Дорогие мои, я мог бы прочесть вам длинную лекцию по истории. Мог бы сказать, что в школе вас обманули и что три столетия оккупации еще не делают оккупантов одним народом с оккупируемыми. И даже столетия относительно равноправного проживания - тоже не делают. Ведь англичане и шотландцы не один народ, правда? И кастильцы и каталонцы не один. И даже русские и татары, уж простите мне мою неполиткорректность, не один народ, хоть вы пока и живете вместе в одном государстве. Но спорить об истории с соседями - дело почти безнадежное; об этом свидетельствует не только наш опыт, но и опыт Европы.

   Поэтому я лучше расскажу вам о том, что примиряет меня с немцами. А учитывая то, что я вырос в семье, потерявшей в годы войны и Холокоста большую часть старшего поколения, это не такое уж простое примирение. А кроме того, уже в зрелом возрасте я понял, что немецкие евреи вовсе не чувствовали себя чужими среди немцев, а многие из них - да что там многие, почти все! - воспринимали себя в качестве немцев иудейского вероисповедания. И я вас уверяю, что к поголовному истреблению своими соотечественниками эти люди были готовы еще в меньшей степени, чем украинцы - к нападению России.

  Так вот, с немцами меня примиряет не то поголовное раскаяние и смирение, которое мы наблюдаем в послевоенной Германии, - я не верю в поголовное раскаяние и уж тем более в поголовное раскаяние побежденных, - а один-единственный человек - Вилли Брандт. Глава правительства Германии, который встал на колени перед памятником героям восстания в Варшавском гетто. Это знаменитая фотография, ее знает каждый, кто интересовался историей. Но всегда, когда я бываю в Берлине, я захожу в музей Вилли Брандта на Унтер-ден-Линден и смотрю на эту фотографию. И потом дальше живу в Германии.

  Я не знаю, как вам еще это объяснить. Мне кажется, это просто. Брандт не имел никакого отношения к преступлениям гитлеризма. Ну вообще никакого. Он покинул Германию фактически сразу же после прихода Гитлера к власти. Он боролся с нацизмом все годы существования режима. Он стал норвежским гражданином и вернулся на родину в норвежской же военной форме. Он мог спокойно - и даже безучастно - смотреть на памятник людям, к убийству которых он не имел никакого отношения, более того - делал все что мог, чтобы такого не произошло.

Но он ощущал ответственность - потому что чем больше твоя непричастность, тем больше твоя ответственность перед жертвами режима, установленного в твоей собственной стране. Неважно, один народ или два. Неважно, что вам говорят или пишут украинцы, - вы даже не представляете, что могли бы написать евреи в 1970 году федеральному канцлеру Германии. Важно, чтобы у вас возникло именно это желание, хотя бы мысленно - постоять на коленях у могилы каждого украинского парня, каждой девушки, загубленных вашим безумным государством. Только это желание. Никаких других. Не нужно учить нас жизни, радоваться нашим пейзажам и продуктам. Не нужно приезжать к нам на форумы интеллигенции и рассказывать нам о коррупции. Нам нужно от вас только это, поймите. Это единственное, что еще может когда-нибудь, через десятилетия, нас примирить, - ваше раскаяние, ваше понимание нашей боли. И чем яснее ваша непричастность к вашему государству и тому аморальному дикому большинству, которое его населяет, тем глубже должно быть это понимание и эта готовность к раскаянию. Раскаянию за других.

Возможно, вы не можете понять этого до конца еще и потому, что для многих из вас происходящее - чужая война. Ведь она происходит не на вашей, а на нашей земле. И те же псковские десантники, могилы которых с риском для жизни искал Лев Шлосберг, - они жили в мире, с которым каждый из вас никогда не соприкасается. А на моей школе в Киеве теперь мемориальная доска в память одного из ребят, погибших в Донецком аэропорту. Этот парень был другом моих коллег и знакомых, это, как говорится, одно касание. Это мой мир. Это моя война.

...Однажды в дни боев за Донецкий аэропорт я стоял на бульваре Леси Украинки недалеко от собственного дома - а живу я рядом с военным госпиталем. Обычный день, люди спешат по своим делам, никто ничего не замечает. И вдруг появляется вереница машин скорой помощи. Проходит минута, другая, пятая, десятая, пятнадцатая - а они все едут и едут, едут и едут - и нет им конца. И люди, которые спешили по бульвару, стоят и смотрят вслед этим машинам. Просто стоят и смотрят. Без слов. Без слез.

