки, где вырос бессменный глава советской дипломатии, часто употребляли слово «жид» и, мягко говоря, не жаловали жителей окрестных местечек. Но ведь в 1947 году именно он окончательно убедил ООН в том, что евреи имеют право на своё государство. Но потом Андрей Андреевич решил, что это далеко не главное направление советской внешней политики, и забросил его на далёкую периферию советско-американских отношений. А на фоне их всё остальное — несерьёзно и несущественно.

Изнурение и чума. Как харьковцы впервые Крым брали

  • 04.06.21, 06:33

Русско-турецкая война 1735—1739 годов ныне выведена из актуальной памяти. Однако это часть нашей истории, как бы за 280 лет ни пытались её забыть и заменить умолчаниями, сказками и мифами. Мы же заполним это белое пятно, которое прикрывает кровь и несчастье наших предков.

Анна Иоанновна наводит порядок


В 1730-е годы над всеми российскими землями возвышалась самодержавная хозяйка — дама огромного роста, неподъёмного веса и с усиками над верхней губой. Современникам императрица Анна Иоанновна казалась даже больше своего дяди — великана Петра I. Вступив на трон, она обнаружила, что дела в ее владениях далеки от порядка.


Она приняла во владение петровскую стройплощадку, превратившуюся за пять лет после его кончины в заброшенный долгострой. И достроила! И в Петербург жизнь вернулась по полной, и месторождения цветных металлов найдены и освоены, и киргиз-кайсацкая степь присоединена. И не только большая часть нынешнего Казахстана стала русским владением, но даже далёкие Камчатка и Аляска. Так при ней империя стала венчать собой на севере целых три континента.
На Слобожанщине статус местных жителей был странным для всех, кроме духовенства, мещан и старозаимочных неслужилых людей. Шляхта командовала казаками и вместе с ними несла все тяготы воинской службы, а подпомощники работали на казаков де-факто, но де-юре не находились в крепостной зависимости.
После реализации указа Анны Иоанновны от 16 (27) февраля 1735 года о Диком Поле на Слобожанщине уже мало что напоминало — и у земель, и у людей, проживавших на них, были свои хозяева. Границей края отныне служила свежевозведённая Украинская линия, проходившая южнее Бахмута. Оттуда теперь и начиналась ничейная степь, длившаяся до самого морского побережья. И если при Петре строили и сражались «ради славы Отечества», то при Анне — под угрозой «тяжкаго Ея Императорскаго Величества гнева» и «жесточайших штрафов».
Ведь как было раньше, со времён деда и прадеда государыни? С самого начала самозахваченной землёй здесь владели не только индивидуально, но и коллективно — жители городов и крупных сельских поселений. Они были обязаны обслуживать казачье войско, причем членов старшины — в зависимости от чина. Казаки и шляхта служили, а крестьяне были «подпомощниками» или владельческими подданными. Вроде и свободные, но фактически не сильно отличавшиеся от крепостных. Согласно этому императорскому указу было отменено право захвата земель, и все ранее занятые и освоенные земли были оставлены во владении занявших. Общинные же земли стали предметом купли-продажи и перехода в собственность местного начальства
А еще при Анне были проведены в крае перепись населения и подробная ревизия. И они показали, что строительство Украинской линии изнурило слободские полки и надо наводить порядок. А времени на это не было — начиналась война с турками.

Не только барон Мюнхгаузен летал на ядре


Вот как оценивает ту кампанию изданная в 1998 году в Киеве «Юридическая энциклопедия»: «В царствование Анны Иоанновны Россия вела неудачную войну с Турцией (1735-39), в которой участвовали и украинские казацкие полки. Тогда же было начато силами казаков строительство оборонной Украинской линии со многими крепостями и редутами от Днепра до Северского Донца для защиты границ Российской империи от нападений крымских татар».


В чем же неудачной была для России война? Только в том, что завоевания минимальны. Так ведь это не потому, что воинство фельд­маршала Миниха плохо воевало, а по причине неубедительных действий армии австрийского кайзера Карла VI, потерявшей Белград. И Очаков, и Хотин, и Бахчисарай были впервые взяты именно при Анне Иоанновне. Да и масштаб завоеваний не так уж и мал. Во-первых, в состав России, помимо потерянных при Петре Азова и Таганрога, вернулось Запорожье, где на территории нынешних Днепропетровской и Запорожской областей возникла Новая Сечь. Во-вторых, это т.н. «Заднепровские места» — территории на Правобережье Днепра, в пределах нынешней Кировоградской области Украины.

Тот самый Мюнхгаузен, или Кто был реальным прототипом известного сказочного  лжеца

А что сохранилось о ней в народной памяти? Да только то, что барон Мюнхгаузен летал на ядре. Действительно, такой офицер в армии был, и его геройства документально засвидетельствованы. Участвовали в кампании и слободские полки, но их ранние летописцы крайне немногословны. Иван Иванович Квитка, дядюшка знаменитого Квитки-Основьяненко, отделывается одним предложением. А ведь его отец командовал сводным отрядом и оставил воспоминания! Уходит от подробного освещения темы и сверхдотошный в других местах П. П. Головинский. Дмитрий Багалей также не углубляется в эту тему. И только Евгений Альбовский даёт достаточно полную картину.
Что мы знаем точно? Да то, что Харьков и его окрестности впервые стали местом массового постоя войск. Тогда же в городе впервые появился лекарь «для пользования обывателей в их болезнях».
Итак, в 1735 году началась война, и слободские полки отправились в Крым. Но тогда до цели сводный отряд под руководством Ивана Григорьевича Квитки до цели не добрался — грязь и гололедица помешали. Повторялась печальная судьба похода князя Голицына в малолетство отца и дяди императрицы — изнурение большой армии ещё до боевых действий.
В следующем году за дело взялся фельдмаршал Буркхард-Кристоф Миних — гениальный военный инженер, который провёл тщательную подготовку к наступлению. По словам мемуариста Кристофа Генриха фон Манштейна, «армия Миниха не выступала в поход иначе как в сопровождении обоза из 90 тысяч повозок». Боевое крещение отряд Квитки, окормляемый циркуновским попом Степаном Бугаевским, принял в урочище Чёрная Долина. Там татарский отряд был обращён в бегство, и его преследовали до Перекопа. В отличие от Долгорукова-Крымского и Фрунзе, штурмовавших это препятствие годы спустя, Миниху было достаточно нескольких пушечных выстрелов, чтобы распугать противника. Затем был взят Гезлев (Евпатория) и сожжен Бахчисарай. Армия была изнурена жарой и болезнями. Фельд­маршал решил продолжить войну в следующем году и распустил слободские полки по домам.


Иван Григорьевич Квитка, приведя отряд домой, обнаружил, что в Бабаях квартировал фельдмаршал Пётр Петрович Ласси. В городе он селиться не стал, но там находилась его армия, отправленная Миниху на подкрепление. Местные жители страдали от постойной повинности и грабежей. Долги армии за постой не были выплачены целиком и по состоянию на 1763 год составляли 100 тыс. рублей. В какой-то момент своя армия и чужая орда стали мало отличимы. Ласси затребовал такое количество воинов и скота, которого физически в этих краях не существовало. Весной 1737 года Ласси повёл войска на Крым, а Миних — под Очаков.
Казаки не понимали, зачем их третий год подряд гонят в Крым, ведь его так и не завоевали. По прибытии в Харьков и окрестности и воинство Квитки, и другие части завезли в наши края не только боевые трофеи, но и чуму. «Чрез весь август — густ и тяжёл воздух. Августа 20 явно стала моровая язва, и я совсем выехал в Куряжский монастырь. Чрез сентябрь в Харькове и прочих местах продолжалась моровая язва. Чрез октябрь весьма крепко свирепствовала язва в Харькове, и многие домы до единой души вымирали. Воздух был смраден. Через октябрь божеским милосердием стала утихать», — вспоминал И. Г. Квитка, уже став изюмским полковником. По приказу Ласси на Слобожанщине впервые проводились карантинные мероприятия.


В 1738 году эпидемия вернулась вместе с неурожаем. Безлюдовка и Старый Салтов вымерли. В 1739 году харьковцы в Крым не ходили, а под командой Миниха участвовали в блестящей победе под Ставучанами и во взятии Хотина. На сим кампания закончилась, в Белграде был заключён мир.
В конце 1740 года скончалась Анна Иоанновна, а затем, после воцарения её двоюродной сестры Елизаветы Петровны, Миних на два десятилетия отправился в ссылку в Пелым. Вспоминать эту кампанию на долгие годы стало не принято. Ведь как объяснить обывателю, почему воинству Румянцева и кн. Долгорукова приходится сражаться там, где до них уже побывали Миних и Ласси?

Время

Зловещий след знаменитого рода

  • 29.05.21, 01:33
«С Лисовским и Сапегою престол наш воевать»





герб Лис доп.

Для человека, живущего в дружбе с историей, есть говорящие фамилии. Услышав их, сразу вспоминаются важные события, напрямую связанные с жизнью и смертью людей прошлого, среди которых и твои предки. Вот сейчас в связи с посадкой самолёта в Минске всплыла как раз такая фамилия

Сразу скажу, что никаких доказательств общности происхождения арестованной в минском аэропорту Софьи Сапеги со знаменитым польско-литовским княжеским родом не прослеживается. Но в Гродно и его окрестностях, где до конфискации 1831 года было много земель этих магнатов, многие потомки их крепостных носят такую фамилию. Мы же поговорим о временах достаточно далёких, но очень важных для всякого русского человека.

