Выжаривал получившуюся баланду почти два часа. 

При чем блинчиков наелся уже к окончанию первого. 

И в прямом и переносном смысле. 

Выбрасывать было жалко. Жаба, спортивный интерес и прочее.

После двух часов стояния возле плиты, раскинувши кости на диване, с ноющей спиною, понял: не царское это дело - блины печь. 

Не мужское. 

Бабы дуры, ей-богу.

Прижимать. 

Сжимать. 

Что б аж крякала, от сдавливаемого в груди воздуха. 

Что б аж слезы выступали на глазах. 

Счастья, естественно. 

Брать ее на руки. Любоваться. Обоими. Собою, конечно же - с нею в руках, тоже.

Перед зеркалом. 

Перед знакомыми. 

Незнакомыми, тем более. 

Беречь. 

Прятать от беды. 

Переходя дорогу, инстинктивно брать ее за руку таким образом, чтоб налетевшая, упаси господи, машина, сбила, первым делом, тебя. А вторым – не её. 

Дальше - больше. 

Греть её стопы. Дышать на них. В холодные зимние ночи. Терпеть. Когда она полностью перетягивает одеяло на себя. Кутать ее в это одеяло. 

Опять же терпеть. Все ее выходки. Все демарши. 

Слезы. Сопли. Маму. 

Мать ее. 

Кошку. Собачку. Белочку. 

Плестись в арьергарде ее прерогатив, считая себя невьебенным авангардистом. 

И наконец – убить. 

Просто-напросто убить. 

Тварь 

Суку конченную 

Что однажды позволила к себе прикоснуться

Что однажды запретила

Мразь

Любимая

     Проходит 15 минут. Парню уже который раз звонят, он в очередной раз перестает тискать ребенка, говорит по телефону, покуда малыш буквально висит у него на ноге и требует продолжения банкета. Малыш уже разошелся не на шутку, его радость и счастье бьют через край, а энтузиазм парня улетучивается на глазах. В конце-концов, он передает ребенка из рук в руки подоспевшей мамочке и намеревается уходить. Чадо закатывает истерику, тянется за уходящим парнем, вырывается и в буквальном смысле лупит мамочку кулачком по лицу. В буквальном смысле выцеливает, намереваясь попасть, так как кормилица уворачивается. Допивающий на ходу свое пиво и закуривший очередную сигарету, так уж и быть - скорее всего отец, оборачивается, машет малышу на прощание рукою и мало-помалу удаляется туда, откуда пришел. В финале всего этого действа, перед самым занавесом, молодая мамаша лупит сынишку, требуя от него успокоения и послушания. 

    Что это было? Зачем это было? Кому это нужно было? Ему? Ей? Ребенку? Я закрываю глаза и слушаю, как шумят, движимые ветром, листья каштанов.

Возвращаться к брусьям и турнику через парочку прокуренных лет не только приятно, но и авантажно: ну-ка, детки, подвинулись, ща дядька на турник выпрется.

Ну, возят там нынче по дорогам танки в курорты, ну падают они в кюветы. Ну, и что? Руцке мир - ничего удивительного.

А вот отжатый приос с новыми руцкими надписями "полиция", но старым лейбиком, что машина приобретена для МВД Украины на средства, полученные по киотскому соглашению, да еще и на фоне "Аварійоної контактної мережі" - жуть вселенская.

Так вот, анекдотивная ситуация следующая.

Приходит один мужик, назовем его Грышей, домой и застает на кухне жену со своей любовницей. Оказывается, жена и любовница очень и очень хорошо знакомы и в детстве даже на один горшок писать ходили. Посему обе пьяны вдрабадан, обнимаются, целуются, смеются, плачут и требуют немедленных объяснений. Одна не думала, что у Грышы есть любовница, другая не думала, что у Грышы есть жена. Грыша вообще ни о чем не думал. Грыша трахал обоих. Грыша баран и Грыша подлец. 