Что вы еще хотите узнать о нас? Какая вам, в конце концов, разница, кем мы с вами были - хотя бы в ваших фантазиях, - если вы знаете, кем мы с вами стали? Поймите, что мое личное отношение к каждому из вас не изменится оттого, что вы там думаете о прошлом и даже о настоящем наших двух стран. И ваша поддержка Украины в трудную минуту делает вам честь, что бы вы ни думали об одном или о двух народах. Но повзрослейте уже, пожалуйста. Научитесь, наконец, отвечать за собственное государство. За его преступления и его ошибки. Поймите, что степень вашей ответственности стократно выше, чем степень ответственности преступников и глупцов.

Потому что именно от этого понимания зависит не наше, а ваше собственное будущее

заштопанный пиджак рубашка заштопанный халат пальто заштопанная жизнь досталась за што

как повзрослею буду чистить бассейны пиццу разносить молчат родители ургюмо нашёл кассету сорванец

олег опомнись это секта не шли им больше ничего подумай сам ведь не бывает стихов без рифм и запятых

оксана для иммунитета чеснок и лук всё время ест про грипп по слухам знает лишь и про секс

крот повстречал во мраке ольгу затем андрея и илью затем олега инну глеба а дальше кладбищу конец

в лесу испуганные звери глядят на то как мимо них идет накормленный ногами большой и страшный серый волк

твоя душа бескрайний космос олег оксане говорит я так ценю тебя как личность а сам уж лифчик расстегнул

я гедонист сказал аркадий и люди начали вокруг шушукаться и тыкать пальцем и прятать за спины детей

двумя запоями и сексом с другими девушками глеб успешно вылечил оксану которой год уже болел

с утреца в субботу принесла винца умница моя ты и красавица

динамит и порох делал наш завод а теперь не будет патамушта вот

с целью суицида вышла на балкон глядь а под балконом прынц и белый конь

ну немного выпил ну упал ничком это же не повод обводить мелком

жду когда морозы жду когда метель мне шепнёт на ухо ну лизни качель

за локоть химик взял физичку поправив жиденький пробор и вдруг захлёбываясь начал про бор

шёл дождь пел сыч спал бог там где то из дыр шёл пар и мир был сыр я жил как лось пил всласть жрал мох и клал болт на всех кто ел мне мозг

вдруг ровно в полночь постучали я замер прикусив губу лежу боясь пошевелиться в гробу

на звуки нашего скандала пришли соседи и стоят внимают оборотам речи запоминают все слова

я целовал песок в котором остался след её ноги а эта сволочь нарезала круги

олег вошёл уже не трезвым пальто заправлено в штаны взгляд озорной в руке поллитра в петлице белая герань

не надо мною щебет птичий не надо мною неба гладь не надо мною малолетних пугать

не говори со мной о боге я вырос в хижине в лесу моя сестра капканы ставит у туалета до сих пор

перед экзаменом по сексу олег потеет и дрожит а надо было заниматься злорадно шепчет зульфия

дыхнул в ладонь украдкой брежнев разгладил брови вздёрнул нос ну всё подумал чаушеску взасос

картавый я сказал картавый кричал жеглов в дверной проем но все напрасно тот не вышел из мавзолея никогда

вот это оля дочь олега увы судьба её грустна она теперь по жизни оле говна

покуда в очереди к кассе поднос свой двигает олег с него в столовой успевает примерно половину съесть

милицанер решил на сайте знакомств жену себе найти но фотки не найдя красивой составил фоторобот свой

и раздевал меня ты взглядом и взглядом ты меня любил не забеременею знала ведь на глазах твоих очки

филологу жить очень сложно он знает наизусть словарь читает комменты и шепчет вот тварь

носитель пагубных привычек представился вошедший в зал и так приятно вдруг запахло вином блядями табаком

от сквернословья отказавшись и напрочь позабывши мат прослыл в кругу коллег дебилом отличный каменщик егор

возьму себе кольцо на память олегу маша говорит а ты себе оставь гранату ну в общем ладно я пошла