хочу сюда!
 

Наталья

38 лет, весы, познакомится с парнем в возрасте 37-43 лет

Заметки с меткой «изотоп»

Ингеборг Бахманн "Хромой", рассказ

Богу одному ведомо, отчего хромаю. Никогда не припомнить мне: то ли правая нога от рождения короче левой, то ли позже, в младенчестве несчастный случай, а то - болезнь стала тому причиной.
     Издавна я рассказываю, будто родители мои во время деловой поездки из Парижа в Мадрид попали в автокатастрофу, в которой сами были легко ранены, а я пострадал настолько ,что дальнейшие старания искуснейших врачей ничем мне не помогли.
     Из таковой истории нетрудно напрашивается вывод ,будто я ,сын весьма зажиточных господ, а судьба, вначале искалечив, сыграла со мной дурную партию.
     Часто я возбуждаюсь когда про себя начинаю раскручивать эту легенду и размышляю о потерянном, впустую растраченном времени, о том многом мной упущенном в прошлом и недоступном в будущем. Это со мной бывает, когда телефонная станция, где я дежурю коммутируя абонентов, превращается в склеп, откуда не нахожу лаза ,а в моей папке собираются счета-некрологи ,словно обо мне они, а "соболезнующим" невдомёк оставить мне хоть глоток воздуха надежды, той, что выведет меня на улицу, к солнцу, к людям с их радостями и печалями. Где-то она, надежда на утро, на спелую, плотно сжатую гроздь облаков, что вот-вот брызнет сладостью золотого, давно забытого века. Где-то она, надежда полегчать, воспарить, оставить ноги, эту тяжёлую, волочащуюся конечность, которая- гвоздь, она держит тебя на распятии бессилия!
     Но я обхожусь без упования. В моей чистой и комфортабельной могиле чувствую себя замечательно. "Соединяю".  "Пожалуйста, минутку!" "Линия занята". "Соединяю". Этот текст я хорошо заучил, знаю его назубок. Соединяю даже во сне, коммутирую горячих коней, на которых скачу поверх телефонных кабелей, во сне, в котором покоюсь в трясине как великанский телефонный номер и постоянно должен повторять его. "Р 27 303", "соединяю", "Р 27 303", "соединяю". Я коммутирую этот великанский номер, себя, голыми червями и резвыми, прыгучими тварями, над заскорузлой грязью, над собственной головой.
     Но утром я всё, кроме речёвки, почти сразу забываю - и это хорошо, ведь она мне нужна, я не смею забыть её. Этот текст- мой хлеб.
     Но я хотел бы поговорить о чём-то другом, о том минувшем весеннем дне, когда я от огорчения был вне себя. Тогда мне грозило увольнение: нашёлся некий инвалид войны, один ампутированный, который завёл приятельство с директором или был его старым знакомым. Знаю, что этому мужчине нужна была выслуга, но я также в ней нуждался, и не моя вина в том что я не потерял ногу войне, это не моя вина. Я бы охотно расстался с ногой: пожалуй, с нею б- в первую очередь. Я много больше утратил, много больше того, к чему сердце прикипело: в конце войны- маленького декоративного пёсика, с которым мы прошагали за двое суток полстраны. Он будто знал, как нужна мне его симпатия, он мог строить мордочку поумнее некоторых обличий. Или большое, до тротуара, окно, которое являло мне тени пьяниц и надоедливые говорливые лица любопытных, а я не мог обезопаситься от бомбёжки. Или, наконец, дружбу с Анной.
     Но о последнем я даже не хочу вспоминать.
     Мы были недавно знакомы. Однажды она поселилась в соседней комнате той маленькой, запущенной гостиницы, где я обитаю поныне. И что ни день мы здоровались на лестнице. Как-то она постучалась ко мне и попросила починить короткое замыкание. О, я умею кромсать опасные провода, как зачищать повреждённые контакты! Я не заставил себя долго упрашивать и сразу засучил рукава.
     В темноте Анна подсветила мне карманным фонариком. Когда я оборачивался, свет слепил меня, а лица Анны я не разбирал. Но тень её головы двигалась по стене как живой набросок огромного плаката. Я не видел её лица, но взглянул пару раз на этоу тень, которой Анна, великая и необозримая, подбиралась ко мне.
     Когда я справился, Анна сердечно поблагодарила меня. "Вам спасибо, -сорвалось у меня, и я испугался, что она поймёт".
     В конце недели она пригласила меня на прогулку в лес. Я был огорошен её смелостью.
     "Замечательно!- сказал я.- Замечательно! Мы пойдём на природу! Мы сходим в лес, а ногу оставим дома, поскольку ей нездоровится".
     Чтоб усилить впечатление, я похлопал себя по бедру: "Естественно, она не болит. Она никогда не болит". Анна должна была знать, что не всё так просто, как ей хочется.
     Моя соседка и не взглянула на ногу. Мне показалось, что Анна вообще ничего не поняла. Она ничего не знала обо мне, разве что из окна наблюдала мою походку.
     В тот выходной мы не отправились в лес, и после не пошли. Но вечерами я всегда стучался  в дверь её комнаты. Иногда она отворяла и приглашала меня. Часами сиживал я в большом кресле, что угрожающе скрипело от всякого моего движения, и рассказывал ей, что случилось за день: будто директор хочет повысить мне жалованье, что, в силу различных обстоятельств, произойдёт не скоро; что ожидаются новые меры экономии; что одну сотрудницу обвинили в воровстве и что трамвай, на котором я ехал с работы, толкнул грузовик, отчего вагон был легко повреждён.
     Я рассказывал охотно и много, но остерегался ответных реплик. И вышла моя ошибка. Анна тоже хороша.
     "Э т а  ведь короче той?- непосредственно спросила она". В мгновение ока я уразумел, что речь- о моей ноге и всё, всё связано с ней и повисло на волоске. И я, замявшись, подумал, не завести ли мне свою старую историю. Я спросил себя, зачем- и не нашёл ответа. Несомненно, мне стоило выдумать новые обстоятельства. Анна доброжелательно молчала, а дело зашло слишком далеко, когда у меня сорвалось, мол , дал было маху.
     Я скупо и рассудительно поведал ей, что матушка моя, которую бросил отец, умерла вскоре после моего рождения. Я рассказал обо всём без задней мысли: о житье в сиротском приюте, о школе, вплёл достоверные анекдоты, а затем перешёл к личному: "Я хотел стать актёром,- молвил я воодушевлённо.- Я желал чего-то великого. Не только желал: я знал, что мне на роду написаны великие свершения. Но этого ты не понимаешь. У меня не было такого резерва времени и денег, как у других. Мой вид был жалок, но я желал чего-то великого, вслепую и безошибочно- и я был ангажирован".
     Я ненадолго смолк и взглянул на неё. Она положила руку на колено, а другой подпёрла подбородок. Она казалась сонной. Я поднялся, обозлён на неё, и собрался было уйти. "Мне тоже пора? - угрожающе спросила она". Я нагнулся чтоб поднять опрокинутую табуреточку, чтоб её подставить под короткую ногу. Анна не шелохнулась, она только посмотрела на меня в упор, молча и глупо, -мне только показалось, что ждёт она, когда я подопру свою конечность.
     Тогда я пуще разозлился: глупость и безучастность Анны спровоцировали меня. "Я был ангажирован на главную роль. - выкрикнул я вне себя.- Во втором акте я выпрыгнул  из окна моей возлюбленной. На генеральной репетиции я выпрыгнул как обычно, но разбился- и этим всё кончилось. Таков был конец..."
    Я умолк и вытянул свою ногу, и взглянул на стену, откуда больше не являлись тени чтоб прилечь мне на грудь. Я собрался было уйти, но внезапно оказался совсем рядом с Анной и приобнял её рукой, и потянулся к её лицу.
     "Я  пробовал разгневаться как дитя, -сказал я и моё дыхание опалило её щеку".
     "Разгневаться...?- спросила она".
     "Я было отрезал большим острым ножом лапы кошке, совсем маленькой, молоденькой. Затем я долго нёс её к реке- и бросил её в воду. Я слышал её мяуканье ещё когда та барахталась. Казалось, кричит река. Да, река кричала ещё долго, до вечера, а я лежал на берегу и считал вскрики".
     Анна так побледнела, что её лицо казалось сузившимся, а губы, краснея, наливаясь, заметно выпятились. Она позволила поцеловать себя.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

