Как-то меня спросили, что значат слова Иисуса «истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе» (Мк. 9:1). То и значат, что написано. Святые ещё здесь, ещё до смерти, увидели Царство и стали его гражданами, именно поэтому их и признали святыми. Да, христианство — это будущее, но будущее, которое уже наступило, это наше личное дерзновенное и даже, наверное, дерзкое вхождение в будущее. Посмотрите, какое место занимают в Евангелии два слова: «уже» и «ныне». Иисус говорит Закхею: «Ныне пришло спасение дому сему» (Лк. 19:9) и благоразумномуразбойнику: «Ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23:43). И в другом месте восклицает: «Аминь, аминь глаголю вам, яко грядет час и ныне есть, когда мёртвые услышат голос Сына Божия и, услышав, оживут» (Ин. 5:25). Слово «грядет» указывает на то, что час этот только будет, но Иисус тут же добавляет: «и ныне есть», то есть уже настал. Христианство парадоксально и нелогично, оно не укладывается в обычное представление о времени, где есть прошлое, настоящее и будущее, оно не просто нелогично, но даже абсурдно, но при этом оно реально. И последнее важнее всего. Христианство — это не новые идеи или новое мировоззрение, это новая жизнь.

Прежде всего в том, что мы вдруг обнаруживаем, что солнце светит по-другому, как-то ярче, именно так, как оно светило в детстве, когда нам было лет шесть, не больше. Страх перед смертью уходит из нашей жизни, ибо он есть не что другое, как обратная сторона недовольства жизнью. Мне вспоминается одна старушка, Анна Семеновна Солнцева из подмосковного села Малаховка, которая в 94 года, за несколько дней до смерти, говорила: «Жить хочу». Она именно потому не боялась смерти, что жить хотела, и потому, что свету солнца она так радовалась, словно ей было шесть или семь лет. Страх перед смертью лишь тогда страшен, когда мы жизни не любим.

Во-вторых, в людях, которых мы никогда не знали и о которых никогда ничего не слышали, мы неожиданно для себя самих начинаем узнавать родных и близких. Для преп. Серафима родными были, наверное, все люди вообще, сколько их ни есть на земле, для нас — далеко не все, ибо мы просто не доросли до этого, но тем не менее люди, которых ты утром ещё не знал, вдруг к вечеру становятся твоими близкими, а вернее, ты узнаешь в них своих близких. В этом смысле можно сказать, что христианство — это религия узнавания. Не случайно же Господь говорит нам о том, что мы получим «ныне во время сие... во сто крат более... и братьев, и сестёр, и отцов, и матерей, и детей» (Мк. 10:30). В церкви вместе оказываются такие разные люди, которые бы никогда и нигде в другом месте не встретились, вера действительно соединяет людей в одно целое. В детской больнице, где я служу, один мальчик подал как-то на проскомидию две записочки: первую — о здравии мамы, папы и всех людей, живущих на земле, и вторую — о упокоении дедушки Коли, бабушки Кати и всех умерших. Вот что такое христианство! Вот что такое православие!

И, наконец, в-третьих, у нас появляется потребность молиться, благодарить Бога, просить у Него сил, мудрости и любви. Молитва — как телефонная трубка, через неё осуществляется наша постоянная связь с Богом. Не потому приходим мы по воскресеньям в церковь в семь часов утра, что так полагается, а потому, что иначе не можем, ибо Он сам там нас ждёт в это утро. И мы чувствуем это.

Радостное восприятие мира, узнавание в людях на улице наших, хотя и незнакомых, но родных и, наконец, потребность в молитве — вот три основных знака, по которым можно узнать, что ты уже не просто увлечён христианством или православием, а действительно стал христианином. И уровень твоего богословского образования, начитанности и проч. здесь абсолютно ни при чем. Но три, пожалуй основные, опасности для того, кто пошёл по дороге духовной жизни, таятся тоже именно здесь.Священник Георгий Чистяков

При этом мы как-то забываем, что христианство начинается с коленопреклонения. «Войди в комнату свою и, затворив дверь, — говорит нам Спаситель в Нагорной проповеди, — обратись с молитвой к Отцу твоему, который втайне» (Мф. 6:6). Действительно, именно с этого нелогичного, ничем не объяснимого желания обратиться к Богу, заговорить с Ним, с потребности видеть в Боге не «Его», о котором можно рассуждать, а «Тебя», с которым можно говорить, с потребности в личной встрече с Иисусом начинается наша вера. Не разделять взгляды других православных христиан, а иметь глубоко личную потребность в богообщении — вот что такое быть христианином. Потребность молиться, запереться в пустой комнате, встать на колени и т. д. — именно потребность, но никак не долг и не обязанность.

Несколько лет назад, когда детская Библия ещё не продавалась свободно, один сотрудник Академии наук, будучи по какому-то делу, связанному с поездкой за границу, в Патриархии, купил там её для своего сына. Купил, ибо считал, что ребёнок должен знать гомеровские поэмы, Махабхарату и Рамаяну, песнь о Нибелунгах и т. д. и в том числе Библию. Купил, отдал шестилетнему своему сыну и забыл об этом.

Прошло сколько-то дней; то ли он сам, то ли его жена зашли вечером в комнату сына и видят: мальчик стоит в постели на коленках и молится. Никто его этому не учил, никто с ним вообще о Боге не говорил, но, открыв Библию, он сам вдруг почувствовал порыв сердца к Богу. Порыв, идущий из глубин его «я» и ничем не объяснимый, — это и есть, наверное, то горчичное зерно, из которого вырастает дерево веры (ср. Мф. 13:31—32). Если же в сердце это зерно, которое, не будем забывать, меньше любого другого семени, не упало, то получается не вера, а идеология. Религия без сердцевины-либо образ жизни с постами, со своей стилистикой (в одежде, поведении и т. п.), с обычаями и даже с церковной службой, либо образ мыслей со следованием тем или иным принципам и теориям, но не жизнь со Христом и во Христе.

Христианами нас делает прежде всего одно — потребность молиться, открывать сердце Иисусу, потребность таскать за собой повсюду в сумке Евангелие и вчитываться в него, вслушиваясь в то, что говорит тебе Господь. Нередко нас спрашивают: как часто я должен бывать в церкви, на исповеди, причащаться и проч. На это я всегда отвечаю: ты вообще ничего не должен, если у тебя нет в этом потребности.

И ещё: христианами делает нас не просто вера во что-то, а вера в чудо. Только важно понять, что это такое. Лучше всего, вероятно, здесь нам может помочь евангельский рассказ о кровоточивой жене в Мк. 5:25—29. Эта женщина «страдала кровотечением двенадцать лет, много потерпела от многих врачей, истощила всё, что было у ней, и не получила никакой пользы, но пришла ещё в худшее состояние».

И вот в тот момент, когда она, упорно пытаясь вылечиться, исчерпала все человеческие возможности, но не раньше, её встретил Господь, вошёл в её жизнь и исцелил её. Христос приходит, чтобы исцелить кого-то из нас в тех случаях, когда это не в силах сделать ни один врач или когда врача просто нет. Когда все, что зависит от нас, уже сделано. Но там, где может помочь медицина, ждать чуда — значит искушать Господа Бога твоего. И, наверное, именно потому так редко совершаются чудеса в наши дни, что нам хочется чуда в тех случаях, когда есть другой выход, хочется чуда только по той причине, что так будет проще. Мы ждём чуда и просим о чуде, не исчерпав все свои возможности, просим о чуде, а надо бы просить сил, мудрости, терпения и упорства. Просим и не получаем, но это не означает того, что чудес не бывает, это означает как раз обратное — что Бог творит чудеса. Но лишь в тех случаях, когда мы стоим на краю бездны.

Мы должны предъявить Богу нашу абсолютную честность, но никак не перекладывать на Него нашу ответственность за то, что происходит вокруг. И вот тогда в нашей жизни начнут совершаться чудеса, как они вот уже две тысячи лет творятся вокруг святых и праведников. Это как раз то, о чем говорит апостол Иаков, восклицая, что «вера без дел мертва» (2:26). Для того чтобы понять, что такое чудо, нам необходимо прежде всего раз и навсегда отказаться от советского понимания чуда, которое блестяще описано в детской книжке о старике Хоттабыче. Бог — не старик Хоттабыч. Он ждёт от тебя «веры из дел твоих» (см. Иак. 2:18), а не угощает нас бесплатным мороженым, хотя, как правило, нам хочется именно последнего. Однако, если Бог видит веру из дел, то не оставляет нас сиротами (Ин. 14:18) и приходит к нам, и спасает, и подхватывает нас на самом краю бездны. Если мы в это верим, то именно эта вера побеждает все наши страхи и делает нас христианами. Если мы верим в это, то вдруг оказывается, что у нас нет врагов, ибо мы их не ищем и не боимся, а просто трудимся и просто молимся — не ввиду того, что это положено, предписано и является обязанностью всякого православного христианина, а просто потому, что без этого жить не можем.Священник Георгий Чистяков

Первая опасность заключается в том, что, делаясь христианами, мы часто становимся равнодушны к окружающему нас миру, к солнцу, к небу, к пению птиц и журчанию ручьев и объясняем это равнодушие тем, что Иоанн Богослов учит нас «не любить мира, ни того, что в мире» (1 Ин. 2:15). Однако, держа в памяти это место из Нового Завета, нельзя ни в коем случае забывать о том, что слово «мир» в Писании значит не то, что у греческих философов, это не «мир вокруг нас», не «космос» в античном смысле, это — «общество», то есть совокупность тех отношений между людьми, которые сложились без Бога, вне Бога и даже вопреки Его воле. Христос устами своего апостола призывает нас не любить эти отношения, но как можно не любить созданный Богом мир, где «небеса проповедуют славу Божию, а о делах рук Его возвещает твердь» (Пс. 18:2). Это — грех против Бога, и об этом нельзя забывать, это грех, отнимающий у нас радость бытия и отлучающий нас от Бога.