«Historia domus Sapiehianae» и другие истории 

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона даёт такие версии происхождения рода Сапег:

«Родоначальником С. большинство польских геральдистов называет Пунигайла, каштеляна троцкого, сына Наримунта Гедиминовича; сын его Сунигайло крестился с именем Семена. Недостоверность этой генеалогии, основанной на панегирическом сочинении «Historia domus Sapiehianae» Миштольта, доказана Стадницким, который выяснил, что Сунигайло умер бездетным. В новейшей генеалогической литературе считается установленным, что род С. происходит из Смоленской земли, где С. уже в XV в. владели значительными поместьями. Родоначальником С. считается Семен С., писарь Казимира Ягеллончика; имя его встречается в актах и хрониках 40-х годов XV в.».

В любом случае достоверно известно, что, кем бы ни был этот самый Семён — внуком литовского князя-язычника и сестры Ивана Калиты или просто писарем при более позднем великом князе и короле польском, — мы точно знаем, что по женской линии крови Гедиминовичей было влито немало, а нынешняя королева бельгийцев Матильда — правнучка князя Адама Зигмунда Сапеги. И мы точно так же знаем, что служили представители этой фамилии всем королям — от Казимира IV Ягеллончика до Станислава-Августа Понятовского, а затем участвовали во всех повстанческих движениях вплоть до Армии Крайовой.

Нас же интересуют представители рода, жившие в конце XVI — начале XVII веков и сыгравшие воистину зловещую роль в русской истории. Это двоюродные братья Лев Иванович и Ян Пётр. Ныне первого из них активно пытаются сделать национальным героем Белоруссии, а о втором осталась строфа гр. А. К. Толстого из очень неполиткорректного стихотворения «Ночь перед приступом»:

«Валя толпою пегою,
Пришла за ратью рать,
С Лисовским и с Сапегою
Престол наш воевать».

«Варшава нам и Вильна прислали свой привет»


«С Лисовским и Сапегою престол наш воевать». Зловещий след знаменитого литовского рода

Лев Иванович Сапега (1557-1633) прожил долго и трижды менял веру. Родился он в православной семье, потом стал кальвинистом, а в 1588 году окончательно стал католиком. 

Вы скажете, мол, время было такое. Вот первый Бурбон на французском троне, Генрих IV несколько раз переходил из кальвинизма в католичество и обратно, а он всего на четыре года старше этого магната. И тем не менее, эпоха та была отнюдь не толерантной, и за неправильное крещение можно было получить очень большие неприятности, вплоть до отрезанной головы или костра инквизиции.

Но Лев Иванович пережил всех и видел всё. Даже за 22 года до кончины прочитал известие об убийстве Генриха IV. При правлении последнего Ягеллона он окончил Лейпцигский университет, но не занимал высоких должностей, был писарем в городской канцелярии Орши. Короткое правление Генриха Валуа никак не отразилось на статусе этого представителя рода Сапег. А вот когда он активно поучаствовал в возведении на престол Речи Посполитой своего давнего знакомого, трансильванского воеводы Стефана Батория, карьера Льва резко пошла в гору.

Как и положено олигарху, пан Сапега имел личное войско — гусарский полк, который сам содержал. Именно его он и направил на подмогу своему королю на последнем этапе Ливонской войны. В 1580 году его гусары участвовали во взятии Великих Лук. Там небольшой гарнизон во главе с воеводой Иваном Васильевичем Воейковым держался до последнего и погиб в полном составе.


Год спустя гусары Сапеги были при осаде Пскова. Почти полгода русское воинство во главе с князем Иваном Петровичем Шуйским отбивало вражеские атаки и отстояло твердыню. Непобедимый до этого польский король Стефан Баторий вынужден был ретироваться. Так одной победой закончилась в целом проигранная Иваном Грозным Ливонская война. И условия Ям-Запольского мира, одним из авторов которого был Лев Сапега, оказались не столь обременительными для царя, как виделись сторонам до обороны Пскова.

Согласно условиям договора Россия отказывалась в пользу Речи Посполитой от всех своих владений в Прибалтике и Белоруссии, завоёванных в ходе войны: Курляндии, сорока городов в Ливонии, города Полоцка с поветом (уездом), а также от города Велижа с округой. Речь Посполитая возвращала царю захваченные в течение войны земли: «пригороды» Пскова, Великие Луки, Невель, Холм и Себеж.

Николай Михайлович Карамзин так оценивал этот договор:

«В первый раз мы заключили мир столь безвыгодный, едва не бесчестный с Литвою и если удерживались ещё в своих древних пределах, не отдали и более: то честь принадлежит Пскову: он, как твёрдый оплот, сокрушил непобедимость Стефанову; взяв его, Баторий не удовольствовался бы Ливониею; не оставил бы за Россиею ни Смоленска, ни земли Северской; взял бы, может быть, и Новгород… То истина, что Псков или Шуйский спас Россию от величайшей опасности, и память сей важной заслуги не изгладится в нашей истории, доколе мы не утратим любви к отечеству и своего имени».

Но никто не вечен. Сначала скончался царь Иван, а двумя годами позже и король Стефан. Возвращать на престол французского короля Генриха III панство не желало, как будто предчувствуя, что и он не жилец.

И тут Льву Сапеге приходит в голову нестандартная мысль: а не сделать ли королём польским и великим князем литовским царя Фёдора Иоанновича. Но там не договорились, и русского монарха к выборам не допустили. На трон взошёл племянник Сигизмунда Августа, шведский наследный принц Сигизмунд III Ваза. Он перешел из лютеранства в католичество и стал таким рьяным гонителем еретиков, что ни его предшественникам, ни сыновьям не снилось. Вместе с новым монархом признал над собой власть папы и Лев Сапега.

Как раз к тому времени он завершил подготовку самого выдающегося памятника правовой мысли Восточной Европы того времени — Литовского Статута. Этот кодекс регулировал жизнь литовской части территории Речи Посполитой и оставшихся после ее разделов земель вплоть до 1840 года. За это в современной Белоруссии пан Сапега удостоен нескольких памятников, марки и юбилейной монеты.

В ноябре 1592 года русскому царю, датскому королю и бранденбургскому курфюрсту довелось пережить сущий кошмар: Сигизмунд стал не только польским, но и шведским королём. Правда, семь лет спустя из Стокгольма его зачистил дядя Карл IX, ибо не пристало католику владеть лютеранскими подданными, но именно в это время он наследил так, что аукается по сей день.

И тут не обошлось без Льва Сапеги, который способствовал утверждению Брестской унии. Правда, тогдашний подканцлер литовский всячески подчёркивал, что подчинение православных епархий папскому престолу должно проходить без репрессивных мер, но его не послушали. В письме к Иосафату Кунцевичу он горячо протестует против фанатизма его и указывает неудобство для католической церкви союза с этой «сварливой и беспокойной подругой» — унией.

А в 1605 году Лев Иванович включился в активную помощь Гришке Отрепьеву, а затем и «Тушинскому вору». После окончания русской Смуты в его имении воспитывался ещё один самозванец — Ян Фаустин Луба, который якобы был сыном Марины Мнишек от тушинского проходимца Лжедмитрия II. И это притом, что «ворёнок» и его мать были изведены в 1614 году, и это чётко задокументировано.

К концу жизни пан Лев дослужился до коронного гетмана литовского. Пережив на год и Сигизмунда III, Лев Иванович скончался и упокоился в виленском костёле св. Михаила.

«Пришла за ратью рать»


Jan Piotr Sapieha.jpg

Двоюродный брат Льва Ивановича, Ян Пётр Сапега в русской истории занял ещё более зловещее место, чем его кузен. Выпускник Падуанского университета, он прославился в боях с турками, татарами и шведами. Но нас интересуют последние три года его жизни.

В августе 1608 года Лев Сапега в борьбе против законно избранного царя Василия Шуйского решил поддержать неизвестно откуда взявшегося самозванца, оставшегося в истории Лжедмитрием II. Если точно известно, что его предшественник был Юрием Богдановичем Отрепьевым, а затем иноком-расстригой Григорием, то происхождение рыжего авантюриста так и остаётся тайной.

Однако этого персонажа легитимировали последняя жена Ивана Грозного инокиня Марфа Нагая и супруга Отрепьева Марина Мнишек, а также ряд польских воинских начальников. Затем к ним присоединился и епископ Филарет, бывший до пострижения Фёдором Никитичем Романовым. А при такой компании свидетелей легитимность «Тушинского вора» выглядела со стороны куда круче, чем у той же Светланы Тихановской, замечу.

Но перед этим Ян Карл Сапега с 1720 солдатами перешёл литовско-российскую границу. 25 августа взял Вязьму, после чего, встретив «царицу» Марину и её отца, направился в Тушинский лагерь второго самозванца. Оттуда разношерстная рать угрожала Москве, где сидел царь Василий Шуйский.