Фридрих Ницше "Дионисийские дифирамбы" (отрывок 4)

3.
А!
Празднично!
Достойное Начало!
По-африкански праздничное!
Достойное Льва
или истошно морализирующей Обезьяны...
...но вам- Ничего,
вам милейшие Подруги,
у Ног чьих мне
присесть довелось. Дела-а...
Чудесно, правда!
Сижу вот тут,
вблизи Пустыни, а только-
далёко от этой Пустыни:
растрачен в Ничто,
а именно- проглочен
Оазисом этим малейшим:
вот он зевает
милейшей Пастью,
наиблагоуханнейшим Рыльцем-
вот и валюсь в него,
вниз, глубже- я средь вас,
мои милейшие Подруги. Дела-а...
Хайль, хайль Киту,
оставившему Гостя своего
во Здравии!.. вы разумеете
моё учёное Вступление?..
Хайль его Брюху,
будь оно
столь милым Оазисом,
в чём я, однако, сомневаюсь.
Для этого пришёл я из Европы,
что сомнительна как все Замужние Бабёнки.
Бог ей в Помощь!
Амен!
Сижу я здесь,
в мельчайшем Оазисе,
будто Финик:
бурый, сладкий весь, позлащён,
жаден до круглых Девичьих Пастей,
но более жаден до девичьих
ледяных снежнобелых режущих
Клыков- по ним, именно,
томится Сердце всех Фиников. Дела-а...
Подобно названным Южным Плодам,
подобно, всеподобно,
лежу вот,
Летучими Жучка`ми
отанцован, обыгран,
а также- помельче Жучков,
глупыми, злобными
Желаниями, Порывами...
осаждён вами,
немыми, чувствительными,
Девы-Кошки
Дуду и Зулейка,
... обсфинкчен: мне бы в Слово
Чувств поболее умять
(прости мне, Боже, это Словоблудие!..)
...сижу вот, Лучшим Духом лакомлюсь,
Райским Духом, пожалуй,
лёгким, светлым Духом, златотканным:
столь добрый Дух, разве
с Луны ниспадает-
то ли случайно, то ль от щедрот?
как старые Бояны сказывают...
Хоть я, Недоверчивый, и в этом сомневаюсь,
ради чего и пришёл из Европы,
сомнительной как все замужние Бабёнки.
Бог ей в Помощь!
Амен.
Этот, лучший Дух вкушая
Ноздрями- Чарами полными,
без Будущего, без Памяти
сижу вот, вы
милейшие Подруги,
да присматриваюсь к Пальме,
как она, подобно Плясунье
стелется, клонится, колышет Бёдрами-
поглядишь да и повторишь...
подобна Плясунье, которая, сдаётся мне,
уж долго, опасно долго,
всегда, всегда стоит на одной Ножке?!
То ль забыла она, сдаётся мне,
о второй Ножке?
Зря, однако,
искал я недостающую
Серёжку...
то бишь, Ножку...
В святой Близости
ея всемилейшей, всенежнейшей
Вееро-Ветро-и-Вёртко-Юбочечки  та1 в сатя .нге
Да, коль поверите мне, милейшие Подруги,
вполне: та её потеряла...
У-ху-ху-ху-ху! (плач- прим.перев.)
Нет её
и не будет,
второй Ножки!
О, жаль милой Пропажи!
Где она прозябает-печалится,
Одинокая Ножка?
В Ужасе, быть может, пред
ужасным, жёлтогривым
Львом-Зверюгой? Или вовсе:
обглодана, истерзана...
Жалость какая! Жалко! Обглодана. Дела-а...
Не плачьте со мной,
мягкие Сердца!
Не плачьте со мной, вы
Финики-Сердца, Кокосы-Груди!
Вы, Сахарно-Тростниковые-
Сердца!
Будь Мужчиной, Зулейка! Крепись! Мужайся!
Не плачь впредь,
бледная Дуду!
... Иль прибегнуть мне
к Укрепляющему :для Сердца
сыщу тут?...
Добрую Сказку?
Святочную Присказку?
А!
Изыди, Достоинство!
Дуйся, опавшая
Шкура Добродетели!
А!
Ещё Раз рыкну,
морально рыкну,
как Морализирующий Лев пред Дочерьми Пустыни рыкает!
Ибо Добродетельный Вой-
для вас, милейшие Девушки,
болше , чем Всё:
он- Европейская Страсть, Европейский Голод-Жар!
И вот, стою уж
как Европеец:
я не могу иначе.
Бог в Помощь мне!
Амен!
* * * * *
Пустыня ширится: увы тому,
кто огораживает Пустошь:
Песок сгрызёт Поковы и Хомут,
и Камнепадом Седока Обрушит.
Смерть-Хищница горит-грозит:
твоё Житьё сжуёт -им Рот набит.
Запомни, Человек, здесь Рая нет:
ты- Камень, а Пустыня- Смерть.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