Вторая из этих опасностей связана с тем, что часто, приходя к Богу, мы рвём свои отношения с друзьями, начинаем отгораживаться от людей, боясь повредить своей духовной жизни, съев в пост что-то скоромное или послушав в концерте или по радио Шопена или Шуберта. Нам начинает казаться, что раз мы открыли Бога, то нам не нужны люди и проч. Всякое царство объединяет людей и особенно Царство Небесное, христианство — это когда мы вместе, как апостолы, которые «все были вместе и имели всё общее... и каждый день единодушно пребывали в храме» (Деян. 2:44—46). Надо обязательно помнить об этом и не превращать православие в религию индивидуального спасения.

Наконец, третья опасность для христианина заключается в том, что, начав молиться, мы непременно хотим прочитывать всё, что положено в Молитвослове, и в результате уже не молимся, а просто вычитываем правило с такой-то по такую-то страницу, зачастую спешим, не успеваем, расстраиваемся от этого и т. д. Забываем, что молитва — не заклинание, где важно именно произнести то или иное слово, какую-то определённую формулу и т. д., а живое, от сердца идущее обращение, наш прорыв к Богу. Не помним, что она — телефонная трубка. Поэтому, молясь, особенно важно не просто что-то Ему говорить, но учиться Его слышать, чтобы молитва наша не была разговором по телефону с отрезанным проводом.

В последнем случае наше христианство будет уже не жизнью в Царстве, а так, какой-то мечтой, без сомнения, вредной, ибо такая мечта отвлекает нас от жизни, от людей, среди которых мы живём, и неминуемо обрекает на одиночество. И это, конечно, уже не христианство и не православие.

Сегодня нам очень важно понять, что вера в Бога — это чувство. Если мы верим, это значит, что мы Его чувствуем, как чувствуем холод, голод и жажду, запах, вкус и т. д. Вообще, вероятно, можно сказать, что чувство Бога и Его присутствия среди нас — это и есть то самое шестое чувство, о котором иногда вспоминают поэты. Если же мы об этом забудем, то мы обречены: сами не заметим, как тоже станем под верой понимать какое-то особое знание, дисциплину или образ жизни, но, во всяком случае, не распахнутость сердца навстречу Богу.

Из книги «Размышления с Евангелием в руках»Священник Георгий Чистяков

— Послезавтра у Серёжи День Ангела, мне бабушка сказала. Надо как-то его поздравить, — говорила на ухо обоим мальчикам Маша.

— Так у нас же нет денег?! — возразил Миша. — Что мы ему подарим?

— Я придумала уже, — со знанием дела шептала Маша. — Мы соберём все вкусности, которые нам будут давать: конфеты или печенья, или пирожные, а потом принесём их Серёже. Вот и будет ему настоящий подарок!

Максимка не особо обрадовался такой идее, потому что сегодня, он это точно знал, мама купит «Мишку на севере» — его любимые конфеты. И выходит, что он должен будет их отдать.

«Может, не говорить про конфеты?» — подумал Максимка и почему-то покраснел.

— У меня дома целых два апельсина! — почти вскрикнул Миша, за что тут же был одёрнут Машей.

— Не кричи, а то весь секрет рассекретится! — прошептала Маша. — У меня тоже апельсин есть и конфета одна большая-пребольшая, «Гулливер» называется.

Договорились встретиться послезавтра и сложить все подарки в один красивый пакет, который обещала раздобыть Маша.

Больше всех подарков притащил Миша: кроме двух обещанных им накануне апельсинов в его мешочке лежала маленькая гоночная машинка, рыболовный крючок с грузиком и брильянтовый осколок стекла, через который получались очень интересные солнечные зайчики. Миша был радостен и одет по-праздничному.

Максимка принёс три конфеты «Мишка на севере» и какую-то гайку, которая, как он говорил, если правильно в неё посмотреть, покажет космический корабль пришельцев, если только он будет в это время на небе. Правда, рассказывал о пришельцах Максимка как-то невесело, так что Миша сразу засомневался, что гайка его взаправдашняя.

Маша была похожа на сказочную фею: волосы распущены, по бокам яркие красные и блестящие заколки, такие же красные и блестящие туфельки и самое новое, зелёное в белый горошек, платьице. В одной руке у неё был большой блестящий пакет, в котором лежали обещанный апельсин и конфета. В другой — кусок пирога, который бабушка испекла сегодня утром.

— Ну что, складывайте все подарки в пакет и пошли к Серёже! — скомандовала Маша. — Он в соседнем дворе, на качелях — я в окно видела.

Торжественно, почти величаво, Маша приняла мальчишеские приношения, и все трое отправились поздравлять друга.

— Се-рё-га! — закричал ещё издали Миша. — Иди скорее к нам! У нас есть для тебя подарки.

— С Днем Ангела тебя! — произнесла Маша, поцеловав подошедшего Серёжу в щеку, как делала её бабушка. — Вот, это от нас троих подарки к твоему празднику.

Серёжа взял пакет, заулыбался, а когда заглянул внутрь, так и вовсе рассмеялся.

— Не ожидал, — сказал он. — Спасибо! Это всё мне?

— Конечно тебе! — поспешила ответить Маша и протянула ему всё ещё остававшийся в её руке кусок пирога.

Серёжа тут же уселся на траву и съел его, вытаскивая при этом один подарок за другим. После он умял «Гулливер», три «Мишки на севере», а потом принялся чистить апельсины и тоже съел их долька за долькой. Когда он начал рассматривать машинку и брильянтовое стёклышко, у Миши почему-то испортилось настроение. Он даже словно рассердился и отошёл в сторону.

Максимка всё ждал, когда Серёжа достанет его гайку, но она, видно, не попалась ему под руку или вовсе потерялась. А сам ни с того ни с сего заговорить о пришельцах он не решался.

Только Маша по-прежнему была весела и, заметив обиженного Мишу, удивилась.

— Мишка, ты чего? — спросила она, подбежав к нему.

— А ничего! — буркнул Миша. — Слопал всё сам и даже не подумал поделиться. Какой он друг после этого?

— Так мы же ему подарок делали, а не себе...

— Всё так, только настроение у меня пропало. Я же ему отдал свою любимую гонку и даже брильянт! А он...

Максимка стоял по-прежнему возле Серёжи и рассказывал ему о пришельцах и галактиках, которые можно рассмотреть в обычную, на первый взгляд гайку, если только уметь. Но Серёже было уже шесть лет, и он не верил в пришельцев, а потому отдал гайку Максимке.

Когда подошли Маша и Миша, мальчишки сидели на траве молча. Рядом с ними присел и грустный Миша. Праздник, несмотря на подарки, не получился.

Светлана Коппел-Ковтун

— Я люблю, люблю тебя, дорогое солнце! — кричал он в предельном напряжении, чувствуя, что твердыня уступает его напору.

— С-О-Л-Н-Ц-Е !

Взрывом необычайной радости оглушил маленький одуванчик всю округу. Ещё бы, ведь он расцвёл! Он преодолел непреодолимое препятствие и пробился к солнцу! Он сам стал маленьким солнышком на радость всему миру!

Но что это? Откуда-то доносятся крики недовольства? Одуванчик огляделся и заметил неодобрительно кивающие головки цветов, растущих близ дороги.

— Какое безобразие! Какая невоспитанность! — долетело до его светящейся солнцем головы.

— Какая чудовищная несдержанность! — послышалось где-то совсем рядом.

Одуванчик смутился. Неужели здесь никто не рад ему? Может быть, найдётся хоть кто-нибудь, кто сумеет понять и разделить его радость? Он пробежал глазами по безучастным лицам. Никого...

Полевые цветы росли без затруднений и преодолений. Они привыкли, что солнце щедро одаривает их теплом и светом, а потому были равнодушны к нему. Им была непонятна шумная и безудержная радость одуванчика.

— Сол-нце! Здрав-ствуй! — прокричал одуванчик, светясь счастьем.

— Здравствуй, одуванчик! — ответило ему солнце.