3 октября 1608 года Сапега вместе с литовским шляхтичем Александром Юзефом Лисовским начинают осаду Троице-Сергиева монастыря. Воеводы князь Григорий Борисович Долгорукий и Алексей Голохвастов возглавили оборону. В обители скопилось большое количество беженцев. Келарь Авраамий Палицын вспоминал:

«И такая теснота была в обители, что не было места свободного. Многие же люди и скотина остались без крова, и бездомные тащили всякое дерево и камень на создание прибежищ, потому что осени время настало и зима приближалась. И друг друга отталкивали от вещи брошенной, и, всего потребного не имея, все изнемогали; и жены детей рожали перед всеми людьми. И невозможно было никому со срамотою своею нигде скрыться. И всякое богатство не береглось и ворами не кралось, и всякий смерти просил со слезами. И если бы кто и каменное сердце имел, и тот, видя эти тесноту и напасти, восплакался бы, потому что исполнилось на нас пророческое слово реченное: «Праздники ваши светлые в плач вам преложу и в сетование, и веселие ваше в рыдание».

Несколько штурмов было отбито и, по словам того же Авраамия, 12 января 1610 года «гетман Сапега и Лисовский со всеми польскими и литовскими людьми и с русскими изменниками побежали к Дмитрову, никем не гонимые, только десницей божией. В таком ужасе они бежали, что и друг друга не ждали, и запасы свои бросали. И великое богатство многие после них на дорогах находили — не худшие вещи, но и золото, и серебро, и дорогие одежды, и коней. Некоторые не могли убежать и возвращались назад и, в лесах поскитавшись, приходили в обитель к чудотворцу, прося милости душам своим, и рассказывали, что, дескать, «многие из нас видели два очень больших полка, гнавшихся за нами даже до Дмитрова». Все этому удивлялись, так как от обители не было за ними никакой погони».

Сапега разорил Дмитров, мародёрствовал в окрестных местах, пока 1 марта не был разбит войском князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского.

«Тушинский вор» перебазировался в Калугу, и там Сапега был провозглашён польным гетманом.

Тем временем король Сигизмунд осадил Смоленск, а в Москве случилась измена: бояре свергли царя Василия. Рюриковичи окончательно потеряли русский престол. Ян Пётр Сапега поспешил в Москву, чтобы ввести туда самозванца. Некоторые наёмные воины хотели посадить на трон в Кремле и самого Сапегу. Но позиции тех, кто видел русским царём или самого Сигизмунда, или его сына Владислава, были сильнее. К тому же в ноябре «Тушинского вора» пустили в расход.

Пану гетману не оставалось ничего другого, как вернуться под власть короля и отправиться воевать с Первым ополчением Прокопия Ляпунова. Воинство Сапеги взяло Александрову слободу и осадило Переславль-Залесский. Так далеко вглубь российской территории не заходили ни Бонапарт, ни Гитлер. Но осаду на Плещеевом озере пришлось снять, ведь ополченцы в Москве обороняли Белый город. Там-то и подхватил Ян Карл Сапега смертельную заразу, от которой и умер в Кремле 15 октября 1611 года. Когда Второе ополчение Минина и Пожарского освободило Кремль, останки гетмана были захоронены в Лепунах Гродненского повета.

***

Вот из кого делается «литвинская версия» белорусской национальной идеи. Понятно, что для тех русских и православных людей, кто знает, что история началась не в 1917 году, творец унии и его осаждавший Троице-Сергиев монастырь родич не могут считаться ни героями, ни образцами для подражания.

24 мая: в киевской тюрьме родился прадедушка «главврача майдана»

  • 24.05.21, 01:12
Праведник из семьи бесов

День в истории. 24 мая: в знаменитой киевской тюрьме родился прадедушка «главврача Майдана»

В этот день в 1881 году в Киеве в дворянской семье Богомольцев появился на свет сын Александр. И это сущая правда, но далеко не вся. И место рождения, и биография этого человека, причём на каждом её этапе, является, как сейчас бы сказали, «разрывом шаблона».

«Пусть нас по тюрьмам сажают, пусть нас пытают огнём…»

Ребёнок родился не дома и не в больнице, а в Лукьяновской тюрьме. Его родители были активными народниками: отец, Александр Михайлович, оставался на свободе, а мать, София Николаевна, урождённая Присецкая, ожидала приговора по делу «Южно-Русского рабочего Союза». Ей светил приговор к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжные работы на заводах на двадцать лет.

Четыре дня спустя она узнает, что ей сократили срок вдвое. По ходатайству генерал-губернатора Александра Романовича Дрентельна суд пожалел роженицу, а перед отправкой матери в Сибирь ребёнка отправили к деду, Николаю Присецкому в село Климов Зеньковского уезда Полтавской губернии. Вскоре за малышом туда отправился и его отец.

Казалось бы, идеальное начало романа о несчастном мальчике, которого злая власть лишила мамы, но этот рассказ является полуправдой, а, значит, и полуложью. Чтобы разобраться в том, почему и за что София Богомолец оказалась в тюрьме, а её муж — на свободе и продолжал медицинскую практику, заглянем на несколько лет назад.

И Александр Михайлович Богомолец, и его супруга происходили из мелкопоместных, но вполне добропорядочных дворянских семей. Там не было ни бедности, ни фамильных драм, ни уголовщины. На момент рождения будущего академика были живы оба его деда- заседатель Нежинского уездного суда, титулярный советник Михаил Федорович Богомолец и отставной поручик Николай Максимович Присецкий.

Их дети вдруг возненавидели существующую власть и пошли «в народ».

Чтобы стать революционером, нужно не только видеть окружающую жизнь, но и читать соответствующую литературу. А в то время были очень популярны труды Чернышевского и Добролюбова, воспитывавшие у мальчиков и девочек из хороших семей чувство вины перед «страдающим народом» за своих родителей, имевших ещё недавно крепостных, и неизбывное желание этому народу помогать. Для «людей с хорошими лицами» времён царствования Александра II власть казалась абсолютным злом. И что бы она ни делала, она делала не то и не так.

В 1876 году в Киеве обвенчались молодой врач с дипломом университета св. Владимира Александр Богомолец и выпускница Фундуклеевской гимназии Сонечка Присецкая. Вскоре она отправилась в Петербург, на женские врачебные курсы при Николаевском военном госпитале. Там уже учились сёстры мужа, Елизавета и Анна Богомолец, и они были убеждёнными народницами. Сам молодой доктор тоже был увлечён модными идеями, но не забывал о деле.

Однако неуёмная энергия молодой жены заставила Александра Михайловича покинуть Малороссию и поехать вслед за Сонечкой лечить и агитировать народ в самое неподходящее для крамолы место — область Войска Кубанского.

В станице Усть-Лабинской они лечили местных казаков и пытались всучить им запрещённую литературу. Но там нелюбовь Богомольцев к властям оказалась безответной со стороны бравых казаков, только вернувшихся с победой с турецкой кампании. Видя безопасность потугов молодых медиков, полиция взяла Богомольцев под надзор, но предпринимать более активные действия не стала.

И пара поехала туда, где есть круг единомышленников — в Харьков. Там они пробыли недолго. После убийства губернатора кн. Дмитрия Кропоткина в губернском городе стали зачищать мятежную среду. Генерал-губернатор Михаил Лорис-Меликов пачками высылал народников. Софию Богомолец отправили к отцу, а её мужу позволили заняться медицинской практикой в Киеве.

Вскоре туда приехала и София Николаевна, и в городе на Днепре нашла себе озабоченных революцией подруг, среди которых выделялась Елизавета Ковальская, разведённая феминистка. Когда она проживала в Харькове, в неё влюбился студент-юрист Максим Ковалевский, но мать не разрешила ему жениться. Много лет спустя он будет заседать в I Государственной Думе вместе с братом Софии Богомолец кадетом Иваном Присецким.

В 1880 году Ковальскую, Богомолец и других участников нелегальной организации арестовали. София Богомолец уже была беременна. Ребёнок родился в Лукьяновской тюрьме, мать вскоре отправили в Сибирь, год она «пошла в отказ» — то пыталась бежать, то голодала, то ударила унтер-офицера. В конце концов, за «буйное поведение» они с Ковальской были отправлены в Усть-Карийскую тюрьму к уголовницам.

Ивана Присецкого благодаря медицинскому заключению доктора Богомольца не «замели» на каторгу, а отправили на лечение во Францию. Александр Михайлович оставил Присецкого в Париже и нелегально вернулся в Россию. Он успел повидать сына-младенца и в январе 1882 года был арестован в Киеве.

Прямых доказательств участия Александра Богомольца в деятельности революционеров следствие не нашло, он отбыл полуторагодичное тюремное заключение, а затем был отправлен по решению Киевского военно-окружного суда в трехлетнюю ссылку под наблюдением. Ссылку он отбывал в Тобольске, Акмолинске и Семипалатинске. Ходатайство о его переводе по месту жительства жены было отклонено.

В 1886 году он был освобожден от гласного надзора и получил разрешение заниматься медицинской практикой с запретом проживания в столицах и в губерниях Киевской, Екатеринославской, Харьковской, Херсонской и Таврической. Только в 1889 году он воссоединяется в Нежине с отцом и сыном.

Врач победил революционера

Младенец Александр Богомолец рос у деда по матери и там дома получил начальное образование. Так до восьми лет он не знал ни матери, ни отца.

В 1891 году Александр Михайлович при поддержке гр. Льва Толстого получил высочайшее разрешение на свидание с женой и вместе с сыном отправились в Забайкалье.


Транссибирская магистраль была только заложена и еще не дошла до тех мест, так что ехали долго и на перекладных. Софию Николаевну они застали на поселении, сын познакомился с матерью, к тому времени уже страдавшую туберкулёзом. Оба гостя заразились от неё. Но если муж смог преодолеть хворь и прожил 84 года, то сын так окончательно и не излечился.