3.
Ha!
Feierlich!
ein wuerdiger Anfang!
afrikanisch feierlich!
eines Loewen wuerdig
oder eines moralischen Bruellaffen…
— aber Nichts fuer euch,
ihr allerliebsten Freundinnen,
zu deren Fuessen mir,
einem Europaeer unter Palmen,
zu sitzen vergoennt ist. Sela.
Wunderbar wahrlich!
Da sitze ich nun,
der Wueste nahe und bereits
so ferne wieder der Wueste,
auch in Nichts noch verwuestet:
namlich hinabgeschluckt
von dieser kleinsten Oasis —
sie sperrte gerade gaehnend
ihr liebliches Maul auf,
das wohlriechendste aller Maeulchen:
da fiel ich hinein,
hinab, hindurch — unter euch,
ihr allerliebsten Freundinnen! Sela.
Heil, Heil jenem Walfische,
wenn er also es seinem Gaste
wohlsein liess! — ihr versteht
meine gelehrte Anspielung?…
Heil seinem Bauche,
wenn es also
ein so lieblicher Oasis-Bauch war,
gleich diesem: was ich aber in Zweifel ziehe.
Dafuer komme ich aus Europa,
das zweifelsuechtiger ist als alle Eheweibchen.
Moege Gott es bessern!
Amen!
Da sitze ich nun,
in dieser kleinsten Oasis,
einer Dattel gleich,
braun, durchsusst, goldschwuerig,
luestern nach einem runden Maedchen-Maule,
mehr aber noch nach maedchenhaften
eiskalten schneeweissen schneidigen
Beisszaehnen: nach denen naemlich
lechzt das Herz allen heissen Datteln. Sela.
Den genannten Suedfruechten
aehnlich, allzuaehnlich
liege ich hier, von kleinen
Fluegelkaefern
umtaenzelt und umspielt,
insgleichen von noch kleineren
thoerichteren boshafteren
Wunschen und Einfaellen, —
umlagert von euch,
ihr stummen, ihr ahnungsvollen
Maedchen-Katzen
Dudu und Suleika
— umsphinxt, dass ich in Ein Wort
viel Gefuehle stopfe
(— vergebe mir Gott diese Sprachsuende!…)
— sitze hier, die beste Luft schnueffelnd,
Paradieses-Luft wahrlich,
lichte leichte Luft, goldgestreifte,
so gute Luft nur je
vom Monde herabfiel,
sei es aus Zufall oder geschah es aus Uebermuthe?
wie die alten Dichter erzaehlen.
Ich Zweifler aber ziehe es in Zweifel,
dafur komme ich
aus Europa,
das zweifelsuechtiger ist als alle Eheweibchen.
Moege Gott es bessern!
Amen.
Diese schoenste Luft athmend,
mit Nuestern geschwellt gleich Bechern,
ohne Zukunft, ohne Erinnerungen,
so sitze ich hier, ihr
allerliebsten Freundinnen,
und sehe der Palme zu,
wie sie, einer Taenzerin gleich,
sich biegt und schmiegt und in der Huefte wiegt
— man thut es mit, sieht man lange zu…
einer Taenzerin gleich, die, wie mir scheinen will,
zu lange schon, gefaehrlich lange
immer, immer nur auf Einem Beinchen stand?
— da vergass sie darob, wie mir scheinen will,
das andre Beinchen?
Vergebens wenigstens
suchte ich das vermisste
Zwillings-Kleinod
— naemlich das andre Beinchen —
in der heiligen Naehe
ihres allerliebsten, allerzierlichsten
Faecher- und Flatter- und Flitter-Roeckchens.
Ja, wenn ihr mir, ihr schoenen Freundinnen,
ganz glauben wollt, sie hat es verloren…
Hu! Hu! Hu! Hu! Hu!…
Es ist dahin,
auf ewig dahin,
das andre Beinchen!
Oh schade um dies liebliche andre Beinchen!
Wo — mag es wohl weilen und verlassen trauern,
dieses einsame Beinchen?
In Furcht vielleicht vor einem
grimmen gelben blondgelockten
Loewen-Unthiere? oder gar schon
abgenagt, abgeknabbert —
erbarmlich wehe! wehe! abgeknabbert! Sela.
Oh weint mir nicht,
weiche Herzen!
Weint mir nicht, ihr
Dattel-Herzen! Milch-Busen!
Ihr Suessholz-Herz-
Beutelchen!
Sei ein Mann, Suleika! Muth! Muth!
Weine nicht mehr,
bleiche Dudu!
— Oder sollte vielleicht
etwas Staerkendes, Herz-Staerkendes
hier am Platze sein?
ein gesalbter Spruch?
ein feierlicher Zuspruch?…
Ha!
Herauf, Wuerde!
Blase, blase wieder,
Blasebalg der Tugend!
Ha!
Noch Ein Mal bruellen,
moralisch bruellen,
als moralischer Loewe vor den Toechtern der Wueste brullen!
— Denn Tugend-Geheul,
ihr allerliebsten Maedchen,
ist mehr als Alles
Europaeer-Inbrunst, Europaeer-Heisshunger!
Und da stehe ich schon,
als Europaeer,
ich kann nicht anders, Gott helfe mir!
Amen!
* * * * *

Die Wueste waechst: weh dem, der Wuesten birgt!
Stein knirscht an Stein, die Wueste schlingt und wuergt.
Der ungeheure Tod blickt gluehend braun
und kaut, — sein Leben ist sein Kaun…
Vergiss nicht, Mensch, den Wollust ausgeloht: du — bist der Stein, die Wueste, bist der Tod…

текст оригинала - прим.перев.

3.
Ах!..
Торжественно!..
Достойная встреча!
По-африкански торжественная!
Достойная льва
или рыкающего нравоучениями бабуина…
Лишь ничего не достает вам,
дражайшие сударыни,
у ног которых было дозволено
мне, европейцу под сенью пальм,
посиживать. Вот такие дела.
Воистину волшебство!
Сижу я ныне
возле самой пустыни, но
вдали от любой пустыни,
вопустынясь в ничтожестве:
дав себя проглотить
оазису здешнему, -
крошечный, как он призывно
зевает
благоуханнейшим своим ртом, -
как тут не рухнуть,
не пасть, не прорваться,
не оторваться от вас.
Дрожайшие сударыни. Вот такие дела.
Слава, слава сему Киту,
о благоденствии помышляющему
и гостя здешнего. Вам
внятен ли мой намек?..
Слава его чреву,
Будь оно
благословенным оазисом вроде
вашего, в чем я отнюдь не уверен.
Лишь для этого я и покинул Европу,
вызывающую подозрения
большие, чем любая замужняя баба.
Да поможет ей Бог! Аминь!
Сижу я ныне,
попав в здешний оазис,
подобен плоду пальмы –
бурому, сладкому, в золотых крапинках,
алчущему круглых девичьих уст,
но алчущему куда сильнее
девичьих ледяных белоснежных острых
зубов – по которым вечно
тоскует сердце плодов горячих. Вот такие дела
Подобно этим южным плодам,
подобно, слишком подобно,
лежу я здесь, окруженный
игрою и пляской
маленьких крылатых жуков,
окруженный в не меньшей мере
злой и безумной
игрою страстей и желаний, -
окруженный вами,
немые провидицы,
девы-кошки
Дуду и Зулейка,
окруженный сфинксами, если уж воплощать
столько чувств в единое слово
(да простит мне Господь
это косноязычье!..),
сижу здесь, вдыхая
воздух воистину райский,
легкий, светлый и золотой,
какой иногда нисходит
разве что с самой луны -
то ли случайно,
то ли из милости,
как уверяют нас древние поэты,
хоть я, во всем сомневающийся,
подвергаю и это сомненью.
Лишь для этого я и покинул Европу,
вызывающую подозрения
большие, чем любая замужняя баба.
Да поможет ей Бог! Аминь!
Вдыхая этот чудесный воздух
ноздрями, наполнившимися, как кубки,
не ведая ни прошлого, ни грядущего,
сижу я здесь,
дражайшие сударыни,
и гляжу на пальму,
которая, как плясунья,
клонится
стелется и качает бедрами, -
так что поневоле начинаешь ей вторить…
Как плясунья, которая, как мне кажется,
слишком долго, устрашающе долго
удерживается на одной ноге…
Уж не забыла ль она, как мне кажется,
про вторую ногу?
Но по меньшей мере напрасно
искал я потерянную
напарницу –
то есть вторую ногу –
в священной близости
наипрекрасной, изящнейшей
веероподобной, овеянной ветром юбки.
Да, уж поверьте мне,
Дражайшие сударыни,
Она ее потеряла.
О-го-го! О-го-го!
Потеряла,
навсегда потеряла
вторую ногу!
А как жаль, а какая была красивая!
Где она теперь бредет и печалится,
эта одинокая нога?
Трепещет ли перед
ужасным, желтым, гривастым
разбойником львом? или вовсе
тронута порчей, прахом
пошла – а ведь жаль! – прахом! Вот такие дела.
Заплачьте же со мною,
мягкосердные!
Заплачьте со мною,
плодовые души и млечные груди!
Комочки
сердечек, легко разгрызаемых!
Но мужайся, Зулейка! будь твердой!
Не плачь,
бледная Дуду!
Или же вам нужно
что-нибудь возбуждающее
мужество?
Проповедь?
Заповедь?
Ну что же!
Вперед, достоинство!
Надувайся,
добродетель,
покуда не лопнешь!
Еще один рык –
нравоучительный!
Нравоучительным рыком льва
зарычу дочерям пустыни!
Ибо вой добродетели,
дражайшие сударыни,
есть нечто безмерно большее,
чем европейская страсть, европейский
смертельный голод!
И во т я стою перед вами,
я, европеец,
и не могу иначе.
Да поможет мне Бог! Аминь!
* * *
Не прячь пустыню, ведь она растет!
За камнем камень точит, губит, жрет.
Чудовищная смерть с набитым ртом
Алкает пищи – и стоит на том.
О человек, запомни навсегда:
Ты камень? Да! Пустыня? Да! Смерть? Да!