Другие цветы не услышали это радостное приветствие, потому что были всецело поглощены своим недовольством и галдели о чём-то своём. И только маленький одуванчик, пробившийся сквозь толщу асфальта, по-настоящему радовался и благодарил солнце. Его весёлый голосок снова и снова возносил хвалу нежным лучам, ласкавшим крохотную жёлтую головку.

— И чему так радуется этот дурачок? — удивлялся колокольчик, росший на обочине. — Его стебель и листья — кривые и мелкие, у него лишь один маленький цветок. Вот проедет какая-нибудь телега и раздавит его нервозные стебли.

И цветы вокруг стали повторять чуть ли не хором:

— Раздавит! Раздавит! Раздавит!

Но одуванчик улыбался солнцу, и солнце улыбалось одуванчику.

Одуванчику не было дела ни до злобы цветов, ни до телеги, которая, конечно, может проехаться по его нежным стеблям. Тому, кто сумел пробиться сквозь толщу асфальта, нет дела до таких мелочей, если он видит солнце, и солнце видит его.

Рис. Тамары Твердохлеб

Светлана Коппел-Ковтун

Первое: всё стящее в искусстве и в мысли непременно должно увенчаться прочным, широким и неоспоримым успехом.

Второе: всё стящее непременно встречается обществом враждебно.

Легко представить, что эту антиномию можно разрешить, введя, как говорится, фактор времени. Сначала действует второе правило, потом — первое. Сначала Рембрандта и Моцарта хоронят в общей могиле для нищих, Мандельштама — во рву каторжников, Хлебников и Музиль умирают с голода, множество других создателей «нашего культурного наследства» кое-как доживают век с репутацией психически больных, асоциальных монстров с непомерными амбициями. Потом, сразу же после их смерти или с некоторым запозданием, всё «встаёт на свои места», «недоразумения» кончаются — и, скажем, провансальский городок Арль живёт туризмом: люди тратят деньги, чтобы убедиться, что улицы, кафе, дворы и виноградники, которые писал клинически безумный Ван Гог, существуют на самом деле (я могу лично подтвердить: существуют, и очень похожи). А безнадёжный банкрот Рембрандт мог бы теперь содержать не городок, а небольшую страну. И каждый из них — несчётное множество своих исследователей, бесчисленные симпозиумы и всемирные конференции. Хэппи-энд такого рода изобразил Клодель в стихах о Верлене:

Советовали ему и то, и это —  если с голоду помирает, так сам виноват. Нас его шарлатанские причитанья,  слава Богу, не убедят. А деньги, так их едва хватает  для господ профессоров, Которые в дальнейшем о нем прочитают курсы  и удостоятся различных орденов. ... Итак, прославим единодушно Верлена,  тем более, он умер, говорят, А этого единственно ему не хватало.  Но главное, чему я рад, Мы все понимаем его стихи,  все, особенно если барышни поют под рояль...

Изобретательность Клоделя в изложении этой тривиальной темы состоит в том, что рассказ о чудесной метаморфозе заумного шарлатана в национального классика поручен рассказчику, для которого, собственно говоря, ничего не произошло. Этот рассказчик — Месье Публика. И повествовательный ход Клоделя даёт понять, что «недоразумения» вовсе не кончаются со сменой общественной оценки на противоположную. Отмахивается ли современник от зауми Мандельштама — или «понимает» его, особенно под рояль, а ещё лучше в интерпретации Аллы Пугачевой, — дела, то есть, «нас» не меняет (я имею в виду «нас» из того же клоделевского монолога о Верлене:

Лучше напиться, как свинья, чем быть похожим на нас).

Потому что самая малая доля понимания «классиков» должна была бы предостеречь от подобного обращения со следующим верленом. Чего, как известно, не случается. Чаще бывшего изгоя употребляют в качестве дубинки для новых: «Вот, поучитесь у Мандельштама. У него все понятно и красиво». Я хотела бы обратить внимание, что вражда Автора и Общества — очень давнего происхождения, вовсе не эпохи «проклятых поэтов», романтизма и вообще «вызывающего» и «трудного» искусства. Может быть, у Сафо на родном острове всё ещё было в порядке. Но уже Гораций писал: «Procul este profani!» И дело вовсе не в сложности и элитаризме. Критики Данте упрекали его скорее в популизме, чем в элитаризме — зачем он писал на народном языке? Любой невежда прочтёт!

Чего же не любит пресловутая толпа, «подруга заблуждений»? Ронсар (о котором дальше пойдёт речь) полагает:

— Святого таинства. Толпе оно темно — И ненавистно ей, когда обнажено.

Замечу, что я лично не разделяю такой фундаментальной мизантропии — ни в приведённых строках Ронсара, ни в пушкинских, где толпа

...плюёт на алтарь, где твой огонь горит...

Но сама повторяемость мотива толпы («многих», как называл это Гераклит) как кощунства что-то значит! Можно только дополнить его другим наблюдением: что без какого-то огня, какого-то алтаря толпа тоже не может жить. Но явно предпочитает, чтобы этот огонь горел на дорогой могиле, а мы продолжали бы себе существовать во времена, когда новое явление чего-то подобного «уже невозможно».

Есть ещё одна возможность совместить два противоположных и равно неоспоримых для меня суждения, о непременном успехе и непременном неуспехе стоящего автора. Не размещая их во времени (сначала непременно побивают, затем непременно поклоняются), а усмотрев в том, что носит общее имя искусства, существенно разные феномены. Здесь я снова обращусь к французскому поэту, которого мне довелось переводить, но к поэту более ранних времён, благодушному и рассудительному Ронсару.

Два разных ремесла, похожие на вид, Взрастают на горах прекрасных Пиерид.

Одно из этих ремёсел — вдохновенное, пифическое творчество:

Бог горячил их дух. Он гнал, не отпуская, Калёным острием их сердце подстрекая.

Другое — ремесленное рифмачество:

Стихослагатели — так назовём мы их. На место божества они возводят стих.

Относительно обсуждаемой нами темы, успеха, и те, и другие, как ни странно, в равном положении. Обоих ждёт провал. Впрочем, по разным причинам. Божественные певцы

Толпе бессмысленной внушают смех и страх.

Рифмачи же, напротив, глупее толпы, они не умеют ее увлечь (кое-в чем разбирается и «чернь жестокая, подруга заблуждений»!): рифмач, вечный ученик

Чернила изведёт и краски истощит, А намалюет то, что нас не обольстит.

Однако я не назвала бы Ронсара благодушным и рассудительным, если бы он остановился на этой тривиальной дилемме гениев и рифмачей. Дело в том, что гениев — по Ронсару — мало! очень мало, меньше, чем мы можем себе представить, читатель!

Немного их, Гревен, досель явилось миру: Четыре или пять.

Меньше, чем ветхозаветных пророков! Все же остальные — а к ним Ронсар причисляет и себя — относятся к третьему роду:

Меж этих двух искусств мы третье углядим, Что ближе к лучшему — и сочтено благим. Его внушает Бог для славы человека В глазах у простецов и суетного века.

Так вот, к этому среднему, третьему искусству, быть может, и относится моё убеждение в том, что любое хорошее произведение должно иметь успех. Успех и слава входят в самое задание, в самый замысел такого рода творчества. Для того и внушён этот дар. Это совсем не низкий успех, это выполнение задачи, общественного служения поэта, это знак того, что порученное ему сообщение доведено до адресата.

Этот «третий поэт», как его описывает Ронсар, — весьма привлекательное существо, с известными — «поэтическими» — недостатками:

Испив пермесских струй, как бы во искупленье Я одурманен сном, мечтательством и ленью... Неловок, говорлив, печален, неумерен, Беспечен; ни в скорбях, ни в счастье не уверен, —

но отнюдь не монстр, наоборот:

Мне сердце мягкое даровано судьбою.

Не то же ли говорили о своем сердце Сафо, Пушкин, Ахматова? Да и Ронсар предполагает, что нрав его — представительный, профессиональный нрав:

Таков мой нрав, Гревен. Быть может, таково И всякого из нас, поэтов, естество.

Слава любит в их лице лучший образец обычного, в сущности, человека. Не монстра, не выжженную сивиллу: это просто «добрый малый, Как ты да я, да целый свет». Чуть ребячливее других — и значительно чувствительнее других к гармонии, вот и все. Если бы пресловутая «толпа» не любила такого искусства, изящного и человечного, со своим волшебством, своим секретом (о рифмаче у Ронсара говорится:

Так вечный ученик, не выведав секрета Волшебного стиха и верного портрета...)

это было бы слишком печальным свидетельством о роде человеческом.

Что же касается искусства «первого рода», я, пожалуй, разделяю пессимизм Ронсара: оно обречено на гонение общества — пока его не переложат для пения под рояль, шёпота под гитару или рёва под электронику. В сущности, в широком восприятии Пушкина его сухое, чистое письмо мысленно переложено на музыку Чайковского. Без аккомпанемента художник первого рода разделяет судьбу другого меньшинства, как заметила Цветаева:

В сем христианнейшем из миров Поэты жиды.