23 января 1892 года София Николаевна скончалась. Богомольцы возвращаются в Нежин.

Саша по возвращении из Сибири поступил в мужскую гимназию при Историко-филологическом институте кн. Безбородко. Там он за успехи в учёбе был отмечен похвальным листом и книгой И. С. Тургенева «Записки охотника».

В 1894 году Александр Михайлович с сыном переселяются в Кишинёв, где служил на таможне его брат, действительный статский советник Михаил Михайлович Богомолец. Там пять лет Саша учится в местной гимназии, но на предпоследнем году был отчислен с официальной формулировкой «за опасное направление мыслей». С большим трудом его удалось устроить в 1-ю киевскую мужскую гимназию, которую он окончил с отличием.

Александр-младший поступил на юридический факультет университета св. Владимира но вскоре перешел на медицинский факультет, а в 1901 году перевёлся в Новороссийский университет и переехал в Одессу. Причиной такого решения была отнюдь не революционная деятельность, а переезд научного руководителя — профессора Владимира Валерьяновича Подвысоцкого.

В университете он увлекся изучением эндокринологии и нервной системы. Не только застарелый туберкулёз, но и наследственная тяга к революции приводили к перерывам в учёбе. У студента Александра Богомольца в Новороссийском университете ко времени получения диплома в 1907 году в послужном списке насчитывалось пять научных работ.

Из Одессы студент наблюдал за поступками отца и дяди. Он знал, что Александр Михайлович отказался давать обязательную для земских служащих Нежинского уезда расписку о непринадлежности к политическим организациям «противозаконного характера». Прочитал Саша в газетах и о том, что после разгона Думы депутат от партии кадетов Иван Присецкий не подписал Выборгское воззвание. Не потому, что был несогласен с его тезисами о неподчинению властям, а по состоянию здоровья. Вместо Выборга Иван Николаевич поехал в Алупку лечить туберкулёз. Как и четверть века назад, медицинская справка спасла его от репрессий.

В 1909 году под руководством профессора Владимира Воронина Александр Богомолец защитил в Императорской Санкт-Петербургской военно-медицинской академии докторскую диссертацию «К вопросу о микроскопическом строении и физиологическом значении надпочечных желез в здоровом и больном организме». Оппонентом при защите был нобелевский лауреат академик Иван Павлов. Он высоко оценил работу молодого учёного.

Александр Богомолец-младший стал самым молодым в Российской империи доктором медицины — на момент защиты докторантуры ему было 28 лет. В том же году доктор Богомолец был избран приват-доцентом кафедры общей патологии медицинского факультета Новороссийского университета.

В 1910 году в семье Богомольцев случилось два события.

В Одессу к сыну переезжает отец, а сам младший Богомолец женился на Ольге Тихоцкой, девушке с очень хорошей родословной. Конечно, и сам Богомолец был не лыком шит: его достоверно известный предок участвовал в Грюнвальдском сражении, но род его избранницы был куда более знаменитым — смесь слобожанской старшины Тихоцких и московских бояр Беклемишевых, отличившихся при всех правителях от Василия Дмитриевича до Елизаветы Петровны.

Вот как при такой родословной через два поколения проявилась «главврач майдана» и нардеп от Блока Петра Порошенко?

В следующем году у приват-доцента рождается единственный сын Олег (1911-1991) и умирает дядя Иван Присецкий. Александр Александрович направляется в Париж для подготовки к профессорству. В Одессу он больше не вернулся.

«В деревню, в глушь, в Саратов!»

Профессор Богомолец получил кафедру общей патологии и бактериологии в недавно открытом Николаевском университете в Саратове. Там он развернул активнейшую деятельность: писал научные труды, организовал чтение лекций по физиологии в других вузах и подписал воззвание «О судьбе женщин, оставшихся за стенами университета». Уже при Временном правительстве он добился открытия и возглавил в Саратове высшие женские медицинские курсы.

Если Александр-мл. был самым молодым в России доктором наук, то в 1914 г. Александр-ст. стал самым великовозрастным студентом в России. Как раз тогда, когда начиналась Первая Мировая война, 64-летний врач поступил на историко-филологический факультет Московского университета. В одном из писем сын признался, что «никогда не видел смысла в стремлении папы получить филологическое образование», но при этом платил за учёбу родителя.

Как отец не пошел на турецкую кампанию, так и сын не отметился ни при Мазурских озёрах, ни в Брусиловском прорыве, ни при взятии Эрзерума. Профессор Богомолец был белобилетником и в глубоком тылу оказывал помощ раненым и помогал своими исследованиями фронту. Именно тогда он открыл связь между аллергией и иммунитетом.


И февральские, и октябрьские события профессор Богомолец встретил с небывалым энтузиазмом. Во время гражданской войны Александр Богомолец сам предложил новым хозяевам Саратовской губернии комплекс антиэпидемических мероприятий.

В октябре 1918 г. продолжая заведовать кафедрой в Саратовском университете, профессор Богомолец создает Государственный институт микробиологии и эпидемиологии Юго-Востока России («Микроб»). Институт «Микроб» унаследовал разработки против чумы, холеры, сибирской язвы, которые велись в Петербурге в так называемом «чумном форте»- все оборудование и препараты были перевезены оттуда в Саратов.

А вот в Гражданской войне Богомолец участвовал активно на стороне красных — был назначен старшим эпидемиологом саратовского губернского отдела здравоохранения, вошел в состав комиссии по борьбе с сыпным тифом, консультантом-эпидемиологом санитарного отдела Юго-Восточного фронта РККА и санитарного отдела Рязано-Уральской железной дороги. Руководил Александр Александрович Саратовским эвакопунктом, где создал первую в стране железнодорожную клинико-диагностическую лабораторию.

Тогда же профессор начал работу над первым в мире учебником по патофизиологии, который в 1941 году был удостоен Сталинской премии.

Несмотря на абсолютную лояльность профессора советской власти, большевики всё равно посматривали на него косо. Ведь двоюродный брат Вадим Михайлович получил от гетмана Скоропадского чин генерал-хорунжего.

В 1923 г. Александр Богомолец организовал в Саратове первую на территории СССР передвижную противомалярийную лабораторию и занялся исследованиями соединительной ткани и её роли в иммунных реакциях.

С 1925 г. до 1930 г. А. Богомолец руководил кафедрой патологической физиологии 2-го Московского университета. Там он широко развернул исследовательскую работу в области изучения механизма внутренней секреции, в области изучения генезиса и лечения злокачественных опухолей, в совершенно новой области — переливания крови, в области иммунитета, обмена веществ и т. д.. Когда во время опыта умер первый директор института гематологии и переливания крови А. Богданов, профессор Богомолец сменил его на посту.

Помимо университета и института А. А. Богомолец организовал исследовательские лаборатории в Медико-биологическом институте Наркомпроса, в Коммунистической академии и в Мосгорздравотделе. В столице он провёл пять лет, и его ждало новое назначение.

Товарищ президент

При всей активности профессора Богомольца никак не избирали в Академию наук СССР напрямую, и был найден другой путь прохождения в «бессмертные».

В 1929 г. А. А. Богомолец был избран действительным членом Украинской Академии наук, минуя звание члена-корреспондента. В тот год скончался президент АН УССР Даниил Заболотный, и вскоре на его место избрали Богомольца, который переехал с частью своих научных сотрудников в Киев.

И там он развернулся по полной! Вместо разрознённых учреждений создаются целые научно-исследовательские институты. Структура АН Украины, которую заложил Александр Богомолец, в общих чертах сохраняется и поныне.

В 1932 г. А. А. Богомолец был, наконец, избран действительным членом Академии Наук СССР.

Академик на всю жизнь запомнил судьбу своей матери и, находясь на высоком посту, спас многих украинских учёных из лап НКВД. И демограф Михаил Птуха, и физик-ядерщик Александр Лейпунский, и математик Николай Крылов обязаны ему своей жизнью. Филолога Агафангела Крымского спасти не удалось, но получилось максимально отсрочить арест.

В отличие от президента АН СССР Сергея Вавилова, который не предпринял попыток спасти своего брата Николая, уже после войны академику Богомольцу удалось добиться освобождения из тюрьмы мужа своей двоюродной сестры, актрисы Натальи Михайловны Богомолец-Лазурской — известного литературоведа Владимира Лазурского, который дружил с итальянским консулом во время немецко-румынской оккупации Одессы.

В 1937 году, через 31 год после дяди, Богомолец был избран депутатом Верховного Совета СССР. И к этой деятельности он отнёсся со всей ответственностью. И спасение коллег, и помощь многим людям в получении жилья выгодно выделяли его на фоне многих «свадебных генералов».

В начале Великой Отечественной войны вместе с Академией наук УССР её президент был эвакуирован в Уфу, где организовал выпуск антиретикулярной цитотоксической сыворотки для лечения трофических язв и осложнений при огнестрельных ранениях.

В январе 1944 г. Президиумом Верховного Совета СССР А. А. Богомолец был удостоен звания Героя Социалистического Труда за выдающиеся заслуги в области науки, за создание ценнейших препаратов для лечения ран и переломов костей. А. А. Богомолец награждён двумя орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени, орденом Отечественной войны 1-й степени,а также медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».