неизвестно, кем выполненный перевод, его "анонимность"- на совести редактора сайта http://www.nietzsche.ru/books_b.php )- прим. Терджимана Кырымлы

Франц Грильпарцер "Либуса", драма в пяти действиях,отрывок 5

* * * * *,......................................................................................................................!heartrose:)

Д Е Й С Т В И Е   П Е Р В О Е

Сцена четвёртая

(Подворье сестринского замка. Каша ,Тетка со служанками в том же положении, где остались во вторй сцене)

Каша: Ну, смерти жертва воздана по праву,

           так позаботомся о тех, кто жив.

(Все встают)

            Либусы нет и не было, сдаётся,

            при смерти батюшки.

Свартка:                             Так точно.

Каша(Тетке): Что дух в тебе глаголит?

Тетка: Он молчит...

           бормочет опасливо и как бы не хотя.

Каша(оцепенев, вглядывается себе под ноги): На перекрестье негде, молвит дух,

                                                                               она, там доля и недоля,

                                                                                на перепутье счастья и печали.

                                                                                 Тс-с-с-с...! Муж говорит?

Тетка: Да где?

Каша: ...Либусы речь.

              Сестру сопровождают.

Тетка:  ....как всегда

             её найдут под кровом оберега.

             Мужскую челядь шлите, всю,

             с огнями смоляными в чёрну чащу:

             сестра, но уж иная, явится-придёт!

             Литавры жертву боем знаменуют,

             разящим лязгом, что с ума сведёт.

             Вопите все:"Либуса!", ну!

Девушки(подбегая к стене замка): Либуса! (доносится далёкий погуд рога. Все присутствующие замирают)

Добра:Да вот они, Либусы девки: Власта, Добромила

            идут вслед за сетстрой.

Тетка (старательно): Либуса вот! (звук рожка раздаётся ближе)

                                      Она! Врата готовьте,

                                       сестру встречайте как ей подобает.

(Засов отворено. Некоторые из слуг бросаются навстречу , иные, среди них Свартка, с факелами, выстраиваются рядами)

(Либусу уж видать в отворе ворот. Она -на белом коне в белом же плаще в шапке украшенной перьями. Вооружённые Власта и Добромила следуют за хозяйкой)

Либуса: Коня сведите взад к дубам на взгорке.

              Вас встретит муж, откланяйтесь ему,

              вручите дар , он пожелает-примет.(одна из служанок отправляется с конём)

              Печалились?

Тетка: Ещё б.

Каша: Я-нет, всё знала.

Либуса: Печали не таи, сестра.

              Я сбилася с пути и, потеряв приметы,

              в ручье искала отраженья-

              и слилась с ним. Но мне пришла подмога.(Подступая к тетке, засматривается в ея очи) Что ж батюшка, пропал?

Тетка: Конечно.

Либуса (Бросаясь Тетке на шею): О, сестрице!

                                                         Не попрошалась я!

Тетка: Почто?

Либуса: В то время,

              когда при батюшке сидела я,

              видение явилось мне,

              проникло в сердце прямо в душу:

              цветочек беленький да меленький.

              Он нашептал мне:

              "я расту в болоте,

               хворь прогоню избатюшкитной плоти".

               Лукошко я взяла, высокий посох...

               Всю жизнь мне каяться в грехе неосторожном.

               За то глаза мои с сегодняшнего дня

               оплатят плачем все блага земные.

Тетка(обнимая сестру): Ведь так, Либуса: натрое делимы

                                         разлуки боль, и радость, и дела?

Каша: Напополам.

Либуса(раздражённо): Кого ты исключила? 

Каша:  Ту, что должна не только смерть оплакать,

            но- унаследовать отцовский долг.

            Старшины чехов загостились в замке:

            они заждались выбора княгини

            осиротевшему лесному краю.

Либуса: Решайте сами без меня.

Каша: Мы дело рассудили.

           Не ведомы тебе ль в народе тёмном

           ростки отцовского труда?

           Тебе ль по силам княж-амбар наполнить

           продолжив то, что начал князь едва?

Либуса: Кто коронуется?

Каша: На то мы бросим жребий.

Либуса: Какой?

Каша: Послушай, что припомнила я днесь.

           Нам, каждой, подарил отец

           раз в годовщину матушкиной смерти

           по бляхе драгоценной с гравировкой,

           что вплетены нам было в пояса,

           на  каждой- имя собственное, то был

           последний батюшкин подарок.

           Нам завещал отец: "Покуда рядом

           вы, дочери, душой я всюду с вами"

           На первой бляхе ,на второй- по слову.

           На третьей- был узор начертан:

           кому досталася она- той править

           по своей воле либо против оной.

           Ты тем довольна?

(Либуса сбрасывает с плечей плащ, снимает с головы шапку, остаётся в домотканнои одежде)

Тетка: Либуса, ты? Чудно одета.

Либуса: Ты о чём?

              Ах, Тетка милая, да я совсем забыла.

              Судьба нам перемену поднесла,

              хоть не измену: внешность поправима.

              Одежда тёплая: мы с нею уж слюбились.

Тетка: ....а мы?

Либуса( снимая украшение с шеи):  Вот пояс мой.

Тетка( расстёгиваясь): А это мой.

Каша(Либусин пояс принимая): На шее?

Либуса: Он всё же подлинный,

              как я сама пред вами.

Каша: И всё же он не твой.

Либуса: Да как возможно?!

Каша: Цепь- что была, и матушкин образчик,

           нет бляхи с именем твоим. Бестыдница!

Либуса: Почто меня позоришь?(Отосланные служанки возвращаются)

Служанки: Мы были подле трёх дубов, хозяйка,

                  как наказала ты, искали мужа там:

                  он не явился, не нашёлся вовсе.

Либуса: Ну ладно уж. (про себя)  О н  это сделал мне! (служанки удаляются)

Каша: В лесу ночёвка под присмотром смерда

           украла твою память об отце.

Либуса: Отец живёт в душе моей вовек:

              пока дышу, он мысли мои полнит.

Каша: Любовь крепка, ей ведома огранка-

          пределов легкомыслие бежит.

Либуса: Одним лишь словом порешу задачу,

              которую вы извратили здесь.

              О, сердце верное, стой на своём!

Каша(отбрасывая прочь пояс Либусы): Разорван круг. Ты выбирать не можешь.