Но ведь таких, как уверенно говорил Ронсар, совсем немного: «четыре или пять»! Откуда же все эти — бесчисленные и хронические — «недоразумения»? Мне кажется, из-за исчезновения самой идеи «третьего искусства». Из-за того, что от старой ронсаровой триады уцелело только две возможности, причём вторая из них слишком непривлекательна («вечные ученики», «рифмачи»). Пускаясь на дебют, почти все сочинители имеют в виду то высшее безумие, которое разлучает с обществом.

Быть может, заметят мне, масскультура и заполняет эту третью нишу? И постмодернистский поворот от «обречённого на неуспех» искусства к «успешному», который провозгласил У. Эко, и есть возрождение старинного здравомыслия Ронсара? Но к «третьему роду» Ронсар относил греческую трагедию, например...

Чтобы вернуться на нашу историческую почву из этих слишком общих рассуждений, замечу: в запрещённом искусстве 70-х годов с особенной силой жило влечение к «священному экстазу», к искусству для посвящённых, к «метареализму», как назвал это тогда М. Эпштейн. Естественно: ведь официальная советская культура с самого своего рождения именно это, «жреческое» искусство ненавидело больше, чем любой политический эпатаж. «Высокие» семидесятые сорвались в постмодернизм, концептуализм и т. п. В полное отчаяние по поводу любого «высокого» — отчаяние и презрение куда более радикальное, чем у «среднего человека», у «толпы». Сатирический абсурд занял педагогическую кафедру: «простого человека» уже второй десяток лет отучивают от иллюзий — сначала насчёт своего строя, потом насчёт себя самого, своего культурного наследства, искусства вообще... Это художество деструкции и зубоскальства — которое, кажется, вообще нельзя разместить в ронсаровской триаде — имеет сейчас явный, широкий и публичный успех, в отличие от, условно говоря, «метареализма», который остался, пожалуй, в узком, и ещё сузившемся с тех времён кругу «своих». Первое имя, которое в связи с этим мне приходит в голову, не литературное: Михаил Шварцман. Печальные по своему непониманию и мелкой язвительности заметки Ильи Кабакова о Шварцмане опубликованы в НЛО № 26. Это заметки победителя, всемирно успешного художника — о нелепом претенциозном чудаке. Они очень похожи на речь героя клоделевского стихотворения о Верлене. Не нужно особой прозорливости, чтобы предсказать, что успех «обиженного маленького человека», основного героя соцарта и других видов сатиры, ставящей себя на место «новой метафизики» и даже «новой мистики», долго не продержится.

для славы человека В глазах у простецов

нужно что-то другое. Простец, как правило, не садомазохист. Никакой теоретик не заставит простого человека полюбить скуку.

Что же до успеха безуспешного пифического искусства, то все-таки дело не так просто. И у него бывает читатель. Быть может, числом этот читатель соизмерим со своими авторами, может, таких тоже «четыре или пять». Что же касается выбора такого читателя, то он происходит, по моему впечатлению, не на основании пресловутого «гамбургского счета» и профессиональной посвящённости (хотя не без этого), но как-то иначе. Может быть, на основании особого рода незапуганности общим мнением (каким бы либеральным это общее мнение ни было). Такой читатель бывает и при жизни — и у осмеянного Верлена он был:

Ему платили кой-какой гонорар, и студенты перед ним благоговели.

Посмертная слава, пение барышень под рояль, введение в реестр классики — в недавние времена все это просто подхватило и тиражировало то, раннее признание — признание со стороны чуткого (по большей части маргинального) читателя. Его мнение почему-то впоследствии оказывалось авторитетным.Я совсем не уверена, что это универсальная закономерность, что так и будет впредь. Что чуткий читатель, как прежде, представляет собой гостя из будущего в современности, авангард культуры. Может быть, теперь это ее арьергард. Или же он теперь — островная «субкультура», как скажут социологи.

Жизнь художника без ощутимого отзыва, без ожидающего внимания очень тяжела. Она подрывает уверенность в том, что ты делаешь не свое, а общее дело. Без этой простой уверенности голос становится или угрюмо глухим, или срывается на визг. В этом и состоит человеческое лицо успеха и признания, в участии — или хотя бы в доверии. Если сравнивать этот опыт с другим, общечеловеческим — с неразделенной любовью, — я бы сказала, что этот тяжелее. Это неразделённая дружба. Известны апокрифические слова Бетховена: «Если бы люди как следует послушали мою музыку, они стали бы счастливы!» Вот «если бы» и говорит о том, что такое неразделённая дружба. Со стоической отрешённостью относиться к этому, конечно, можно — но скорее всего получится просто хорошая мина при плохой игре.

Однако есть и хорошая игра — утешение самой вещью, ее слухом, тем, как она себя и тебя слышит. Это не иллюзия. Если иллюзия — то для тех, для кого всё иллюзия. Это зелье слаще успеха:

Как он, без отзыва утешно я пою И тайные стихи обдумывать люблю.

В частности, обдумывать и эту рифму — глагольную и, хотя допустимую тогдашними правилами рифмовки, но все же остро неточную — плохую рифму в финальной позиции!

Да, я думаю, что дело не в «гамбургском счёте», а, как уже почти двести лет назад, как всегда — в «тебе самом»:

Ты сам свой высший суд.

Однако, если вместе с этой мыслью («я пишу то, что одобрено мной, что прошло мой суд, получило моё одобрение») мы не думаем — одновременно — и о противоположной («я пишу то, что втайне, в глубине одобрено всеми», — как у Ахматовой: Я голос ваш...), мы занимаемся явно чем-то другим, не искусством.

sedakova.narod.ru

И вокруг тенями снуют хранители следов Твоих, Господи: снимают отпечатки, закрепляют и прячут, сдувают пыль и поклоняются им, спорят, чей след правильный... Это они возвели величественные дворцы над следами Твоими, чтобы жить в них, это они не пускают внутрь нищих странников, чтобы не пачкали и, не дай Бог, не затоптали их труды. Так дворцы стали музеями - богатые туристы по выходным дням благочинно заходят в них, чтобы поглазеть на слепки слепков следов Твоих, Господи.

Бедный путник, не отчаивайся, когда не пускают тебя во дворцы и музеи - Бог не живет в рукотворенных стенах, - и перестань смотреть себе под ноги: ищи следы Господа в сердце своем - это луч звезды путеводной, которая светит всем, ищущим Его. А для хранителей следов Господа эта звезда бесследна...Ангел, войдя к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами. (Лк., I, 28)

Выбор человека кроется много глубже всех его игр в аскезу, смирение, послушание, отсечение гордыни...

Ныне мы празднуем Благовещение Пресвятой Богородицы. И представим на миг невозможное - что, играя во смирение, считая себя недостойной посещения ангелов, Она сказала бы "Нет!" Гавриилу. Так и в молитве: если приходит ангел на наши молитвенные слова, а мы отворачиваемся от него, потому что считаем себя недостойными или боимся обмана, то Бог несомненно простит нас, но и Христос не будет рожден в нашем сердце. И совесть тогда будет стерильно чиста, и сердце в своем ненасытном покаянии и плаче - бесплодно...Еще подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем идет и продает все, что имеет, и покупает поле то. (Мф., XIII, 46)

Православие и есть то поле, скрывающее сокровище Царства Небесного, и не важно, вспахано это поле или ровно заасфальтировано - оно покупается ради сокровища, а не для того, чтобы сеять или гулять...

Второе изречение принадлежит величайшему православному безмолвнику преподобному Исааку Сирину: “Молчание есть тайна будущего века; а слова суть орудия этого мира” . Само собой ясно, что для преп. Исаака будущий век несопоставимо ценнее этого мира, и что поэтому молчание несопоставимо ценнее слов. Святитель Григорий Палама, безмолвник, богослов и учитель безмолвия, говорит о несовместимости исихии и философии: “...знание, добываемое внешней ученостью, не только не подобно, но и противоположно истинному и духовному... даже если кто из отцов говорит то же, что внешние философы, совпадение только в словах, в смысле же разница велика: у одних, по Павлу ум Христов (1 Кор. 2,16), а другие вещают от человеческого рассудка, если не хуже...” .

Митрополит Антоний (Храповицкий), 26 апреля 1921 года

                                                             Прилог

Иоанн Лествичник, Филофей Синаит и другие прилогом называют всякий простой помысл или воображение какого-либо предмета, внезапно вносимое в сердце и предстоящее уму. Святой Григорий Синаит говорит, что прилог есть происходящее от врага внушение: делай то или другое, как это было сделано Самому Христу Богу нашему: «Рцы, да камение сие хлебы будут» (Мф. 4:3); или проще сказать — это какая-либо мысль, пришедшая человеку на ум. И, как таковой, прилог называют безгрешным, незаслуживающим ни похвалы, ни осуждения, потому что он не зависит от нас, ибо невозможно, чтобы не было приражения к нам вражеских козней, после того, как диавол с бесами получил доступ к человеку, за прослушание удаленному из рая и от Бога: в этом состоянии удаления он (диавол) может уже колебать мысли и ум всякого, — говорит Симеон Новый Богослов. Разве одни совершенные и восшедшие на высокую степень духовной жизни могут пребыть непоколебимыми, и то на время, — добавляет святой Исаак.