Словом за слово, Грышу ставят перед фактом - я или она - выбирай. Оставайся дома или уходи вот к ней - еще пьяней. Одно из двух - третьего не дано. И все это со скандалом, воплями, сетованиями соседей и прочей лобудой. Шах и мат, как говорится, господа присяжные-заседатели, шах и мат.

И вот проходят сутки. Пьяные чудовища приходят в чувства. Караул, палундра - Грыша пропал. В такую западню попал, а затем взял и... пропал.

Неделю спустя Грыша был обнаружен у совсем посторонней незнакомой барышни, у коей укрылся в ту же судьбоносную ночь да так и остался сожительствовать. Грыша от природы был стрекозлом и порхал с цветочка на цветочек, беззаботно попивая цветочный нектар, то там, то сям. В тот же вечер, поняв, что дал маху, он полистал телефонную книгу и набрал первый попавшийся номер... Пока они заливали горе алкоголем и рвали на себе волосы, в открытую мечтая об экзекуции, Грыша сделал ноги и был таков..

Оказывается  (эврика! - такие познания на 34 году жизни!), сексист это мужчина, относящийся пренебрежительно к женщинам. Надо же такое.

Вот сижу и думаю: а в чем это выражается? Неужто в наше время еще есть несексисты? Как по мне, то количество куриц женщин, заслуживающих джентльменского к себе отношения, в природе столь же невелико, как и количество мужчин, способных относиться к ним подобающим образом. Прямопропорциональная зависимость и все тут: мужчина - женщина, джентльмен - леди, курица - петух (сексист). Каждый/ая заслуживает на то отношение, на которое заслужил/а..

 

Последнему не понравилась обувь. Ясень пень, в этих гамнодавах они выглядят, как балерина в пуантах на огородной грядке. 

А юзеры на странице Фейсбука первого живо обсуждают: тактикал 5.11 это или не тактикал 5.11.

Пришлось гуглить, что это вообще такое. 

Нашлось следующее - тактикал килт, тру мен эдишн.

Лето, жара, а ты такой... мужественный и опасный. С вентилированными яйцами, ага. Если они есть. Я б такое примерил. И Авакову посоветовал бы .

А вот фраза, сделавшая мой день: "Вы все ноете и ноете, что живете в жопе, что все плохо, все пропало. Обзываете страну, не государство - власть имущих, а страну жопой. Жопа не страна, жопа - это государство, которым правят бездари. Но даже, если вам приходится жить в этой жопе, не будьте в ней говном". Девочка 16 лет.

Он - быковатый мужлан. Она - латентная шлюха. В периоды бытовой идилии, зачастую во время застолья, они обнимаются и рассказывают с юмором, кто с кем встречался, спал, изменял. Пару лет назад он разбил ей лицо, застав её не дома, как предполагал, а в гостях у соседа-кавказца. Она написала заявление в милицию, но отлежавшись неделю-другую на больничной койке, одумалась. Вспоминая сей неприятный инцидент, оба особо упорствуют в описании его последующего покаяния на коленях со слезами на глазах перед её больничной койкой. Ишь ты, какая ро-ман-ти-ка!!!  А вам слабо?          

     Жил (или жила) Петруха в соседнем селе на такой стратегически важной высоте, что берег реки был всегда под его надзором. Стоило появиться на берегу реки первому самому раннему рыбаку, как Петруха открывал свою большую пасть в знак того, что пора бы уже и пожрать. А жрал Петруха не в меру много и нахаляву. Или, быть может, от того, что нахаляву, потому и не в меру много. Во всяком случае, он глотал рыбу, как заправский троглодит, высоко запрокидывая голову и делая поступательные движения пастью вверх. 

     В тот день нас собралось ни много, ни мало - шестеро человек. Как для рыбной ловли, наверное, многовато. Но, если учесть, что с собою чисто случайно были прихвачены пять бутылок водки и два ящик пива, то, как показал результат рыбной охоты, - недостаточно. 