(продолжение сцены следует)

...........перевод с немецкого.....................................................Терджиманаheartrose:)

Роза Вайблер "Анне", рассказ

По стерне да по желтоватым лугам бежала она трусцой срезая путь. На закате небо горело пламенем.
"Солнце уже заходит, скоро ночь,- сказала себе молодая девушка и побежала ещё проворнее". Она приблизилась к крутому откосу. Снизу, из глубины показалась окружённая сараями и конюшнями большая новая мельница. Её уже покрыли было густые вечерние тени.
Девушка сбежала вниз ,ступила во двор. Она спросила батрака, который вышел было из конюшни,  тут ли новый мельник.
Да, только пошуметь у дверей- и выйдет.
Дворовый пёс будто взбесился. Она ,не обращая на него внимания, прошлась совсем рядом с привязью, дёрнула за проволоку- никто не явился. Она дёрнула ещё раз, сильней.
Наконец, вышла служанка. Мельник? Она его вот и покличет.
Тот, кто вышел, оказался молодым человеком, тридцати.
Она прочла было в "Анцайгер", что ему требуются люди на уборку клубней, молвила .
Он пригласил её зайти.
Она очутилась в большой комнате со столом накрытым белой скатертью. Свет зажечь бы, молвил мельник, подвесил на гвоздь с полу лампу.
"Вы готовы сразу приступить?-  заботливо надевая стекло, спросил он".
"Да".
 Вот он обернулся -и увидел её. Он сделал испуганное лицо, ведь у неё на лбу было большое красное родимое пятно, с которым она на свет явилась.
"Да. -молвил мельник, задумался,- многие заявляются:я всех нанять не могу. Откуда вы?"
"Из Ротакера, каменщика Петера дочь Анне".
"Ну-ну, его! Что ж, не могу вам наверняка отказать. Может быть, вы понадобитесь- тогда дам знать через посыльного мальчика".
Он взял с выступа, протянул ей прозрачную, пузатую бутыль: "Глотните вина!"
"Обойдусь, -испуганно отозвалась Анне".
"Возьмите же, это вам на посошок. с подарок!- настойчиво сказал мельник и заботливо заткнул гордышко деревянным чопом".
Дрожащими руками поднесла она склянку к губам и ,силясь, глотнула.
Мельникова молодая жена показалась в дверях. Тот метнулся к ней: она была на сносях, опрометью вытолкнул вон.
Нех ватало ещё чтоб такое на глаза попалось!
Когда мельник оборотился, Анне поставила склянку на стол и выдохнула :"Тыщу раз благодарствую!"
"Не благодарите! Сказано, если понадобятся сезонники, уведомлю..."
"Да, -молвила она ,пожелала доброй ночи и пошла восвояси".
Дворовый пёс, нерешительно ворча, сопроводил её вверх до середины откоса.
Она бежала задыхаясь будто за ней гнались до межи, за которой начиналась стерня. Здесь Анне присела -и застонала, заголосила запыхавшись. Как могло случиться, что её не взяли, рвалось из груди. А ей, Анне, что же, возвращаться в каморку, где отец ругается, а мать издевается, где воняет самогоном и грязью? Она никогда не вернётся, никому не нужная, а ведь она ещё молода ,сильна, ищет работы.
"Боже, как мне это снести?!- всхлипывала она ,утиралась голубым передником".
Уже стало совсем темно. С лесистого противоположного склона доносился посвист ночных птиц. Мельница была черным-черна, только два окна что два глаза зловеще желтели в сумраке.
Анна поднялась: "Вы  всё-таки должны меня где-то нанять! Утром пойду к Чёрному бауэру!"- отрезала она с примесью упрямства.
На следующий день стояла она перед Чёрным бауэром, старым, известным в округе мироедом и скупердяем.
"У меня работы полно, не засидишься! Ещё много картошки и репы в земле. Затем- молотьба и заготовка капусты. Между делом будешь кашеварить и кормить молодняк. У меня ещё Лене не отработала".
"Да,- сказала Анне".
"Плачу я четыре франка в неделю..."
Он придавил Анне своим взглядом, отчётливо внушившим: не смей перечить мне и отлынивать, смотри ты, куда пришла!
"Да, -повторила Анне".
"Можешь завтра утром приступать коль желаешь. -добавил Чёрный бауэр перейдя сразу на "ты", ведь учтивость была не в его натуре".
По пути домой Анна не чуяла земли под ногами. Наконец она нашла себе службу! Как хотелось ей устроиться и приодеться!
И пришлось ей потрудиться у Чёрного бауэра. Это значило вставать в четыре, огонь разжигать, варить людям и скотине, затем принималась она за полевые работы, то там , то здесь- до десяти. В первый день она так устала, что не могла уснуть, помалу, постепенно свыкалась Анне с тяжким трудом.
Когда она впервые села за стол, батраки зашушукались, заулыбались. Анна покраснела, а родимое пятно посинело...................................................................
Поздней осенью в село пришли солдаты, стали на квартиры по дворам. Житуха повеселела. По вечерам пелось и плясалось. Солдаты танцевали на току парами в обнимку. Из круглой дыры что на кухне Анне поглядывала на веселье.  Она припрыгивала, пробовала танцевать среди корзин и горшков, похохатывала -и бежала с кувшином к ручью по воду.
"Глянь, вот она!- дразнился солдат.- Пойди, приведи её в круг!"
Общество дружно громко хохотало.
Анне знала, почему. Она опускала голову и бежала опрометью в кухню.
"Я не для этого!- приговаривала она себе". Вечером она вытянула из трухлявого комода осколок зеркала, рассматривала себя долго и пристально, тёрла пальцами родимое пятно, будто пыталась его стереть.
"Оно-то стрёмно, видно, а смеяться им не след!".................................................................
На Рождество у Чёрного бауэра стол ломился от угощений: ешь, пей сколько влезет. Рано утром молодой батрак один остался: старый его товарищ подрался было с хозяином из-за платы. Анне села напротив молодого. Она поглядывала то на него, то в тарелку и почти не ела.
"Как звать её? -спросил батрак соседа".
"Анне".
"Анне, а вот тебе на!- сказал молодой батрак и вынул из петлицы воскресного своего кафтана шёлковую розу".
Анна не знала, что с ней сталось. Она  пугливо смотрела на него горячо благодаря, её юная душа летела к нему навстречу.
Она нежно мяла пальчиками цветок, а вечером прикрепила его к раме старого ,почерневшего исусова образка, что висел над изголовьем её кровати.
Из спальни разобрала Анне слова тихой, доносившейся из кухни песни, слова, которые никому кроме неё ничего не значили....................................................................
Родители Анне послали на хутор младшую сестру передать, что дома вся провизия вышла. Тогда прикупила Анне у Бауэра оклунок картофеля и кусок сала, всё увязала в мешок, чтоб вечером снести его домой.
Выдался холодный январский день. Анне надо было прибраться. Яблоки следовало присыпать соломой, а то пропадут. Когда в сарай шла она, услыхала, как молодой батрак с Лене беседовал, а ей ,Анне (или над ней?) рассмеялся вслед. Лютый мороз пробрал девушку: руки она опустила, едва сдвинулась с места.
Вечером небрежно она бросила на плечо тяжёлую котомку и шагнула в светлую ночь. Зори перемигивались, снег поскрипывал, дорога в Ротакер была безлюдной. Анна несказанно утомилась. Она бросила котомку в снег и присела рядом.
"Холодно же, так и замёрзнуть недолго!- прошептала она дыша в пальцы". Спустя несколько минут Анне подняла ношу и поковыляла.
Уж увидала она издалека смутный огонёк из окна родительского дома.
"Должна же я отдохнуть!- выдавила она задыхаясь". Она прислонилась к котомке, засмотрелась в мерцающее небо. Долго она бодрствовала, а члены её всё наливались усталостью и деревенели. Тогда закрыла она глаза.
"Все равно!- выдохнула она и как во сне потянулась к звёздам".
Утром родимое пятно побелело. Смерть погасила его.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы

Об авторе.
Роза Вайбель родилась 24.10.1875 г. в Детлигене (кантон Берн), умерла 1.10.1953 г. в Цюрихе (Швейцария). Выросла  в Детлигене и, по окончании школы, работала там же сервировщицей. Начала писать после того ,как в 1897 году в результате падения покалечилась. В начале 20-го столетия переселилась в Цюрих, писала рассказы, стихи для бернского немецкого театра, в зрелые года добилась признания в качестве писательницы юношеской аудитории. Рассказ "Анне" впервые опубликован в альманахе "Швейцария" за 1907 год.

Фридрих Ницше, "Идиллии из Мессины", пьеса (отрывок 3)

Песня козопаса
(моему соседу, Теокриту из Сиракуз)

Лежу вот: ноет требуха,
едом клопами.
А там, снаружи- шум и гам:
танцуют, знамо.

Та обещала в этот час
ко мне прокрасться.
Я, пёс на стрёме, шорох пас-
и всё напрасно!

Клялась ведь, Крест мне целовать!
Лгала мне? Поздно...
За всяким бегает, видать:
мои так козы...

Откуда шёлковый наряд...
Ах ты, гордячка?
Козёл повадился гулять-
кору не спрячешь?

Змея-кудряшка извила`сь-
я ждать извёлся!
Поганка ядом налила`сь-
в саду уж осень. 

Любовь меня изорвала`
как семь злодеек-
растите, луковки: валять
я вас не смею!

Луна уж канула в волне,
устали звёзды-
и мой уж изболелся день,
помру не поздно.

продолжение следует
перевод с немецкого Терджимана Кырымлыheart
rose

http://www.nietzschesource.org/facsimiles/DFGA/Work/PrivatePublication .....см. факсимиле оригинала пьесы

Эшреф Шемьи-заде "Сорокосьмица"(строфы 13-16)

* * * * *,..................................................................................................................smileheartrose:)

.

Эшреф Шемьи-заде

"Къыркълама"

.

___13___

На ниве летнею порой

увидишь толстый колос

набитый вредною мурой,

ущербный или полый.

Люд образованный такой:

надут учён святоша,

учёный истинный- простой.

От ханжества хлеб тошен.

.

___14___

Жизнь- что вода: уйти в застой-

в подземье просочиться;

нет- речкой звонкою, простой

надолго в море влиться.

Хлебнёшь из тех- кисла вода,

а то горчит, то сгнила.

А на проточных нет суда-

до самой дельты милы.

.

___15___

"Скоро надвое сложусь.

Пятьдесят -не праздник"

Нет, ровеснику скажу,

гнёшься не напрасно.

Тело- вечногибкий лук,

тетива- что сотня.

Разогнись, пошли стрелу-

пятьдесят -в погоню!

.

___16___

Слова, медовые слова-

добра и счастья семя;

слова, бедовые слова-

бьют что дубина в темя.

А интересно, почему

словесные громилы

растут себе по одному

на постаментах мило?

.

перевёл с крымтатарского.......................................Терджиман:)

.

 

Ведьмочка

Фридрих Ницше "Ведьмочка" (из пьесы "Идиллии из Мессины)

Меня ,честнягу, кормят
они, тьфу, не оплыть:
Бог любит мои формы
пока они круглы.
Послушному монашку
прощу хоть сто грехов:
не трогая за ляжку,
прочту ему стихов.

Не седовласый попик!
Нет, свеженький юнец-
он будто старый котик:
ревнивый, спасу нет.
Не любит он старушек!
Я не люблю седых.
Бог мудр: гулять не скучно-
всяк да найдёт своих.

Сердца спасает Церковь.
Наставница строга:
не принимает стерву.
А кто меня не гнал?
Коленями- на камень,
губами "тру-ля-ля":
и новыми грехами
мараем векселя.

Господь- свеча и шёпот.
Девчоночке- пастись:
она свои грешочки
сама себе простит!
Мои, честняги, в деле
две пары сдобных форм
пока не постарели-
тогда к чертям, позор!

перевод с немецкого Терджимана Кырымлыheart rose

Фридрих Ницше "Дионисийские дифирамбы" (отрывок 12)

2.
Эта Монета в ходу
по всему Миру-
Слава,-
Перчаткой касаюсь её
и с Отвращеньем швыряю под Ноги.
Кто желает продаться?
Продажные...
Кто выставился, загребает
жирными Пальцами
эту Всемирно-Конвертируемую-Жесть-Динь-Дон-Славу?!
Тебе отвесить?
Всё на продажу.
Да не скупись!
Тряси полной Мошной!
... а коль поскупишься-
их Добродетель ущемишь:
они все такие добродентельные.
"Слава" и "Добродетель" рифмуются.
Покуда Миръ жив,
торгуются Добродетельный-Болтун
со Славным-Трескуном:
Миръ жив их Базаром...
Пред всеми Добродетельными
   ищу Вины:
страшно виновен я, великим Долгом!
Всем Дырам-Рокочущим Славы
моё Честолюбие- Червь;
средь вас таких наслаждаюсь
Нижайшестью собственной...
Эта Монета в ходу
по всему Миру-
Слава,-
Перчаткой касаюсь её
и с Отвращеньем швыряю под Ноги.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы


2
Diese Muenze, mit der
alle Welt bezahlt,
Ruhm —,
mit Handschuhen fasse ich diese Muenze an,
mit Ekel trete ich sie unter mich.
Wer will bezahlt sein?
Die Kaeuflichen…
Wer feil steht, greift
mit fetten Haenden
nach diesem Allerwelts-Blechklingklang Ruhm!
— Willst du sie kaufen?
sie sind Alle kaeuflich.
Aber biete Viel!
klingle mit vollem Beutel!
— du staerkst sie sonst,
du staerkst sonst ihre Tugend…
Sie sind Alle tugendhaft.
Ruhm und Tugend — das reimt sich.
So lange die Welt lebt,
zahlt sie Tugend-Geplapper
mit Ruhm-Geklapper —,
die Welt lebt von diesem Laerm…
Vor allen Tugendhaften
   will ich schuldig sein,
schuldig heissen mit jeder grossen Schuld!
Vor allen Ruhms-Schalltrichtern
wird mein Ehrgeiz zum Wurm —,
unter Solchen geluestet’s mich,
der Niedrigste zu sein…
Diese Muenze, mit der
alle Welt bezahlt,
Ruhm —,
mit Handschuhen fasse ich diese Muenze an,
mit Ekel trete ich sie unter mich.

текст оригинала- прим.перев.