Сочетанием святые Отцы называют собеседование с пришедшим помыслом, т. е. как бы тайное от нас слово к явившемуся помыслу, по страсти или бесстрастно; иначе, принятие приносимой от врага мысли, удержание ее, согласие с ней, и произвольное допущение пребывать ей в нас. Это святые отцы почитают уже не всегда безгрешным, но оно может быть и похвально, если богоугодно разрешится. Богоугодно же разрешается так: если кто немедленно не отразит лукавого помысла, но несколько с ним собеседует — удержит его в себе на некоторое время, и враг уже будет налагать на него страстное помышление, то пусть всячески старается противопоставить ему помыслы противные — благие, или — преложить его на благое. А каким средством, мы о том скажем впоследствии.

Сложением святые отцы называют уже благосклонный от души прием помысла, в нее пришедшего, или предмета, ей представившегося. Это бывает, например, когда кто-либо порожденную врагом мысль или представленный от него предмет примет, вступит с ним в общение через мысленное разглагольствование и потом склонится или расположится в уме своем поступить так, как внушает вражий помысл. О вменяемости сего святые отцы рассуждают применительно к той степени и мере духовного возраста, в которых находится подвизающийся. А именно: если кто достиг некоторого преуспеяния и удостоился получить от Бога помощь и силу отревать лукавые помыслы, но не отженет их по лености и небрежению, — такому сие не безгрешно. Если же кто, новоначальный, и к отреянию прилогов и наведении еще бессильный, склонится несколько на сторону лукавого помысла, но вскоре, раскаиваясь и зазревая себя, исповедает сие Господу и призовет Его на помощь, по слову Божию: «Исповедайтеся Господеви и призывайте Имя Его» (Пс. 104:1), то Бог прощает ему, по милосердию Своему, ради немощи его. Вот что сказали отцы о сложении мысленном, об уступке, о склонении на сторону помысла: иногда кто-либо из подвизающихся хотя бывает побежден в мысли, но корень ума его — в глубине сердца его — твердо стоит в том, чтобы самым делом не согрешить и беззакония не совершить. Это есть первый вид сложения. А второй вид сложения, по словам святого Григория Синаита, состоит в следующем: «Когда кто волей своей принимает от врага наносимые мысли и, согласуясь и сдружаясь с ними, побеждается ими так, что уже не только не противоборствует страсти, но и решается все сделать по внушению ее, и если не исполняет своих решений на самом деле, то не почему-либо другому, как только по неполучению на то времени или места, или по иной причине, непозволяющей совершить преднамеренное. Такое состояние души весьма виновно и подлежит запрещению», т. е. церковной епитимии.

Пленение есть невольное увлечение нашего сердца к нашедшему помыслу, или постоянное водворение его в себе — совокупление с ним, отчего повреждается наше доброе устроение. В первом случае, когда умом твоим овладевают помыслы, и он насильно — против твоего желания — уносится лукавыми мыслями, — ты вскоре, с Божией помощью, можешь удерживать его и возвращать к себе и к делу своему. Второй случай бывает тогда, когда ум, как бы бурею и волнами подъемлемый и отторженный от благого своего устроения к злым мыслям, уже не может придти в тихое и мирное состояние. Это обыкновенно происходит от рассеянности и от излишних неполезных бесед. Вменяемость в этих случаях различна, смотря по тому, когда и как помысл внедряется в душу и действует: во время ли молитвы — келейной или соборной, или не во время молитвословия, — средний ли то — безразличный — негреховный помысл или прямо — злой... Если ум находится в плену лукавых помыслов во время молитвы, — это очень виновно и осудительно, потому что во время молитвы ум должен быть весь обращен к Богу и внимать молитве, отвращаясь всячески и всяких сторонних мыслей. Если же не во время молитвы и в необходимых для жизни потребностях входят в душу и в ней остаются мысли, то такое состояние безгрешно, ибо и святые необходимое для жизни телесной исполняли благословно и безвинно. Во всяком этого рода помысле, говорят отцы, ум наш, если соблюдает себя в благочестивом устроении, бывает с Богом — неразлучен; от лукавых же мыслей отвращаемся.

Страстью называют такую склонность и такое действие, которые долгое время гнездясь в душе, посредством привычки, обращаются как бы в естество ее. Человек приходит в это состояние произвольно и самоохотно; и тогда помысл, утвердясь от частого с ним обращения и сопребывания, и согретый и воспитанный в сердце, превратясь в привычку, непрестанно возмущает и волнует его страстными внушениями, от врага влагаемыми. Это бывает тогда, когда враг очень часто представляет человеку какую-либо вещь, или лицо, питающее страсть, и воспламеняет его к исключительному люблению их, так что — волею или неволею — человек мысленно порабощается ими. Причиной сего бывает, как сказано, по небрежению и произволению, долговременное занятие предметом. Страсть во всех ее видах непреложно подлежит или покаянию, соразмерному с виной или будущей муке. Итак, подобает каяться и молиться об избавлении от всякой страсти, ибо всякая страсть подлежит муке не за то, что подвергались брани от нее, но за нераскаянность. Если бы было это (т. е. мука) только за брань врага, то некоторые, не достигнув еще совершенного бесстрастия, не могли бы получить избавления, как говорит Петр Дамаскин. Обуреваемому же какой-либо страстью подобает всеми силами противиться ей, — сказали отцы. Возьмем, например, страсть блудную: кто борим этой страстью к какому-либо лицу, тот пусть всячески удаляется от него, удаляется и от собеседования и от сопребывания с ним, и от прикосновения к его одежде и от запаха ее. Кто не соблюдает себя от всего этого, тот образует страсть, и любодействует мысленно в сердце своем, — сказали отцы: он сам в себе возжигает пламя страстей и, как зверей, вводит в душу свою лукавые помыслы.

Преподобный Нил Сорский

Следи за своим сердцем всю жизнь и присматривайся, и прислушивайся к нему, что препятствует к соединению его с всеблаженным Богом? Это да будет наука наук, и ты при помощи Божией легко можешь замечать, что тебя отдаляет от Бога и что приближает к Нему, соединяет с Ним. Об этом сказывает само сердце, то соединяющееся с Богом, то отторгаемое от Него. Больше всего лукавый стоит между нашим сердцем и Богом — он-то отдаляет от нас Бога разными страстями или похотию плоти, или похотию очес и гордостию житейской.

Испытывай себя чаще: куда зрят очи твоего сердца — к Богу ли и к жизни будущего века, к примерным, блаженным и светоносным силам небесным и святым, водворенным на небесах, или — к миру, к земным благам: пище, питью, одежде, жилищу, к людям грешным и суетным их занятиям? О, если бы очи наши были устремлены выну к Богу! А то мы только в нужде и беде обращаем очи свои ко Господу, во время же благоденствия очи наши обращены к миру и суетным его делам. А что принесет мне, скажешь, это взирание ко Господу? Глубокий мир и спокойствие твоему сердцу, свет уму твоему, святое рвение воле твоей и избавление от сетей вражиих. Очи мои выну ко Господу, говорит Давид и приводит причину того: яко Той, говорит, исторгнет от сети нозе мои (Пс. 24:15). Господь речет мир на обращающия сердца к нему (Пс. 84:9).

Грех закрывает сердечные очи: вор думает, что Бог не видит; блудник, предаваясь сквернодействию, думает, что Бог его не видит; сребролюбивый, объедало, пьяница думают, что они утаиваются со своими пристрастиями. Но Бог видит и судит. Наг есмь и скрыхся (Быт. 3:10). Так говорит своими делами всякий грешник, скрывающийся от вездеприсущего Бога.

Величайшее, постоянное заблуждение нашего сердца, с которым нам нужно бороться непрерывно — во всю жизнь, это — тайный помысел его, будто мы можем быть без Бога и вне Бога где-нибудь, когда-нибудь, хотя бы одно мгновение. Надобно непрерывно утверждать его в Боге, от Которого оно постоянно мысленно отвращается, и великий успех в христианской жизни стяжал тот, кто может искренно воскликнуть с Анною, матерью Самуила: утвердися сердце мое в Господе, вознесеся рог мой в Боге моем, расширишася уста моя на враги моя, возвеселился о спасении Твоем (1 Царств 2:1).

Надо омываться от грязи, а молитва есть омовение от духовной грязи, т. е. от грехов, особенно — слезная.Мы грешим помышлением, словом и делом. Чтобы сделаться чистыми образами Пресвятой Троицы, мы должны стараться о святости своих помышлений, слов и дел. Мысль соответствует в Боге — Отцу, слова — Сыну, дела Духу Святому — всесовершающему. Грехи помышления в христианине — немаловажное дело, потому что все угождение наше Богу заключается, по свидетельству св. Макария Египетского, в помышлениях: ибо помышления суть начало, от них происходят слова и деятельность — слова, потому что они или дают благодать слышащим, или бывают словами гнилыми и служат соблазном для других, растлевают мысли и сердца других; дела тем более, потому что примеры сильнее всего действуют на людей, увлекая к подражанию им.