Весной 1944 г. Александр Богомолец вернулся в Киев, где возглавил работы по воссозданию АН УССР. Несмотря на застарелый туберкулёз, академик много курил. Его здоровье было подорвано, и 19 июля 1946 года его не стало. Похоронен Александр Богомолец в киевском парке, посаженном им и его учениками, у дома, где он жил. 

Как Яша из Одессы семь арабских армий остановил

  • 15.05.21, 00:07
Сын турецко-подданного в центре геополитического разлома

Сын турецко-подданного в центре геополитического разлома. Как Яша из Одессы семь арабских армий остановил
Ровно в полночь, 15 мая 1948 года армии арабских стран напали на Израиль, через несколько часов после провозглашения независимости. Так конфликт на Святой Земле из внутреннего превратился в международный. И среди тех, кто гасил его, был уроженец Одессы Яков Семёнович Достровский, оставшийся в истории как первый начальник генштаба израильской армии.

Яша Достровский родился в Одессе 8 октября 1899 года. Известно, что по переписи 1897 года в Авчинниковском переулке жили дед будущего генерала Моисей Абрамович с четырьмя сыновьями и дочерью. Также достоверно известно, что Шимон Достровский с семьёй покинул Одессу в 1906 году спасаясь от погромов.

Прибыв в Палестину, Достровские сразу стали подданными султана Абдул-Хамида. Так что, как и Остап Бендер, Яша — сын турецкоподданного. Впрочем, не все Достровские уехали. Кузен нашего героя Арье стал в Одессе профессором-дерматологом и прибыл в порт Яффо только в 1919 году на корабле «Руслан».

Когда увозят ребёнка в неполные семь лет, он не всегда способен сохранить даже язык страны исхода, не говоря уже о культуре. Якову удалось, но с трудом.

Тогда еще иврит был в школе, но не дома, во дворе и на рынке. Там еще звучали идиш, русский и польский, в зависимости от того, кого больше было рядом. Во время Первой Мировой войны под влиянием первого еврея — полного георгиевского кавалера Иосифа Трумпельдора Яша отправился служить в еврейский легион британской армии (сам Иосиф хотел вернуться и служить России, но там без руки в армию не брали). Так появился у будущего генерала боевой опыт.

Когда после войны был установлен британский мандат над Палестиной, арабы начали нападать на еврейских поселенцев, возникли отряды самообороны, объединившиеся в сеть под названием Хагана, одним из создателей которой был Яша Достровский. С 1939 года он стал начальником штаба этого вооруженного формирования.

Кровавые стычки велись почти в каждой деревне. Евреи рассчитывали на то, что им будет выделен национальный очаг, а арабы — на собственное государство, в котором въезд новых мигрантов прекратится. Англичане же давали надежду и тем и другим, но больше прислушивались к арабскому большинству и незадолго до войны «Белой книгой» жестко ограничили приём еврейских беженцев из Европы. Чем это обернулось, известно.

Недаром в мае 1948 года Лига Арабских государств так обосновывала своё нападение на новорождённый Израиль:

«Палестина — это арабская страна, расположенная «в сердце арабских стран», и привязанная к арабскому миру духовно, исторически и стратегически, — арабские и даже другие восточные правительства и народы подняли проблему Палестины на международном уровне и просили Англию разрешить этот вопрос в соответствии с принятыми ею на себя обязательствами и демократическими принципами.

В 1939 году Великобритания выпустила Белую книгу, в которой обязалась создать в Палестине независимое государство, так как свои обязательства по созданию там еврейского национального дома считала уже выполненными. Однако обещания, данные в Белой Книге, не были претворены в жизнь (хотя британцы и очень старались, да и не они одни. — Ред.).

Палестина с конца Первой мировой войны и отделения её от Османской империи является отдельной страной, не получившей независимость по не зависящим от её населения причинам».

И действительно, во всех соседних странах были сформированы свои правительства, появились монархи (в британской зоне влияния — Египте, Ираке и Трансиордании) или президенты (в Сирии и Ливане в французской зоне ответственности), а Палестина сохранила только систему местного самоуправления, мало изменившуюся со времён Абдул-Хамида. Смесь законов, принятых Османской империей со времён Сулеймана Великолепного и до младотурок, с британскими биллями и постановлениями создавала правовой хаос.

В этой ситуации арабские вожди стали посматривать в сторону Берлина, надеясь на его помощь в изгнании британских и французских управляющих.


Муфтий Иерусалима, несостоявшийся президент-основатель Палестины Амин аль-Хуссейни ездил встречаться с Гитлером и помогал в формировании арабских частей. Помогали Вермахту и будущие президенты Египта Насер и Садат. В Ираке британцам вообще пришлось менять правительство. Сирия же стала местом убежища нацистских преступников после войны, и они там создавали местную армию. Особенно преуспел в подготовке офицеров и создании спецслужб в Дамаске изобретатель «душегубки», штандартенфюрер СС Вальтер Рауфф.

Вторая Мировая война закончилась, Гитлер был разбит, но ворота портов в Яффо и Хайфе для уцелевших жертв Холокоста не открылись. Те, кто пытался проникнуть вглубь подмандатной территории, депортировались и помещались в переполненные лагеря на Кипре. Хотя Амин аль-Хуссейни был объявлен военным преступником, британцы продолжали опираться на арабскую знать и всячески ей угождать.

И Хагана, и более радикальные группировки «Иргун Цвей Леуми» и «ЛЕХИ», развернули не только борьбу с арабскими отрядами, но и с британской армией. И координировал акции Хаганы Яков Достровский. Под его руководством на базе отрядов самообороны была создана фактически регулярная армия. Конечно, ей не хватало оружия и боеприпасов, но уровень подготовки вполне позволял противостоять и местным, и прибывшим из Британии врагам.

Лейбористское правительство Клемента Эттли понимало, что продолжение мандата над Палестиной — дело непомерно дорогое, военнослужащие гибнут от нападений «Иргуна», администрация берёт взятки от арабских вождей и продаёт им военную форму для безнаказанной резни в еврейских поселениях, а полиция с переменным успехом борется с репатриантами. Картина, когда люди с номерками из Освенцима и Дахау вновь попадают в лагеря на Кипре, вызывала недовольство в Европе. И разрешать ситуацию передали в ООН.

Согласно резолюции № 181 Генеральной ассамблеи ООН от 29 ноября 1947 года о разделе британской колонии Палестина, на её территории должны были быть созданы два независимых государства — еврейское и арабское, а также Большой Иерусалим — территория, подконтрольная ООН. Этот план поддержали СССР и США, евреи его приняли, а арабские страны были категорически против.


Когда стали известны даты окончания британского мандата и вывода оккупационных войск, в подмандатной Палестине начались боевые действия, переходящие в откровенную резню. Огромное количество арабского населения бежало в соседние страны.
Целенаправленного изгнания не было. В апреле 1948 г., после того как завершились бои в Хайфе, командование «Хаганы» дало возможность арабам, покинувшим город, вернуться. В воззвании от имени Комитета еврейской общины в Хайфе говорилось: «Город останется открытым для каждого из вас, кто решит вернуться, чтобы возобновить мирное существование и трудовую деятельность».

Радиовещательная служба арабского отдела Еврейского агентства настойчиво убеждала в том, что еврейские жители вовсе не желают бегства своих арабских соседей: «Не паникуйте и не покидайте свои дома. Не подвергайте себя страданиям и унижениям. В отличие от ваших фанатичных лидеров, мы не сбросим вас в море, подобно тому, как они собираются сбросить нас».

Уговаривали остаться и лидеры будущего Израиля, например, Голда Меерсон.

Арабские же вожди обещали своим соплеменникам, что скоро армии соседних стран придут и очистят их землю от евреев, а пока надо выехать и переждать. В успех еврейской государственности не верил и последний британский верховный комиссар Палестины Алан Каннингем.

В день окончания мандата, 14 мая 1948 года была провозглашена независимость Израиля. Вместо появления арабского государства муфтий аль-Хуссейни заявил: «Я объявляю священную войну, братья мусульмане! Убивайте евреев! Убивайте их всех!» Лига Арабских стран принимает решение ликвидировать еврейское новообразование и говорит так, чтобы европейцы сочувствовали, а не возмущались:

«Целью арабских стран является создание в Палестине единого государства, где, в соответствии с принципами демократии, все жители будут равны перед законом; меньшинствам гарантируются права, принятые в странах с демократическим конституционным строем; и будут обеспечены сохранность святых мест и доступ к ним.

Целью вторжения является защита жителей Палестины от сионистской агрессии, в результате которой 250 000 арабов были изгнаны из своих домов в соседние арабские страны…»

Армии соседних арабских стран пошли в поход против Израиля. Практически везде, кроме Иерусалима, Хагана, «Иргун» и ЛЕХИ стали объединяться в единую армию. Во главе ее генштаба стал Яков Достровский, поменявший фамилию на ивритское слово «Дори».

К СССР в Израиле относились с любовью и надеждой.

13 сентября 1948 года, первый военный атташе Израиля в Москве полковник Иоханан (Евгений) Ратнер, тоже уроженец Одессы, обсуждал с генерал-майором артиллерии Ильей Сараевым перспективы подготовки офицерского состава ЦАХАЛа с помощью Советского Союза.