2
А эта монета в ходу
на всем белом свете –
слава, -
рукою в перчатке беру ее,
топчу в отвращении каблуком.
Кого можно купить?
Лишь того, кто продастся…
Вон как он выставился,
жирными руками
ловя вселенски-звонкую мелочь славы!
И вот его ты хочешь купить?
Такие продажны все.
Не поскупись только,
тряхни набитой мошной, -
а если пожадничаешь,
ты укрепишь их так называемую неподкупность.
Все они неподкупны.
Неподкупность и слава рифмуются,
правда, не по звучанию.
Но, покуда стоит мир,
орут искатели славы,
берут неподкупные –
и мир живет этим шумом…
Неподкупные и невинные,
я назову себя виновным,
виновным во всех смертных грехах!
Мое честолюбие заползет червем
в ушные раковины здешней славы:
среди таких, как вы, мне угодно
прослыть презреннейшим…
И эту монету, в ходу
на всем белом свете, -
славу –
рукою в перчатке беру ее,
топчу в отвращении каблуком.

не известно кем выполненный перевод, его "анонимность"- на совести редактора сайта http://www.nietzsche.ru/books_b.php )- прим. Терджимана Кырымлы

И.В.Гёте "Фауст", часть первая,сцена "Ночь"(мой пер. с нем.)

............................., для всех ,но РАди Васъrose- прим.перев.)                 

    ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ТРАГЕДИИ

                      СЦЕНА "НОЧЬ"

В некоей сводчатой узкой готической комнате.

Фауст, неспокойный, -на высоком седалище за кафедрой.

Фауст:

Я филозофию постиг,

юстицию и медицину,

увы, и теологию долбил

усвоив буквицы да цифирь.

И вот, стою, бедняк-дурак,

умом не крепче чем тогда!

Магистром звусь, и доктором

уже ,кажись, десятый год.

Меж сосен трёх немолодых

вожу учеников своих-

и вижу: знать нам не дано!

А сердце -жаждой сожжено.

Хоть выделяюсь из шеренги дурней

попов ,учёных всяких курий,

не мучимый сомненьем, не раздвоен,

исчадьем ада не обеспокоен,

к тому же радуюсь хорошему довольно,

не представляю, что б ещё освоить

дабы людей исправить и наставить

ни денег, ни запасов не имея,

ни почестей дворянских, благ плебея.

От жизни оной пёс бы удавился!

Я ж, бедный, к магии оборотился

чтоб силы демонов явились словом-

и обернулись знания уловом-

ведь умываюсь годы горьким потом

всё говоря без толку, без охоты-

чтоб я познал, в чём мира толк

и что связует вещи в нём:

зародыша и плод, росток-

не увязая в гуще слов.

.

О, если б, Полная Луна,

Ты знала как сижу без сна

за кафедрой не раз в полночь,

твой луч сумел бы мне помочь.

Мой странный друг, явися мне.

Ах, мы б прошлись наедине.

Для нас преград, любимый, нет.

Мы б купно с духами парили

миная горы и долины.

Я  смог бы чад наук омыть,

в росе твоей здоровым быть.

.

О! сколь сидеть в тюрьме ещё?...

(проклятый каменный толчок,

где даже солнца милый луч

скрозь стёкла токами тягуч)

меж четырьмя шкафАми книг,

и каждый том- червям гранит,

и меж бумаг высоких куч,

что в паутине да пыли,

акми миккстура, в колбу влит,

инструментарием удобнрен,

портрету мёртвого подобен.

Ты мир сумел свой засолить!

.

И ты ль не знаешь, отчего

сердечко мучимо врагом-

невыразимо горькой болью?

Она и жизнь твою неволит!

Ты променял природы живь,

что Бог устроил для людей,

на пыль и прах, на тлен и гниль,

на груды чучел и костей.

Воспрянь! туда, в далёкий край-

и этот тайный манускрипт,

что Нострадамус начертал

да скажет, что там впереди.

И, коль Природа просветит,

увидь бегущую звезду,

взойди туда, где вы- одни:

твой дух познает Вышний Дух.

Фальшивит пересохший ум.

Я в коло демонов зайду...

Я здесь один, вторите...чу!

(отворяет манускрипт, зрит знак Макрокосма)

О, сколь блаженно этот вид

питает суть моих извилин!

Я юн и счастием полним:

по нервам, жилам уструилось.

Не богом ли начертан знак,

что лихорадку мою лечит,

он ладом полнит грудь увечну,

им отворяется казна

природных сил, сокрытых не навечно!

Не бог ли я? Светло в душе.

Я всматриваюсь в эти чЕрты:

се Труженица мне вручает крепи.

Я чую шёпот Мудрости, уже:

"Духовный мир не затворён навечно.

Душа- жива, на сердце стынет труп.

Встань, ученик, купайся не переча,

ныряй, землянин, в раннюю зарю!"

(всматривается в знак)

Как Всё в Одном сливается взаимно,

живёт и трудится, о диво!

ОблАки, то нисхОдя, то вздымаясь,

торочкой золотою украшаясь,

благословенья ладан расточают,

к земле из выси мощно припадают:

сей благовест Единому играют!

О, Зрелище! Увы! всего лишь представленье!

Как мне постичь Тебя, Природо Безконечна?

Вы, груди, где? Истоки всякой живи,

я вял и тощ, но вас, увы, не вижу.

Вы бьёте, льёте- я лишь жаждой мечен!

(вяло листает книгу- и замечает знак Духа Земли)

Иначе этот знак меня берёт!

Ты, Дух Земли, мне ближе.

Уж чую: мои силы пышут.

Уже горю что молодой заброд.

Уже готов явиться миру смело

земным болящим и ярящим всплеском,

двумя крылАми с бурями сразиться

и ,не скорбя, о скалы грудью биться.

Над мАкушкою стелет мрак...

Гаснет лампа....

Луна за тучею темна...

Грома! Лучи кровавы

вокруг чела... из хмари-

чудак незримый; кучат чучела-

и коловертят

             меня!

Я ощутил: се Ты, Летучий Дух.

Откройся!

Ха-а-а. Как в сердце спёрло!

К новым чувствам,

нервы ползучи!

Я чую: сердце, тебя предано до донца!

Крепче врачуй! цена дара- одна жизнь.

Дух:

Кто звал меня?

Фауст (отворачиваясь):

                                Ужасен лик!

Дух:

Питал тебя до самых краев,

тобою мощно вызываем, я- вот.

Фауст:

         ....увы, невыносим!

Дух:

Ты на последнем издыханьи

молил свиданья и беседы.

Души ли зов уста бередил?
Я- здесь. Где этот ум, что миръ весь

вращал, нас, духов, воздымая

чтоб побрататься? Фауст, где ты,

сверхчеловече? Голосом воздетый,

вот я, сгущён, старательно внимаю

тебе, теперь приметен смертный,

о, червь дрожащий, сморщенный, последний.

Фауст:

Я ль ,Фаутс ,тебе равный, должен

на милость сдаться, полымяной роже?

Дух:

В думы мавеньи, в дерзости дел

я сокращаюсь,

всё освящая:

смерть и рожденье,

вечность морскую,

бег, перемены,

жизни горенье,

тем же станку шумящу прислужаю

и тку БожЕств живое одеянье.

Фауст:

Тебя, кто миръ обширный ометает,

рабочий дух, сколь рядом чую: близок...

Дух:

Тот дух, что тело заключает-

не я!

(....исчезает)

Фауст (рушась):

Не ты?

Но кто?

Я- образ Божества

и -вовсе не тебя!...

.................................

(стучат в дверь)

О, смерть! известно: ассистент

убьёт тотчас голУбую мечту,

дополз погрызть науки тук.

Гряди, червивый импотент!

 

Вагнер:

Простите. Чуял, вслух читали,

пожалуй, греческой трагедии отрывок:

на сей стезе желал бы я барышить,

она сегодня прибыть источает.