Совесть в людях есть ничто иное как глас ходящего в сердцах человеческих Бога вездесущего. Как все создавший и един Сый, Господь знает всех, как Себя, — все мысли, желания, намерения, слова и дела людей настоящие, прошедшие и будущие. Как бы я ни забежал вперед своими мыслями, своим воображением, Он там прежде меня, и я всегда, неизбежно в Нем совершаю свой бег, всегда имею Его свидетелем путей моих. Очи Его отверзты на вся пути сынов человеческих (Иер. 32:19). Камо пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего камо бежу (Пс. 138:7)?

О, если бы мы обращали внимание на последствия наших грехов или добрых наших дел! Как мы были бы тогда осторожны, бегая греха, и как были бы ревностны на добро; ибо мы ясно видели бы тогда, что всякий грех, вовремя не исторгнутый, навыком укрепившийся, пускает глубоко свои корни в сердце человека и иногда до смерти смущает, уязвляет и мучит его, пробуждаясь, так сказать, и оживая в нем при всяком удобном случае, напоминающем сделанный некогда грех, и таким образом оскверняя его мысль, чувство и совесть. Нужны тучи слез, чтобы отмыть застарелую грязь греха: так она прилипчива и едка! Напротив, всякое доброе дело, сделанное когда-либо искренно, бескорыстно, или повторением перешедшее в навык, радует наше сердце, составляет отраду нашей жизни при сознании, что мы не совсем напрасно прожили нашу жизнь, исполненную грехов, что мы похожи на людей, а не на зверей, что и мы по образу Божию сотворены, и в нас есть искра божественного света и любви, что хотя некоторые добрые дела будут противовесом худым нашим делам на весах неумытной правды Божией.

Сердце чисто, так и весь человек чист; сердце не чисто — и весь человек не чист: от сердца бо исходят помышления злая, прелюбодеяния, любодеяния, татьбы, лжесвидетельства, хулы... (Мф. 15:19). Но святые все постом, бдением, молитвою, богомыслием, чтением слова Божия, мученичеством, трудами и потами стяжали чистое сердце, и вселился в них Дух Святый, очистил их от всякой скверны и освятил их освящением вечным. Старайся и ты более всего об очищении сердца. Сердце чисто созижди во мне, Боже (Пс. 50:12).

Как я поврежден грехом! что-нибудь худое, злое, нечистое тотчас мыслится и чувствуется в сердце, а доброе, хорошее, чистое, святое часто только мыслится и говорится, а не чувствуется. Увы мне! еще зло ближе к моему сердцу, чем добро. Кроме того, зло только подумал или почувствовал, и тотчас готов его сделать, и сделаешь скоро и удобно, если не имеешь страха Божия, — а добро, еже хотети прилежит мне, а еже содеяти не обретаю (Рим. 7:18) в себе силы, и задуманное доброе дело часто откладывается в долгий, долгий ящик.

 Иоанн Кронштадтский

— Якраз навпаки, мені дуже швидко здалося, що я вже його знайшла. Проте, ні я, ні мій перший чоловік не були готові до шлюбу. Нам просто було добре разом. Ми підходили один одному в тому смислі, що «харчувалися» один одним без шкоди для здоров’я. Але кожен жив тільки заради себе, для себе. Брати відповідальність за іншого ми не були готові, тим більше — ніхто і ніколи про це нам не говорив. Тому, коли наша сім’я розпалася, ми навіть не зрозуміли, що це — трагедія.

— З егоїстичних міркувань сходиться більшість пар, однак багато кому вдається зберегти шлюб. А з появою дітей він міцнішає, бо ми дорослішаємо. Саме діти навчають нас самопожертві.

— Я згодна з цим. Однак і Ви погодьтесь, що більшість пар сьогодні розпадається саме після народження дитини, і причина цього в егоїзмі партнерів. Раніше хоча б страх соціального осудження утримував від розлучень. Нині ж залишається уповати хіба що на совість.

— Та чи можна назвати шлюбом життя двох, якщо вони разом лише тому, що зобов’язані? А як же любов? Свобода?

— Всі ми прагнемо щастя, тільки не знаємо де його шукати. Коли любов проходить, ми вважаємо, що помилилися в партнері. Однак любов — це не тільки даність, це ще й завдання. Ми повинні ТВОРИТИ свою любов, творити один одного. Без цього любов обов’язково мине. Тільки ніхто не буде в тому винен, крім нас самих.

— Як це?

— Не можна вимагати від партнера ні любові, ні бездоганності. Взагалі не вимагати потрібно, а вирощувати. В кожному з нас приховано потенціал довершеного й прекрасного, тільки його треба розгледіти в іншому, не зважаючи на всі його невідповідності. В цьому секрет творчої сили ВІРИ, яка є невід’ємною складовою справжньої любові. Існує дивний образ поля, яке, перш ніж зібрати врожай, потрібно засіяти. І сіяти потрібно саме ту культурну рослину, врожай якої ми хочемо зібрати. Хочеш отримати любов — спочатку посій любов! Хочеш увагу — посій увагу! І сій не для того, щоб отримати, не для себе — сій в інших і для інших! А ми що робимо? Зустрівшись, ми з радістю пожинаємо плоди чужих зусиль. Добре, якщо для нас хтось потрудився на славу, приємно. Та любити більшість з нас всеодно не вміє. Ціле життя дається людині для того, щоб навчитися любити. От і потрібно ВЧИ-ТИ-СЯ! Разом, у сім’ї вчитися, а для початку це потрібно хоча б усвідомити. Пам’ятаю, хтось із старців радив юнакові, що мріяв стати монахом, одружитися, тому що той… не вмів любити.

— Отже, причина багатьох непорозумінь у сімейному житті в тому, що ми не правильно розуміємо його суть? Не правильно розставляємо акценти?

— Саме так. Акцент у нас завжди на «Я», замість «Ти». Ми не хочемо служити. Ми жадаємо, щоб служили нам. Однак, головний секрет любові у самопожертві. Інший нам потрібен для того, щоб навчитися служити, допомагати йому, щоб турбуватися не про свої, а про його потреби. В цьому сенс життя. Ми повинні забути себе заради іншого. Тільки так і можливо досягти щастя. В протилежному випадку людина чим далі, тим більше страждатиме, і змушуватиме страждати всіх довкола.

— Ви вдруге вийшли заміж по-любові?

— І так, і ні. Любов — це мета, ціль. Спочатку існує лише закоханість, яка сама собою в любов розвивається дуже рідко. Є люди, що не розуміють цієї простої істини. Любов — це праця над собою заради… іншого. Ніколи не можна працювати тільки заради себе — це шлях до саморуйнації... Зустрівши свого другого чоловіка, я вже не шукала «товар», чи «продукт». Я шукала людину. А людина — це не об’єкт, це — суб’єкт. Вона цінна не по відношенню до мене, а сама по собі. Внутрішній світ іншої людини — ось що має цікавити нас при зустрічі. І кожен з нас реалізується настільки, наскільки допомагає реалізуватися іншому.

— Ви навчилися цьому на власному гіркому досвіді, і, мабуть, більшість з нас приречена проходити через це?

— Не обов’язково. Потрібно відродити культуру виховання. Ми повинні вчити наших дітей основам християнської етики, без яких не можливо виростити Людину. А щодо досвіду, то хіба мало людей, які не вчаться на своєму досвіді, не вміють вчитися? Далеко не кожен, пройшовши «крим і рим» усвідомлює, що жив не правильно. Часто трапляється протилежне. Люди вкорінюються в егоїзмі, чванстві, озлобленості, розпусті, бо не мають внутрішньої сили змінитися, навіть розуміючи ганебність свого життя.

— В чому тут секрет?

— Немає ніяких тут секретів. Особисто я змінилася не завдяки гіркому досвіду, а завдяки Богові! І другий мій шлюб — це Його Любові світлий дар. Знаєте, якщо двоє усвідомлюючи все вищесказане, разом ідуть до Бога, їм ніщо не загрожує. Чим ближче ми підходимо до Бога, тим ближчими стаємо до людей і… один одному. Божа любов оберігає наші немічні серця, якщо вони віддані Богові.

— Зараз так багато говорять про Бога…

— Я розумію, що ви хочете сказати. Цей пафос сектантів! Особисто мені дуже шкода тих людей, котрі вчепилися за крихти любові, навіть псевдолюбові, запропоновані сектантами. Коли я вперше увійшла до православного храму, звісно без платка і у брюках, мені добряче перепало від якоїсь бабці. Та вже тоді я розуміла, що прийшла не до неї, хоч і гірко було замість очікуваної уваги до свого душевного болю зустріти байдужість, навіть точніше — агресію. Водночас я усвідомлювала, що не гідна іншого прийому в Домі Божому, і спрага за Богом подолала образу. Тепер я намагаюся жити і для таких «бабць». Вони ходять до церкви, але в їхньому житті не вистачає любові. Не в Церкві Православній, а в житті цих бабць. Вони не можуть вмістити в себе Божої любові, тому й хочуть її привласнити. А Любов — це свобода, тільки не плутайте її зі свавіллям. Любов — це рух від себе, а не до себе. А ще, любов — це Божий дар, який треба належним чином прийняти й оберігати. І не існує кращого способу збереження Божих дарів, як їх роздача. «Що віддав, те й твоє», — сказано в Біблії. Знаєте, я впевнена, що милістю Божою недоброзичливість бабць у православних храмах перетворилася на своєрідний Божий дар для початківців. Адже таким чином вони навчаються, переступивши поріг храму, переступати й через власну гординю. Якщо особистість здатна витримати атаку на своє «Я», здатна вийти зі стану самозакоханості, значить вона вже доросла і до Церкви. Якщо ні, то відвернеться й повернеться до свого — замкненого на собі — кола. Адже поза Христом і Його Церквою будь-яка любов залишається не більше ніж переодягненим, замаскованим егоїзмом.