«Многие из создателей нашей армии происходят из России, но молодое поколение русского языка уже не знает, поэтому существует опасность, что хорошая возможность развития контактов между нами иссякнет, если мы сами не возобновим их с помощью литературы, учебных курсов…» — отмечал Ратнер.

Солдаты все читали советские книги про войну «28 панфиловцев» и «Повесть о настоящем человеке» («Безногий лётчик» в переводе). Некоторые воинские части поднимались в атаку с кличем: «За Родину, за Сталина, за Бен-Гуриона!»

Газета «Правда» от 30 мая 1948 года писала:

«Надо ясно сказать, что, ведя войну против молодого израильского государства, арабы не сражаются за свои национальные интересы, ни за свою независимость, но против права евреев создать своё собственное независимое государство. Несмотря на всю свою симпатию к движению национального освобождения арабского народа, советский народ осуждает агрессивную политику, ведомую против Израиля».

И через Чехословакию еврейское государство получало оружие для защиты.



Израиль уцелел. Арабские армии были посрамлены, но не добиты совсем. Вскоре это поражение припомнят всем правителям: короли Иордании и Ирака были убиты, король Египта и президент Сирии свергнуты. Разумеется, муфтий президентом Палестины так и не стал, лишь его племянник Ясир Арафат полвека спустя возглавит автономию. А тогда западный берег реки Иордан и восточная часть Иерусалима были аннексированы Иорданией, а сектор вокруг города Газа оккупирован Египтом.

Беженцы, разумеется, ни домой не вернулись, ни гражданства нигде, кроме Иордании не получили. И все эти проблемы актуальны по сей день.

Яаков Дори ушел с поста начальника генштаба созданной им армии и занимался развитием политехнического института в Хайфе — Техниона — вплоть до самой смерти 22 января 1973 года.

Украина.Ру

Как харьковцы с пруссаками воевали

  • 13.05.21, 18:09

Боевая история наших предков длинна и многообразна. Начиная от противодействия татарским набегам со стороны первопоселенцев края, мы можем увидеть наших предков почти во всех войнах. И везде были свои герои. Мы же вспомним ту военную кампанию, о которой в силу разных причин вспоминали редко.

Ровесники Чингачгука идут в бой


1757 год. Практически везде в мире, вплоть до Канады и Бенгалии, европейские державы выясняли отношения между собой. Судя по роману Фенимора Купера «Зверобой», даже Чингачгук, он же Большой Змей, вместе с вождями гуронов и делаваров оказался задействован в этой всемирной заварухе.
Обитатели Харькова и его окрестностей по своему образу жизни мало отличались от Зверобоя и Плавучего Тома. Приехавшая в наши края десятилетия спустя Анна Петровна Данилевская вспоминала: «Берега нашего Донца, соколики мои, даже в ту пору, как я сюда переехала молодеженкою из Питера, были еще во всей, можно сказать, невиданной красе. Народу еще было мало, зверья много. По лесам рыскали дикие кабаны; от лисиц, бывало, не удержишь ни кур, ни индюшек; а волки заходили даже в сени, как ударит иной раз, на несколько дён, зимняя вьюга, да за ужином запахнет баранинкой. Татары и Нагайцы, скажу вам, шмыгали сюда и при мне».
В этом краю подданные императрицы Елизаветы Петровны выясняли, кто у них главный — местная казацкая старшина или назначенный из Петербурга командовать ими бригадир Василий Капнист (отец автора комедии «Ябеда»). И все они писали кляузы наверх друг на друга, время от времени попадая под следствие. Но настал тот момент, когда стало не до дрязг. Государыня поддержала кайзерин Марию-Терезию и решила бросить войска на прусского короля Фридриха II. Сбылись опасения Фридриха, говорившего: «Я не боюсь моих врагов — ни Австрии, ни Франции, но что я буду делать, если придется воевать еще и с русскими!»

Гросс-Егерсдорф

Историк П. П. Головинский писал: «Слободские полки, по указу Военной Коллегии, вошли в состав Русской армии. Удаленный от бригадирства Капнист былъ снова определен на службу, назначен бригадиром Слободских полков и с ними выступил в поход. Слободские полки участвовали в двух сражениях с Пруссаками: в знаменитом Гросс-Егерсдорфском Генеральном и въ Кавалерийском деле при Велаве. В первом изъ нихъ, слободские козаки, в числе других иррегулярных войск, были сильно опрокинуты Пруссаками; причемъ храбрый Капнист был убит. Харьковский полк потерял в этом сражении убитыми 1 пушкаря и 5 козаков. Если и в других полках убыль была приблизительна к убыли Харьковского полка, то потеря Слободских полков в этом сражении весьма незначительна».
Более подробно сражение описано в трудах военного историка Евгения Александровича Альбовского. «От всех слободских полков было потребовано два полковника, с надлежащим числом полковой и сотенной старшины и подпрапорных. При выступлении в поход Харьковскому полку приказано было взять с собою 476 руб. 64 коп. (из десятикопеечного сбора) на покупку фуража и на другия полковые надобности», — писал он.
А далее Альбовский, ссылаясь на знаменитого мемуариста, подробно разбирает сражение: «Очевидец, принимавший участие в битве, А. Т. Болотов, так описывает дело, бывшее на этом месте. Донские козаки, о которых он делает очень нелестные отзывы, в начале боя, увидя, вследствие разсеявшагося тумана, прусскую кавалерию, стоявшую за болотом, бросились на нее мужественно в атаку. Слободские полки, с Капнистом во главе, понеслись также с ними, наклонив свои копья и с обычным всем козакам гиком; но, подскакав к неприятелю и видя, что он готов их встретить и не удирает пред ними, как то обыкновенно делали татары, постыдно повернули тыл и с неменьшею стремительностью бросились сами уходить назад на нашу пехоту, которая раздалась в стороны и пропустила их за фронт. Прусская кавалерия ринулась преследовать козаков поэскадронно… По неприятелю стали стрелять из ружей. Смятение произошло страшное и грозило принять опасный характер, если-бы стоявшая здесь артиллерия не успела повернуть своих пушек… Передовой же эскадрон пронесся за фронт, рассыпался там и начал рубить козаков и всех, кто им навстречу попадался. Пехота, повернув фронт назад, сомкнулась, так что пруссаки попались и были перерублены очнувшимися от испуга козаками до последнего человека… Храбрый бригадир Капнист был убит в то время, когда прусский эскадрон ворвался за наш фронт; он был сражен ударом палаша в голову. По окончании сражения тело Капниста было найдено полковниками и старшинами распростертым у подбитой пушки, и было узнано только по бригадирскому мундиру».
Когда сражение казалось проигранным, кавалерия во главе с молодым генералом Петром Румянцевым пошла в атаку вопреки приказу. И это была уникальная победа! Это потом, полтора десятилетия спустя, Румянцев станет графом Задунайским и победителем турок, в честь которого будет устроен триумф, а тогда, несмотря на разгром доселе непобедимого Фридриха, всё закончилось печально.

Последствие ошибки Апраксина


Казалось бы, нужно было наступать на Берлин, но это сделают несколько лет спустя совсем другие генералы. Главнокомандующий граф Степан Фёдорович Апраксин рассудил совсем иначе. Ему пришла весть о болезни императрицы, и он, известный придворный интриган, прекрасно знал, что наследник хотел бы завершить войну и замириться с прусским королём. Апраксин повернул армию назад.
Слободские полки были отпущены домой. «В Риге им было выдано от коменданта на провиант и фураж 5,440 руб. 6 1/4 коп. Несмотря на это, козаки для продовольствия себя и лошадей своихъ должны были продавать свое имущество и аммуницию, от чего возвратились на родину в совершенном расстройстве.
Узнав об этом, начальник Украинской дивизии князь Кантемир предписал полковым канцеляриям донести ему о причинах того. Запрошенный об этом полковой Есаул Земборский, командовавшій в походе Харьковским полком, донес, что причиною того было то, что по отправлении Слободских полков от армии, от 21 сентября по 1б-е октября они вовсе не получали фуража; а как в то время была сильная стужа, шли частые дожди и выпадал снег, от чего лошадей невозможно было выпускать на подножный корм, а цены в Польше на сено и солому были чрезвычайно высоки, то казаки для продовольствия лошадей должны были сбывать все свое имущество. Из представленной Земборским перечневой ведомости о состоянии Харьковскаго полка по возвращении его на Украину оказывается, что из выступивших в поход 1,745 лошадей пало и брошено за худорьбу 257 голов. Возвратившияся же лошади не только для будущей воинской службы, но и никуда не были годныё» — писал П. П. Головинский. Лошадь Капниста, по приказу гр. Апраксина, была отправлена в Харьков и там пала от изнеможения.
Самого фельдмаршала Степана Фёдоровича ждала в Петербурге нерадостная участь. Елизавета Петровна выздоровела, Апраксин был отдан под суд и скончался на допросе. Следствие по делу о падеже лошадей длилось долго, и слободских полков не было ни при Цорндорфе, ни при взятии Берлина.
Когда же спустя четыре года императрица умерла, наследник умножил на ноль все победы своей тётушки и ее генералов. Но это не повод для заплечных дел мастеров прекратить доискиваться до правды о непотребстве. Процессуальные действия пережили не только Елизавету, но и Петра III. Возникла проблема, кто будет представлять слободские полки на коронации Екатерины II, ведь многие уважаемые представители местной старшины всё еще числились под следствием. И только работа комиссии Евдокима Щербинина поставила точку в этом деле.