    Завидев нашу шумную компанию на берегу реки в лучах восходящего солнца, Петруха привстал, несколько раз разинул пасть и стал с подозрением наблюдать за происходящим. Поскольку мы действительно, как нам на то время казалось, прибыли ловить рыбу, после первого раздавленного пузыря, все шестеро закинули свои спиннинги и уселись в ожидании клева.  

     Клев начался. Клевало все, что угодно, только не рыба. Поскольку называть рыбою тарань и густеру размером с девичью ладонь язык, честно говоря, не поворачивается. Первые полчаса, ну, час от силы, никто не придавал этому большого значения и не падал духом. Через некоторое время был раздавлен второй пузырь, приговорено несколько бутылок пива, и жизнь все так же текла своим руслом – в розовом цвете. Тем более, что Петруха наконец-то соизволил снизойти со своего пьедестала, по-хозяйски ходил между нами и подбирал всё, что цеплялось на крючок, выуживалось на берег, но, увы и ах, не являлось рыбою. 

     К полудню запасы водки были истреблены. Двое спали валетиком под вербою, двое стойко продолжали ловить рыбу на спиннинги, пятый взялся за удочку и на хлеб таскал из речки для Петрухи верховодку. Шестой исчез в неизвестном направлении, но его еще никто не кинулся (да и не кинется) искать. 

     Петруха с большим удовольствием проглатывал верховодку. Во-первых, она была удобоваримее тарани и густеры, а во-вторых, поступала с куда большей частотою, нежели живность с самого дна реки. Тем не менее, когда на спиннинг таки попалась жирная икристая густера длинною чуть менее Петрухиного клюва, он и от нее благородно не отказался. Сначала он заинтересовано обошел её, осмотрел поочередно левым и правым глазом, наклоняя голову так, как могут делать только его собратья, а затем, все-таки, решился. Подцепив кончиком клюва рыбеху за голову, он взметнул ее над собою и перехватил клювом уже так, как ему было нужно. Делая поступательные движения вверх, Петруха начал глотать рыбу.

     Трое из нас еще бодрствующих ржали так, что разбудили  почивавших под вербою валетиком. Чумные они смотрели то на нас, то на Петруху, и не могли понять, где они находятся. О шестом и не вспомнили. Ну, на следующий день, если быть точнее. Да и не в нем дело.

     В какой-то момент нам показалось, что Петруха вот-вот удавится и прикажет долго жить. Он неистово вертел шеей и проталкивал густеру поглубже в глотку. Переминался с ноги на ногу и закрывал глаза. В какой-то момент его даже стало жаль, но после-таки успешного проглатывания рыбины, он был изгнан с берега реки с целью недопущения преждевременной кончины. 

     А изгнан он был следующим образом. Несмотря на то, что Петруха с рождения мнил себя аистом, птицей перелетной и птицей умеющей летать, взлететь ему удалось только под страхом смерти от зубов местной дворняги. 

     Когда в его сторону начали махать руками и кричать на него так, как дотоле никто и никогда из рыбаков не кричал, он попытался взлететь, но не тут-то было. Взмахнув своими размашистыми крылами, он оттолкнулся от песчаного берега и … как козел в огороде, запрыгал по песку. Он повторил процедуру еще несколько раз, но так и не почувствовал свободы полета. Пешком выбравшись из обрыва на усеянную зеленой травою равнину и прекратив попытки взлететь, Петруха, гонимый улюлюканьем и размахиванием рук, поплелся в направлении крайнего двора, на котором возвышался старый неиспользуемый телеграфный столб с водруженной на него автомобильной шиной. Он шел неспешно, раз за разом вертя головою и обиженно посматривая назад. 

     Он находился уже на полпути до двора, когда оттуда в его сторону сломя голову кинулась рыжая дворняга. Завидев, что дело пахнет керосином, Петруха развернулся в нашу сторону и еще пару раз спаясничал козла в огороде. И только тогда, когда дворняга уже практически настигла его козлиное обожравшееся высочество, Петруха вспомнил, для чего он был рожден. А рожден он был летать. И уж никак не ползать по земле с набитым брюхом. И уж никак не для того, чтобы стать жертвою четвероногого млекопитающего. 