— Отже, Ви знайшли Бога і сімейне щастя водночас?

— Спочатку таки знайшов мене Бог. Він відповів на заклик мого серця, коли я шукала Любові.

У Тетяни Миколаївни двоє вже дорослих дочок і одна внучка. З другим чоловіком вони живуть уже більше десяти років — душа в душу — і жодного разу не посварилися. Хоча й повірити в таке важко.

Бесіду провела і записала  Світлана Коппел-Ковтун

Если бы мы трезвились умом, совершая доброе дело, то должны были бы видеть, совершаем ли мы его с намерением угодить Богу, спастись или наш ум повернут в другую сторону. Божественный отец Ефрем говорит: «Когда ум оставляет цель — благочестие, то есть благоговение, все добрые дела уже не идут на пользу».

Ибо целью является или славолюбие, или страх, или любостяжание, как говорит святой Иоанн Лествичник. Послушай, что он говорит, объясняя, как мерзко даже отречение от мира со злой целью: «Кто ради любостяжания совершил отречение от мира, тот подобен мельничному жернову, в котором всегда вращается одно и то же», — говоря о трех видах отречения от мира.

И о иной цели: «Кто из страха совершил отречение от мира, тот подобен фимиаму, который вначале благоухает, а затем дымит». Эх! Это сказал святой Иоанн Лествичник! Там, на Синае, его именуют святым Иоанном Синаитом. Мы его именуем Лествичником по его книге, называемой «Лествица».

И что же он говорит? «Кто из любви к Богу совершил отречение от мира-то есть из любви Божией, — тот к желанию прилагает желание и огонь к огню, воспламеняясь любовью Божией, служа Богу со страхом и трепетом». Таковой любит Бога до конца!И вот ум наш, трезвясь вниманием, должен наблюдать не только за помыслами, которые приходят, но и за целями, с которыми мы подвизаемся и следуем Богу. Может получиться, что мы подвизаемся, а в конце останемся ни с чем, если цель наша будет другой. Итак, целью добрых дел всегда да будет слава Божия. Ибо и великий апостол учит нас: «Едите ли, пьете ли или иное что делаете, все делайте в славу Божию» (1 Кор. 10:31).

Итак, если человек трезвен умом, он убивает грех, когда тот еще муравей!Если бы Пресвятой Бог помог нам быть трезвенными умом и умерщвлять грех, пока он еще муравей! Ведь потом, на следующих ступенях, грех делается львом, и мы уже не можем его одолеть!

Итак, первая ступень греха — делать доброе дело с плохим намерением. Вторая — делать не полностью, не совсем доброе дело. Вот один пример: подаешь милостыню, но из краденого! И говорит святой Иоанн Златоуст: «Кто приносит Богу жертву от чужих трудов, тот таков же, что и приносящий в жертву вонючего пса». Так что это делается не как должно!

Третьей ступенью греха является приманка (прилог). Приближается к уму помысл, но без страсти. Женщина, скажем, или слава, деньги. Возьмем для примера только эти три. Но ничего из названного не плохо, ибо Бог вначале сотворил всё хорошим: и женщину, и славу, и деньги.Как плющ и хмель цепляются к любому растению, оказавшемуся поближе, так и к простому помыслу о вещи прицепляется страсть. И именно в этом состоит борьба человека трезвящегося — мы ведь о трезвении внимания говорим здесь! Это самая зоркая (проницательная) брань ума христианина и монаха.

Все мы боремся за спасение. Но нужно отделять простые помыслы о вещах от сцепленных с делом! Не грех мне думать о женщине, ведь и в Евангелии сказано, что «кто смотрит на женщину» — не чтобы видеть ее, а — «с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мф. 5:28). Как только рядом с женщиной возникла похоть — всё! Это прелюбодеяние! Я, если посмотрел на нее, не помышляя со страстью, не прелюбодей. Я могу видеть миллион женщин! Но если похотел одну из них в сердце своем, то я тут же стал прелюбодеем.

Потому и говорит божественный Ефрем: «Не вводите меня в нерадение, братия мои, о грехах помышлением, будто они малы»! Если бы они не были велики, не нужно было бы, чтобы праведный Иов за 1850 лет до пришествия Христа приносил жертву за грехи помышлением своих детей, и премудрость Божия не вменяла бы в прелюбодеяние вожделение женщины и в убийство — ненависть к брату. Помыслом человек является убийцей и прелюбодеем во всякое время. Потому и говорил святой Ефрем Сирин: «Не вводите меня в нерадение!» Помысл вошел в ум, и человек переходит к воображению; с помысла начинается всякий грех.Вся борьба наша и каждого из нас, желающих спастись, в том, чтобы различать простые помыслы греха от сцепленных с делом. Ибо ранит нас не простой помысл, а тот, который соединяет нас с грехом. И тогда бесы, видя, что мы приняли греховный помысл, который есть прилог простого помысла, ведут нас дальше, на следующую ступень греха.

Четвертая ступень греха — это сочувствие. Наша душа согласилась побеседовать с простым помыслом! Поговорить с помыслом немножечко: «Да ну, а что это такое?» И всё! Мы на четвертой ступени греха! Это состояние беседы души с грехом.

На пятой ступени начинается брань: «Этот помысл нехорош; он приходит ко мне со страстью!» И брань ведется на всех дальнейших ступенях греха вплоть до отчаяния и смерти. Ум начинает бороться. «Этот помысл нехорош! Он ввел в мою душу страсть! Ты посмотри, я желаю женщину!» — или денег, или чина, или ненавижу брата. Или кто знает, какого еще оттенка будет грех в каждой из трех составных частей души. И тогда я должен быть внимателен, ибо мы говорим о трезвении. «Ну, диавол, хватит! Ты меня довел до такого!» А отсюда начинается борьба!

И в борьбе этой, я говорил вам, нам надо взывать: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий...» Ибо слышишь, что говорит Писание? «Не выходи, Израиль, без Меня на войну, ибо будешь поражен!» Ты видел, как они пострадали от аморреев. И говорили евреи: «Господи, мы пали!» — «А разве Я не говорил вам, чтобы вы не выходили на войну без Меня?» Так и мы в борьбе с грехом будем призывать имя Господне. Как бы ты ни трезвился умом и каким бы великим мудрецом ни был, бесы погубят тебя, если ты не призываешь Христа: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий...»

Трезвение внимания и молитва ума связаны между собой, как душа связана с телом. Трезвиться, противиться греху и призывать: «Господи Иисусе Христе...» — это духовное любомудрие! Вот такая связь существует между хранением ума, или трезвением внимания, и молитвой ума.В этой борьбе с грехом ум наш начинает войну. В эту войну вступают умы трех видов: ум диавольский, ум ангельский и ум человеческий. Человек должен трезвиться и призывать Господа Иисуса. «Пребудьте во Мне, и Я в вас, ибо без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15:4—5)! И если в этой брани христианин призывает Иисуса — он победитель! Если же полагается на себя и ленится, забывает призывать имя Господне, победителем выходит грех.

На шестой ступени возникает сомнение: «Ну, а что будет, если я чуточку соглашусь с помыслами зла, греха?» Если ты тверд и стяжал трезвение внимания, то можешь посомневаться немного, чтобы вызвать грех на борьбу, как говорится в «Невидимой брани». Ты поступаешь с ним, как кошка с мышью. Отпускаешь его и снова хватаешь. Позовешь его еще раз, затем скажешь: «Господи Иисусе Христе...» — и ты его поразил. Позовешь во второй раз, как говорится в «Невидимой брани»: «Кто трезвен умом, тот призывает грех». Вызывает его несколько раз и убивает его. Ибо бесы боятся: «Этот ум трезвен; он зовет меня, но убьет с помощью „Господи Иисусе Христе...“» И бес больше не приходит какое-то время. А немного погодя говорит: «Оставь его, сейчас он не побежден забвением; оставь его сейчас в покое! А когда задремлет умом, тогда мы и придем; не тогда, когда он зовет нас. Теперь он вызывает нас на борьбу, ибо он с Иисусом и не боится. А когда уснет, мы тогда придем!» Ибо диавол не устает, он не обливается потом.

