Думай о красноте. Поставь осторожно что-нибудь перед собой на
приборной панели. Пусть она едва светится своими двадцатью двумя
приборами с призрачными стрелками на тусклых отметках. Пусть краснота
плавно растекается влево и вправо. Посмотри, и увидишь, что твоя левая
рука лежит на рычаге газа, а правая рука сжимает рукоятку ручки
управления с кнопкой в торце.

Но не гляди на то, что внутри, взгляни наружу и направо. В десяти
футах от плексигласа, сохраняющего вокруг тебя давление, тускло
вспыхивает красный проблесковый огонь.

Он находится в конце левого крыла ведущего самолета. Ты знаешь, что это самолет F-86F,
что у него крылья прямой стреловидности под углом тридцать пять
градусов; что в его фюзеляже стоит реактивный двигатель GE-27 с осевым
компрессором и шесть пулеметов пятидесятого калибра; у него такая же,
как у тебя, кабина, и человек в ней. Но все это ты лишь принимаешь на
веру; ты видишь только тусклый проблесковый огонь.

Что делает меня не таким, как человек, стоящий за мной в магазинной очереди? Хороший вопрос. Может, он думает, что я не такой, как все из-за того, что у меня такая овеянная славой работа летчика-истребителя. Он судит обо мне по кадрам съемок, сделанных с помощью фотокинопулемета, которые показывают в выпусках новостей, и по серебристому инверсионному следу на воздушных парадах. Съемки и скорость – это просто часть моей работы, так
же, как подготовка годового финансового отчета – это часть его работы. Моя работа ничем не отличает меня от него. И все же я знаю, что я не такой, как он, потому что я располагаю такими возможностями, которых у него нет. Я могу отправиться в такие края, которых ему никогда не видать, если только он не посмотрит на звезды.

    Если бы это был день, мы бы чувствовали себя как дома; взгляд вниз открыл бы нам горы и озера,
дороги и города, – все те знакомые предметы, к которым мы можем спуститься и немного расслабиться. Но это не день. Мы плывем сквозь черную жидкость, скрывающую наш дом, нашу землю. Стоит сейчас заглохнуть двигателю, и некуда будет спланировать, и невозможно принять решение, куда лететь. Мой самолет может планировать несколько миль, если обороты двигателя упадут до нуля, и остынет сопло, но по инструкции я должен потянуть рукоятку катапультирования, нажать на ручку отстрела и сквозь тьму поплыть на парашюте вниз. В дневное время я по инструкции должен стараться спасти самолет, пытаться посадить его на какой-нибудь ровный участок. Но сейчас ночь, кругом темень, и я ничего не вижу.

    Ты вспоминаешь разговор с приятелем, который так и сделал, покинул свой самолет в ночном полете. У него загорелся двигатель, и остальная группа была совершенно бессильна чем-либо ему помочь. В то время, как его самолет снижал скорость и терял высоту, один из них крикнул ему: «Не слишком тяни с катапультированием». Эти беспомощные слова были последним, что он услышал перед тем, как катапультировался в ночь. Эти слова – «Не слишком тяни» – сказал человек, которого он знал, с которым летал вместе, который ужинал вместе с ним, и смеялся вместе с ним одним и тем же шуткам.

    Мы взлетели всего час назад, а
уровень горючего говорит, что пора снижаться. Как горючее скажет, так
мы и делаем. Странно, какое огромное уважение мы испытываем к этому
топливомеру. Даже пилоты, не питающие уважения ни к Божеским законам,
ни к человеческим, уважают топливомер. Его законов не обойдешь,
никаких туманных угроз наказания в неопределенном будущем. Ничего
личного. «Если ты вскоре не приземлишься, – холодно говорит он, – твой
двигатель остановится, когда ты будешь еще в воздухе, и ты выбросишься
с парашютом в темноту».

«Шахматка», контроль снижения, и аэродинамические тормоза… выполнять.

Снаружи доносится рев черного воздуха по мере того, как две
металлические пластины, – твои аэродинамические тормоза, –
выталкиваются в воздушную струю. Красный огонь мигает по-прежнему, но
теперь ты двигаешь вперед ручку управления, чтобы вслед за ним начать
снижение к невидимой земле. Абстрактные мысли улетают в глубины твоего
разума, и ты сосредотачиваешься на том, чтобы держать строй, и на
крутом снижении. Такие мысли – только для высот, ибо по мере
приближения земли тебя все больше занимает безопасное пилотирование.
Преходящие, конкретные мысли, от которых зависит твоя жизнь, теснятся у
тебя в мозгу.

Отверни чуть в сторону, ты слишком близко от его крыла. Лети ровно, не позволяй маленьким завихрениям вытолкнуть тебя из строя.

Безликая турбулентность порывами бьет по твоему самолету по мере
того, как вы одновременно делаете разворот на двойной ряд белых огней,
– разметку ожидающей вас посадочной полосы.

– «Шахматка», заходим на посадку, шасси выпущено у всех четверых.

– «Шахматка», вас понял. В зоне ваш номер первый, ветер северо-северо-восток, четыре узла.

Забавно, что летя в наших герметически закупоренных кабинах со
скоростью триста миль в час, мы все еще должны знать о ветре, о древнем
ветре.

– «Шахматка», на переломе.

Сейчас никаких мыслей, только доведенные до автоматизма навыки
посадки. Аэродинамические тормоза и шасси, закрылки и ручка газа; ты
летишь по маршруту захода на посадку, и через минуту слышишь
успокаивающий визг колес по бетону.

Думай о белизне. Думай о слепящем искусственном свете, отраженном
отполированными крышками столов в комнате для дежурных экипажей.
Надпись на доске: «В эскадрилье вечеринка… в 21-00 сегодня. Все пиво,
которое сможете выпить, – БЕСПЛАТНО!»

Ты на земле. Ты дома.