     Отделавшись парочкой перьев с хвоста и тяжелым, может быть, даже опасным для психики испугом, Петруха сделал круг почета над селом и взобрался обратно на свое гнездо. В гнезде, скорее всего, никого не было, ибо какого бы черта он полдня пожырал на берегу халявную рыбу и не наведывался бы туда ни на минуту. Как, впрочем, не было и возле гнезда. Ни на суше, ни в воздухе. Ни детей, ни пары. 

      Вот так и жил в свое удовольствие Петруха-аист, то ли он, то ли она, отжимая у рыбаков рыбу и набивая ею брюхо. Жил не тужил целое лето. А когда пришло следующее – не стало Петрухи, не возвратился. То ли на дворнягу обиделся, то ли на рыбаков. Поговаривают, что аисты способны чувствовать, где им рады, а где не очень. И дворы для витья гнезда по тому же принципу выбирают. И местность. Бог его знает, где он теперь - любитель халявной рыбки.

Волею случая, я стаю слушателем неприятного мне разговора с малознакомой миловидной особой. Нас знакомят с нею на скорую руку. Общий знакомый представляет нас друг другу, мы перебрасываемся парочкой дежурных комплиментов и на этом все заканчивается. Далее беседа в формате «как дела» продолжается, за редким исключением, без моего участия. Прошло несколько лет с тех пор, как они виделись, и «дел» накопилось предостаточно. 

Мало-помалу они доходят до личной жизни, узнают друг у друга, что она уже разведена, а он уже разведен. Вдаются в подробности. Она жалуется, она умоляет её пожалеть. И он жалеет её одним только своим вниманием. Сама, с ребенком, бывший – скотина, друзья бывшего – скоты, бабы его... бабы. Она так любила, она так тянулась, а он, а он, а он… Всё время он и еще раз он. 

И наш общий знакомый, её близкий друг в прошлом, сочувственно кивает головою, поддакивает, охотно впрягается в искусство сожаления. Невольно сгущает краски и кормит её примерами из личной семейной жизни. Слово за слово, он уже рисует ей картину своего собственного неудачного брака, выставляет свою бывшую в нелицеприятном для неё свете. Она то, она сё. В общем, а она, а 

она, а она… 

Спустя полчаса они настолько сближаются духовно и морально, находят столько общего в своих неудачных отношениях, что мне становится не по себе. Мне становится тошно и хочется больше свежего воздуха. Чувствую себя чужим на этом празднике жизни, на этом пиршестве на костях и судьбах. И я вздыхаю. Показательно и демонстративно вздыхаю. Мол, пора бы и честь знать.

Неправильно истолковавши мой вздох, общий знакомый (какой же он общий!) немедленно призывает меня в живые свидетели того, какими бывают неудачные браки. Мол, вот такой же, как мы, потерпевший от несостоявшейся любви до гроба. Живой пример. Не правда ли? 

Не правда. Я давно раскаялся. Я давно учусь каяться. С переменным успехом. И именно сейчас вы противны мне оба. Я смотрю на вас, как на себя. Вижу себя со стороны, вашими глазами. И я противен даже себе самому. Во имя той, с кем я когда-то, хоть малую толику времени был счастлив, во имя той, кому я в эгоистичном порыве причинял боль в отместку за боль собственную – прекратите.

Собрав всю свою волю в кулак, я отвечаю: «Нет. Я был молод и глуп. Я и сейчас дурак. Позвольте откланяться – у меня дела». Ухожу с чувством униженного достоинства. С чувством стыда. С чувством невольного свидетеля жестокого преступления – в состоянии полнейшей заторможенности и тяжелого культурного шока. Мне еще не поздно учиться жить. И любить. И расставаться.