Так говорится и в «Патерике»; как разбойники, карауля дом, если услышат, что в нем разговаривают, говорят: «Они не спят. Мы не можем туда войти, ибо сейчас не сможем грабить», — так и с разбойниками-бесами. Если бесы видят, что душа находится в беседе с Христом-то есть имеет внутреннюю молитву, — они не могут войти, ибо Христос там и пожжет их! А если не слышно никакого лепета в сердце, никакой беседы со Христом, тогда они входят!Итак, в этой борьбе душа, если уступит немного, угождает на шестую ступень греха — согласие. «Соглашусь. Ну и что, что побеседую с помыслами блуда, или гнева, или ненависти, или тщеславия?» И это согласие проистекает, как показывает святой Иоанн Пустынник, из самолюбия. Оно — матерь и корень сосложения и всех зол! Лишь бы всё время услаждать падаль, хотя бы в мыслях.

Из самолюбия рождается прежде всего саможаление, а затем самощажение, за которое Спаситель назвал Петра сатаной. «Будь милостив к Себе, Господи!» — сказал Петр. «Отойди от Меня, сатана! Жалеть Себя? Я для того и пришел, чтобы пожертвовать Собой, а не чтобы щадить Себя!» (См.: Мф. 16:23).

За самощажением приходит самооправдание. «Ну и что? Но я же не могу; но я же немощен, ведь я тоже человек! Надо же и мне позволить себе что-то человеческое! Оправдай себя, человек!»За самооправданием приходит удовлетворенность собой. «Благодарю Бога, что я только на грех помышлением соглашаюсь, а не совершаю греха прямо на деле».

За самооправданием приходит удовлетворенность собой и затем самодовольство. Какова его цель? Святой Максим Исповедник говорит: «Сделать душу сытой добродетелями»! Наш внутренний фарисей что говорит? Как тот в храме: «Благодарю Тебя, Господи, что я не таков, как прочие люди, и не как этот мытарь» (ср.: Мф. 18:11)... Удовлетворенность собой говорит: «Благодарю Бога, что я только соглашаюсь с помыслом, а другие ведь совершают грех на деле!»И что это такое?

Ты видел, какой диавол философ? Какой он богослов? Чтобы заполучить тебя этой удовлетворенностью и чтобы ты сказал, что грех твой, если он дошел только до сосложения или сочувствия, — это ничего! А об этой удовлетворенности, когда душа довольна своим состоянием, вот что говорит Евангелие: «Блаженны алчущие и жаждущие правды» (Мф. 5:6). Во всякий час эта жажда и алкание добродетели! А удовлетворенность собой есть грех, ветвь самолюбия, ибо делает человека сытым добродетелью. Благодарю Тебя, Господи... Внутренний фарисей изнутри говорит ему: «А все-таки что-то в тебе есть! Ты все-таки не самый плохой человек!»

Из удовлетворенности собой человек тотчас начинает трубить о себе. Ибо диавол выставляет его добродетели напоказ: «Ты сделал так-то и так-то!» А потом самохвальство, а потом самодовольство. Он доволен своим состоянием. А из самодовольства рождается самомнение: «Да, я нечто!» А из самомнения он начинает воображать о себе. Воображает, будто он нечто!

Из воображения о себе рождается самоуважение. Он уважает себя. «Я! Да ты что? Не трогай меня, а то я разобьюсь! Ты что, тронул меня?» Из уважения к себе рождается надменность. За надменностью следует самопочитание: «Мне положено, потому что я нечто!» За самопочитанием приходит уверенность в себе, затем опора на свои силы, затем самонадеянность, а затем возникает нечувствие и окаменение сердца, которое есть смерть души, — и у меня нет времени, чтобы рассказать вам обо всех них.

Вот как воздействует на нас самолюбие. И это происходит именно тогда, когда ум спит и не имеет трезвения внимания. Ибо когда трезвится, он всегда произносит: «Господи Иисусе Христе...» или размышляет об иных духовных вещах. И тогда он смиряется, ибо познаёт свою немощь. А тут что происходит?

При сосложении ум наш согласился с помыслом, полученным от диавола, который находится там. Он видит, что ум теперь или блудит, или грезит о тщеславии, или мечтает о деньгах или о чем-нибудь еще. Душа, если она согласилась, беседует с любым грехом.

Завершая эти немногие слова, помолимся Преблагому Богу и Всещедрому Спасителю нашему, да ниспошлет Он нам Свою милость и щедроты, всем нам, живущим здесь, и всем право верующим, внимательно проводящим свою жизнь. Не будем забывать Его Божественных слов, убеждающих нас всегда трезвиться и бодрствовать, как написано в Святом Евангелии: «Чтобы, придя внезапно, Он не нашел вас спящими. А что вам говорю, говорю всем: бодрствуйте» (Мк. 13:36—37)!

Архимандрит Клеопа (Илие) 

Если языческие народы позволяют себе обращаться к высшему небесному божеству только “как к последней надежде во времена самых страшных бедствий”, то христианам было даровано право повседневного общения с Ним. К Творцу галактик мы обращаемся с просьбой о ежедневном хлебе… К Владыке всех миров самая простая крестьянка может обращаться с ходатайством о том, чтобы Он (Абсолют!!! Тот, при мысли о Котором немеют философы!!!) помог ей собрать ее картошку…

Христианство увидело в Боге – Отца. Не холодный космический закон, а любящего Отца.

Языческие боги всегда проводили четкую границу между собой и смертными. Даже полубоги, рожденные от союзов богов с людьми, становились для олимпийцев врагами и конкурентами. В христианстве, напротив, Бог настолько приблизился к людям, что стал одним из них. 

И тут встает самый важный вопрос: а зачем все это было нужно? Максим Исповедник пишет об этом так: "Бог слово, сын Бога Отца для того и стал человеком и сыном человеческим, чтобы соделать человеков богами и сынами Божиими". Или в другом месте: "чтобы человека соделать богом, через соединение с Собой". Ни больше ни меньше. И мы видим в истории Церкви множество людей, которые смогли воспринять этот бесценный дар Бога человечеству. Церковь именует их - святыми. 

Но и это еще не все. Не только человечество получило во Христе исцеление, соединившись в Нем с Богом. Весь материальный мир, весь огромный космос, каждый атом вещества обретает после Рождества Христова новый смысл, новую перспективу. Вот как говорит об этом митрополит Антоний Сурожский: "Бог облекается в человеческую плоть, в которой содержится все существующее, все, что есть в этом тварном мире. Он воспринимает все вещество этого мира, и это вещество не только Его собственного исторического тела, но всего мира, таинственно, невообразимо, личным образом соединяется с Самим Богом. И когда после Воскресения Христос возносится на небо, Он таинственно уносит все вещество нашего мира в самые глубины Божественной реальности. Бог присутствует в мире, становится частью не только его истории, но его существа, и мир присутствует в Боге. 

 В ясную безлунную ночь небо над нами загорается блестящей россыпью звезд. Глядя на это сияющее великолепие, трудно вообразить, что же на самом деле представляет собой наша Вселенная. Огромные скопления раскаленной материи, расстояния в миллионы световых лет, бесчисленное множество планет, звезд, галактик… Все это настолько несоизмеримо с человеком, что сознание отказывается воспринимать подобные масштабы. Даже наша Земля на таком фоне - всего лишь маленькая планета в звездной системе на краю Млечного Пути. И все же христианство вопреки всем этим бесспорным фактам считает Землю - центром мироздания. Потому что две тысячи лет назад в истории Вселенной начался отсчет новой эры. И начался он именно на Земле, с рождения в одной еврейской семье маленького Мальчика, в Котором Бог соединил Себя со всем материальным миром. Именно это, воистину, космического масштаба событие и отмечают все христиане нашей планеты, встречая светлый праздник Рождества Христова".

журнал "Фома"

Православие — соблазн для тех, кто ищет в нем разного рода и степени соблазны и скандалы, потому что соблазн самого Православия — это то, что оно любит всех и не считает других своими врагами. У Православия нет врагов.

Православная Церковь — жизнь для них всех, но соблазн — для самонадеянных, «религиозных», для ханжей, для всякого рода «чистых», «истинных», для «пользователей» и «добытчиков», а также для тех, кто хочет превратить Православие в социальную, моральную и политическую систему — именно потому, что никакое государство не может стать и быть Христианским, и, тем более, не может стать православным. И там, где предпринимались такие попытки, — человек потерпел неудачу. Это настоящие соблазны для Церкви. И люди, которые неправильно относятся к Православной Церкви, — либо соблазнённые, либо соблазнители. Но и они становятся объектом её любви и её заботы, потому что Церковь — мать, а не учение, Врачебница, исцеляющая раны, а не система, загоняющая в угол и убивающая безличными идеологиями. Православная Церковь — «место», где слышатся и переживаются, как сказал бы святой Симеон Новый Богослов, «божественной любви () гимны». Для того, кто может выдержать. Для других Православие — соблазн и безумие.

Митрополит Иерофей (Влахос)

Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать (Иак 4:6).

Светлана Коппел-Ковтун

Митрополит Вениамин (Федченков)