Время

Бес космического масштаба

  • 13.05.21, 16:31
Как сын священника из-под Чернигова стал террористом-цареубийцей и прадедушкой советской космонавтики

Как сын священника из-под Чернигова стал террористом-цареубийцей и прадедушкой советской космонавтики

13 мая 1878 года в Киеве судили за распространение нелегальной литературы уроженца Черниговской губернии Николая Кибальчича. Четыре года спустя он будет повешен на Семёновском плацу в Петербурге. Советские историки возвели его чуть ли не в предтечи космонавтики. Но уместен ли он в пантеоне рядом с Циолковским, Королёвым и Гагариным?

«Одарен от природы способностями, выходящими из ряда»

Родился будущий террорист в заштатном городе Коропе Кролевецкого уезда Черниговской губернии (ныне райцентр и посёлок городского типа Черниговской области). Когда-то это местечко принадлежало сначала брату гетмана Демьяна Многогрешному Василию, затем гетману Ивану Скоропадскому.

Там и жило семейство священника Ивана Кибальчича. Один из прадедов бомбиста исповедовал и отпевал самого фельдмаршала Румянцева-Задунайского. Особый след в жизни Николая оставил дед по матери, Максим Петрович Иванитский, служивший в казачьем ополчении 1812 года, а затем игравший в спектаклях полтавского театра, которые ставил Иван Котляревский.

Так что семья была не простым провинциальным поповским питомником, но неотъемлемой частью не только провинциальной, но и общерусской истории.

И конфликта отцов и детей в семье не было. Даже дальнейшая революционная деятельность Николая Кибальчича не вытравила в нём патриархального отношения к семье и противоположному полу.

«Ни Гомеров, ни Шекспиров, ни Микеланджело, ни Рафаэлей, ни Моцартов из женщин никогда не выйдет. А вот отравить человеку жизнь, разбить ему сердце, сделать его несчастным — женщины на это очень способны, доходят в этом до виртуозности», — вспоминал слова Кибальчича его друг детства Дмитрий Сильчевский в 1919 году.

Ещё тогда, в детстве, Николай выделялся среди сверстников способностями к точным наукам. Начальное образование он получил дома от матушки. Затем по желанию отца поступил в Черниговскую духовную семинарию, где, впрочем, не задержался. Отец Кибальчича взялся подготовить своего сына, а заодно и его друга к поступлению в гимназию.

Как вспоминал Сильчевский, Николай Кибальчич демонстрировал выдающиеся способности, особенно к арифметике и языкам. Успех сопутствовал ему и в Новгород-Северской гимназии. Математические способности Кибальчича поражали одноклассников и учителей, а стремление к самообразованию помогло изучить не входивший в программу английский язык и свободно читать книги на нём.

Гимназию Николай блестяще оканчивает и восемнадцатилетним юношей поступает казённокоштным студентом в Петербургский институт инженеров путей сообщения. Проучившись там два года, он переходит в Медико-хирургическую академию, чтобы затем работать земским врачом.

На суде над цареубийцами адвокат Владимир Николаевич Герард, перечисляя вехи биографии своего подзащитного, подчеркивал его способности к учебе:

Как сын священника из-под Чернигова стал террористом-цареубийцей и прадедушкой советской космонавтики
© Художник: Ю. Лаврухин, Студия: Диафильм

«17 лет, он окончил курс в Новгород-Северской гимназии. Если он кончил курс 17 лет, то это уже указывает на человека, который был одарен от природы прилежанием и способностями, выходящими из ряда. В этом возрасте редко оканчивают курс.

Итак, в 1871 году он окончил курс гимназии с медалью и явился в Петербург для получения высшего образования. Мы видим, что до 1873 года он воспитывается в Институте путей сообщения, но затем, в 1873 году, он переходит в Медико-хирургическую академию. До 1875 года, когда, помимо его воли, течение учения прекратилось, он не бездействовал в академии.

В 1875 году он был на 3-м курсе, следовательно, он в течение этого времени аккуратно переходил из курса в курс. Занятия шли успешно, но в октябре 1875 года были прерваны его арестом».

Бес попутал

И учился бы себе дальше способный поповский сын, два года спустя пошел бы на фронт и лечил раненых где-нибудь под Плевной или в крепости Баязет, как многие его коллеги, но, как говорят в его родных краях, «не судилося».

Среди книг, которые он читал, были не только анатомические атласы и труды профессоров о разных болезнях. Как и многие его сверстники, он подсел на нелегальную литературу с народническим уклоном, и ему очень захотелось нести её в крестьянские массы.

Летом 1875 года Кибальчич уехал на каникулы к своему дяде-священнику в Киевскую губернию. При себе у него была запрещённая брошюра «Хитрая механика», которую он дал почитать некоему крестьянину-грамотею по фамилии Притула. У того книгу заметил священник и сообщил о племяннике не сестре, а прямиком в полицию. Когда Кибальчич вернулся в столицу, он был арестован по обвинению в революционной пропаганде и хранении нелегальной литературы.

Приговор суда по тем временам весьма мягкий — всего один месяц лишения свободы. Но, дожидаясь этого решения, Кибальчич провел в питерских «Крестах» и Лукьяновской тюрьме Киева два года и восемь месяцев!

Из тюрьмы, по словам Сильчевского, он вышел с твердым убеждением, что «никакая деятельность на пользу и благо народа, кроме одной революционной, невозможна».

На процессе по цареубийству адвокат Кибальчича строил на этом всю линию защиты.

«В начале июня 1878 г. он вышел из тюрьмы почти после трехлетнего заключения до суда и одномесячного заключения по приговору суда. Выйдя таким образом на свободу, Кибальчич подал прошение в Медико-хирургическую академию о поступлении в нее вновь и стал хлопотать об этом, но, к сожалению, в это время революционная партия вступила уже на террористический путь…» — говорил на суде в 1881 году защитник В. Герард.

В августе 1878 года террористами был убит начальник «Третьего отделения» — высшего органа политической полиции. Среди ответных мер правительства была высылка из столицы всех, кто когда-либо привлекался по политическим мотивам, в т.ч. и тех, кто был оправдан в суде. Естественно, что в такой ситуации шансов на обучении в Академии у Кибальчича не осталось. Его адвокат считал это «роковым обстоятельством» не оставившим Кибальчичу шанса избежать скатывания к терроризму.

Кибальчич вошёл в группу «Свобода или смерть», образовавшуюся внутри «Земли и воли». Затем бывший студент стал агентом исполкома «Народной воли». Кибальчич работает в подпольных типографиях, и в так называемых «адских лабораториях», где изготавливали взрывчатку и оружие для террористических актов. Николай научился в домашних условиях делать нитроглицерин и динамит. Более того — он улучшил их качество и, по мнению экспертов, его разработки превосходили динамит Нобеля. Кроме того, он создал собственный рецепт краски для подпольных типографий.

Преступление и наказание

Самыми главными трудами рук Кибальчича стали две бомбы, которые были использованы Рысаковым и Гриневицким для убийства Александра II на Екатерининском канале. Их создатель прекрасно сознавал, для чего он их изготовил.

«Я предлагал несколько типов метательных снарядов, отличавшихся между собой по приспособлению для получения огня, сообщающего взрыв динамиту, и только в последнее время придумал данную форму снаряда…. Огонь по стопину передаётся моментально и, следовательно, взрыв должен произойти в то мгновение, как только снаряд ударится о препятствие», — показывал на суде сам Кибальчич.

За четыре дня до покушения на Александра II Сильчевский случайно столкнулся с Кибальчичем на улице, и тот пригласил друга пообедать в ресторане. Во время встречи к ним подошел изящно одетый молодой человек, обменялся несколькими фразами с Кибальчичем и, бросив на Сильчевского пронзительный взгляд, удалился. «Кто это такой, с таким неприятным взглядом?» — «Один хороший человечек, некто Желябов». Это был организатор цареубийства.

Как сын священника из-под Чернигова стал террористом-цареубийцей и прадедушкой советской космонавтики
© Художник: Ю. Лаврухин, Студия: Диафильм

В результате двух взрывов было ранено в общей сложности 20 человек — члены свиты и конвоя, полицейские, случайные прохожие.

При первом взрыве смертельные ранения получили Александр Малеичев, казак лейб-гвардии Терского эскадрона собственного Его Величества конвоя (умер спустя десять минут по доставлении в Придворно-конюшенный госпиталь) и крестьянин Григорий Захаров, 14-летний мальчик из мясной лавки (умер 3 марта в 12 часов пополудни); при втором взрыве — Александр II и непосредственный исполнитель теракта шляхтич из Минской губернии Гриневицкий.

Арестованный Рысаков начал давать показания и выдал своих подельников, включая Кибальчича.

С судом затягивать не стали. Дело о цареубийстве рассматривалось в Особом присутствии Правительствующего сената в течение четырёх дней. Подсудимыми помимо Кибальчича были уроженец Таврической губернии Андрей Желябов, праправнучка последнего украинского гетмана Софья Перовская, Тимофей Михайлов, Николай Рысаков и Геся Гельфман, дочка состоятельного лесоторговца из белорусского местечка Мозырь.

Как сын священника из-под Чернигова стал террористом-цареубийцей и прадедушкой советской космонавтики
© Художник: Ю. Лаврухин, Студия: Диафильм

Кибальчич в своём последнем слове сказал: «Теперь, пользуясь правом голоса, мне предоставленным, я скажу о своем нравственном отношении к происходящему, о том логическом пути, по которому я шел к известным выводам. Я в числе других социалистов признаю право каждого человека на жизнь, свободу, благосостояние и развитие всех нравственных и умственных сил человеческой природы. С этой точки зрения лишение человека жизни, и не только с этой, но вообще с человеческой точки зрения, является вещью ужасной…» 

Кибальчич и его защитник Герард, надеялись смягчить приговор и избежать виселицы. Вот отсюда и такие фразы, которые могли бы разжалобить судебную коллегию. Но ее члены прекрасно знали, кто перед ними.

Подлинное отношение к ценности жизни у террористов позднее выразила народоволка Вера Фигнер: «Если берешь чужую жизнь — отдавай и свою легко и свободно… Мы о ценности жизни не рассуждали, никогда не говорили о ней, а шли отдавать ее, или всегда были готовы отдать, как-то просто, без всякой оценки того, что отдаем или готовы отдать».
Суд приговорил всех обвиняемых к смертной казни через повешение. Гесе Гельфман, ввиду её беременности, казнь отсрочили до рождения ребёнка, а затем заменили вечной (бессрочной) каторгой, но она вскоре умерла. О смягчении приговора ей Александра III просил Виктор Гюго.

За день до казни Кибальчич направил письмо новому императору. Не было в нём ни раскаяния, ни соболезнований сыну, чей отец погиб от его изобретения. Не было даже намёков на уважение к чужой жизни, ведь приговор уже вынесен н надеяться на высочайшее снисхождение бессмысленно.

Вместо этого — агитация, например, такая: «Возможны лишь два средства выхода из настоящего положения: или поголовное истребление всех террористов, или свобода, которая является лучшим средством против насилия.

Но истребить всех террористов немыслимо, потому что ряды их постоянно пополнялись свежими силами, готовыми на всякое самопожертвование для целей партии. Остается лишь путь свободы. История показывает, что самые крайние по своим идеям партии, прибегавшие к насилию и убийству, когда их преследовали, делались вполне мирными и даже более умеренными в своих задачах, когда им дозволяли свободу исповедования и распространения своих идей. Очень часто даже преследование какой-нибудь идеи не подавляет ее, а содействует ее распространению.

Я убежден, что если бы всем лицам нашего образованного общества было предоставлено высказать свободно свои мнения, то большинство ответов вполне сходились бы с высказанной мною мыслью».

Опыт следующего столетия показал, что, партия, открыто практиковавшая и исповедующая политическое насилие при «свободе высказывания своего мнения» пришла к власти используя «путь свободы» и установила самую чудовищную диктатуру в истории человечества.

Александр III так отреагировал на письмо Кибальчича: «Нового ничего нет — фантазия больного воображения и видна во всем фальшивая точка зрения, на которой стоят эти социалисты, жалкие сыны отечества».

15 апреля 1881 года на Семёновском плацу свершилось возмездие.

Из террористов в криптокосмонавты

Посмертная судьба Кибальчича была удивительной. Из соучастника массового убийства недоучившийся студент был произведён в великие учёные. Жаль, до такой метаморфозы не дожил Достоевский, иначе он непременно написал бы продолжение своего романа под заглавием «Бесы в космосе».

Адвокат Герард свидетельствовал:

«Когда я явился к Кибальчичу как назначенный ему защитник, меня, прежде всего, поразило, что он был занят совершенно иными делами, ничуть не касающимися настоящего процесса. Он был погружен в изыскание, которое делал о воздухоплавательном аппарате, он жаждал, чтобы ему дали возможность написать свои математические изыскания об этом изобретении. Вот с каким человеком вы имеете дело».

Просьба Кибальчича о передаче рукописи в Академию наук следственной комиссией удовлетворена не была, проект был впервые опубликован лишь в 1918 году в журнале «Былое», № 4-5. Тогда же большевики стали присваивать имена Кибальчича и его подельников улицам в городах бывшей Российской Империи, которые до сих пор существуют как в России, так к и на Украине. Кстати, в Харькове она доходит почти до того места, где Борис Акунин взорвал своего героя Эраста Фандорина.

Новый виток культа Кибальчича пришелся на послевоенное время, когда сначала прошла сталинская кампания против «низкопоклонства перед Западом». А потом началось и хрущевское освоение космоса. Тогда и стал востребован проект летательного аппарата, придуманный в камере-одиночке.

Мемориальный музей Кибальчича в Коропе был открыт 20 января 1960 года в родительском доме террориста. Экспозиция рассказывает о его жизни и деятельности, а также о достижениях в области космонавтики. В экспозиции представлены фотографии девяти летчиков-космонавтов, которые учились в Черниговском военном училище.

Кибальчич рассмотрел устройство порохового ракетного двигателя, управление полётом путём изменения угла наклона двигателя, режим горения, обеспечение устойчивости аппарата и многие другие аспекты. Он также рассчитывал габариты пороховых шашек и камеры сгорания ракетного двигателя, размышлял над проблемами управления полётом летательного аппарата и обеспечения его устойчивости с помощью крыльев-стабилизаторов, кроме того, анализировал способы торможения аппарата в атмосфере при спуске.

Однако, по мнению исследователей, это изобретение Кибальчича было не способно достичь ни первой космической скорости, ни даже сверхзвуковой, а находящийся на открытой платформе воздухоплаватель был никак не защищён от воздействия высокой скорости и условий в верхних слоях атмосферы. Пилотируемый полёт на такой ракете закончится бы почти гарантированной смертью членов экипажа.

Но дело даже не в понятных технических недостатках проекта. Если уж есть такая необходимость «состарить» отечественную космонавтику, то не сложно найти изобретателей, которыми нет крови ни государя, ни тем более мальчика из мясной лавки. Было бы только желание.

Ещё до предсмертных писаний Кибальчича, 27 августа 1867 года отставной капитан артиллерии Николай Телешов (1828-1895) запатентовал во Франции проект самолёта «Дельта» и спроектированный для него воздушно-реактивный пульсирующий двигатель, который был назван «теплородный духомёт».

Но он, видимо, анкетой не вышел. Матерью изобретателя была Екатерина Телешова — балерина императорских театров и бывшая любовница убитого на Сенатской площади генерала Милорадовича, а отцом — богатый коннозаводчик Афанасий Шишмарёв. И ни родители, ни их бастард не вписываются в «три этапа революционного движения».

Морской офицер Павел Кузьминский (1840-1900), изобретший газовую турбину почти тогда же, когда Кибальчич делал свои бомбы, на роль «фундатора» не подходил. Да и был уже в советском пантеоне первооткрывателей его друг и сослуживец Александр Можайский, которого записали изобретателем самолёта, хотя чертежи аэроплана Кузьминского были ровно тогда же, когда Можайский делал воздушных змеев с кроличьими шкурками.

В общем можно сказать, что многие пытливые умы в России той эпохи интересовались реактивным движением, но только один из них был террористом — тот, имя которого сегодня широко известно. Прочие же имена преданы забвению.

Коммунисты прославляют Кибальчича и его подельников до сих пор, хотя, народовольцы были предшественниками не большевиков, а их заклятых идейных оппонентов эсеров. Вот что можно увидеть на сайте КПРФ:

«Герои «Народной воли» не имели ничего общего с современными фанатиками-террористами, которых обманули исламистские и прочие «вожди». Желябов, Перовская, Кибальчич, Александр Ульянов были высокообразованными и развитыми натурами, они сознательно жертвовали собой, не только следуя некой политической программе, но и разрабатывая её. И в этой программе неверными были лишь средства, а цель была верной, высокой. Эта цель не оправдывала средства, но она оправдывала смерти тех, кто жил этой целью».

Как быть со смертями тех, кто просто случайно оказался в том месте, где высокообразованные и развитые натуры решили сознательно собой пожертвовать не уточняется.

На первый взгляд удивительно, но в этом вопросе современные украинские исследователи верны своим советским дипломам. Так, например, некий Виктор Шпак на страницах органа украинского правительства «Урядовий кур'єр» доказывает правомерность цареубийства:

«Именно Александр II одобрил пресловутые Валуевский циркуляр и Эмский указ и запретил в Российской империи деятельность воскресных школ, где взрослых учили грамоте. Чисто просветительскую деятельность так называемых народников, которые по собственной инициативе взялись за образование простых людей, царь самодержавной волей приравнял к уголовным преступлениям…»

Историк Анна Черкасская сообщает: «Буря не обошла и земляков Кибальчича: указом сына убитого царя местечку Короп было запрещено развиваться, а самим коропчанам приказано построить церковь и всю жизнь замаливать грех земляка».

Вообще-то у указа должны быть номер и дата, но их Черкасская не приводит. Зато есть справочные издания. Так, Энциклопедия Брокгауза — Ефрона в статье о Коропе констатировала: «Две церковно-приходские школы; начальная школа. Значительная торговля, благодаря пристани на р. Десне. Гончарное производство. Выделка овчин, сбываемых в Гомеле и др. местах». Так что с развитием у городка всё было в порядке. 

Факт лишь в том, что в год цареубийства в городе была возведена каменная церковь св. Феодосия, в которой и поныне находится историко-археологический музей, филиалом которого является родительский дом террориста и изобретателя Николая Кибальчича.

Страницы:
1
2
3
4
5
6
7
8
43
предыдущая
следующая