Молве и слуху глум привычен:

поп-беден, лицедей- добычлив.

 

Фауст:

Да, верно, поп- комедиант-

ко времени: и люб, и зван.

 

Вагнер:

Ах, коль живёшь в музее заперт,

не видишь мiра даже в божий праздник,

издалека хотя бы, чрез оконну раму,

кому твои словесные дерзанья?!

 

Фауст:

Не осязая слова, не добыть вам речи,

когда она не из нутра клокочет,

не градом древлемощным мечет,

сердца людские плющит-лечит.

 

Вагнер:

Доклад, однако, лектора счастливит.

Мне далеко до благодатной нивы.

 

Фауст:

Он ищет речевых побед!

И он ли- не трескун-дурак?!

Немного дум таит в себе

та речь, чей слог кудряв.

Коль есть вам прямо что сказать,

то нужно ль слог полировать?

Словес пестрЯдь- бесчеловечна,

хотя заманчива на слух:

так хладный ветер падаль мечет,

несёт осеннюю листву!

 

Вагнер:

Ах, боже! сколько всех наук,

а лет даётся мало:

не совладать критическим закалом.

Сердечко, мозг- что мухи: тки, паук.

Сколь тяжко не собрать отмычек.

Придётся ли к источника взойти?

А на серёдке срочного пути

беднягу смерть приказно вычтет.

 

Фауст:

Пергаментны ль те святы родники,

из них захлёб навеки жажду лечит?

Коль ты к  душе родитмой не приник-

не заслужил покоя, рЕчу!

 

Вагнер:

Позвольте, в том большое счастье-

скрозь воздуся веков перемещаться,

да извлекать те мудрости былыя,

что перекрыты нашенским прибытком!

 

Фауст:

О да, до самых дальних зорь!

Мой друже, времена былыя

нам запечатаны не на позор.

О "воздусях" вы главное забыли:

суть они Уст Господних ток:

века ему- преграды ветхи.

Вглядись до воя: что оттоль исторг?

В чулане- лихо сваленные вехи,

застоев глушь , заломов злой восторг,

марионеток речи...

 

Вагнер:

                А мiръ? Людские дух и сердце

желает всяк изведать?

 

Фауст:

                   Чем же?

По имени окликнув, сглазить детку?

Кто ведал, те, немногие, вещали,

сны, чувства черни обращали,

суть сожжены, распяты средь гляделок.

Пршу вас, друже, наступила ночка:

должны же мы речам поставить точку?

 

Вагнер:

Хотелось мне скорее зрелости достичь,

чтоб вам ответсвовать учёно вровень.

В воскресу пасху, завтра, может,

удастся мне вопрос один постичь.

 

Фауст:

Пока надеждою башка дурная прыщет,

пустой язык свербит сырой доклад.

Кто ищет жадною рукою клад,

доволен будь, коли червей отыщешь!

Такой-то гоос осмелел же здесь,

где Духовмiръ меня облёк, разнесться!

Но, кстати, благодарствую за весть

ничтожнейшему из сынов надземных:

ты разлучил с отчаяньем меня,

которое вредило так рассудку:

явленье было велико, ея!

Ты, Фауст, ощутил себя малюткой.

Я, Образ Божества, уже

приблизился к зерцалу вечной правды,

роскошествовал в небес сияньи красном

готовясь смертну плоть отжечь.

Я, сверххерувим, чья сила воли

вот, веной бы вонзилась в Сердце Горне

для наслаждений ангельски-раздольных-

и поцелуем утолила б жар свой гордый,

я брошен оземь ....божьм громословом?!

...........................................................

Не вольно мне с Тобою мериться-равняться.

Я, одержимый, смог Тебя дозваться-

остановить Тебя- ни сил, ни воли.

 

То был блаженный миг Явленья:

Он дал мне чувства малости, величья,

Он отшвырнул меня ногой свирепо

в неведомое нечеловечье.

Кто научил? Чего ст"рониться?

Предупреждён я иль отмечен?

Делам и бедам нашим- не розниться:

они суть камни в жизненном теченьи.

 

Прекраснейшее, чем бы с Духомъ породниться,

мы давим чуждым сверх креста.

К благам земнаго мира устремимся-

иную ношу нам вручит мечта.

Дающите нам жизнь земные чувства

темнеют, охладев, в волненьи тучном.

 

Когда Фантазия стремит в полёт,

полнЯсь Надеждой, к Вечному взмывает,

столь мало удовольствует её-

а Счастье в круге Часа исчезает.

Печаль гнездится во сердечной глУби,

плодит тихонько тайныя нелЮби,

Покой-Охоту детками замает,

да примеряет новыя личИны:

то дом, то кош, семью с женою кажет,

отраву, нож, потопом да пожаром

торопит, тормозит, а ты , зажатый,

что не теряешь- жертвуешь кручинам.

 

Богам не равен я . В глубоком мраке

я червю равен пресмыкаясь в прахе,

которого, что прахом же питаем,

пята прошельца плющит погребая.

 

Не прах ли здесь ,вдоль узких стен

стократразладно меня глушит?

Хлам многоличья перемен

меня, он, моль, помалу крушит?

Здесь я испью? Тут собран тук?

Из многокнижия извлечь

людских мучений пустоту-

да каплю счастья подстеречь?....

Что скалишься, порожний череп , мне:

мол мозг твой, равно мой, вертел

заблудшим телом к свету в темноте,

желая правды, да всё плачем пел?

Инструментарий шутит надо мной:

валец да коло, сито, ручка.

Стою у Врат. Вам, с пыльной бородой:

Кто Их мне, Ворота, разлучит?

( окончание главы сегодня набью----прим. перев.)

Фридрих Ницше "Дионисийские дифирамбы" (отрывок 14)

О Бедности Богатейших

Десять Лет прочь-
ни Капли меня не достигло,
ни Влажного Ветра, ни Росинки Любви
... Удел без Дождя...
Пожалуйте от моей Мудрости:
не скупиться в этой Суши,
истекать самому, орошать самому,
пасть Дождём в пожелтевшую Глушь!
Раз наказал я Облакам
прочь от моих Гор;
раз молвил я "больше Свету, вы Тёмные!"
Теперь зову их:
"Выменями натемно оградите меня,
подою вас,
вы Коровы Выси!
Млечно-тёплую Мудрость,
слад`Росу Любви
пролью над Уделом.
Прочь, прочь, вы Правды,
мрачны ваши Взгляды
Не желаю на Вершинах своих
видеть горькие нетерпеливые Правды.
Улыбкой позлащёна,
явилась ныне ко мне Правда,
послащена Солнцем, загорелая Любовью-
именно спелую Правду срываю я с Ветки.
Сегодня тяну Ладонь
к Локону Случая,
сам достаточно умён
чтоб Случай как Дитя увести, перехотрить.
Сегодня угодно мне гостеприимным быть
к Нежеланному;
Судьбе колюч не буду:
Заратhуштра не Ёж.
Моя Душа
ненасытна своим Языком:
всё Доброе и Злое уже лизала,
в каждую Глубь совалась.
Но всегда как Пробка,
всегда выплывает наверх,
пестрит как Масло поверх бурого Моря:
из-за неё зовут меня Счастливым.
Кто Отец мой да Мать?
Разве не Отцец мне Князь Избытка,
а Мать- Тихая Усмешка?
Не произвёл ли меня их Брачный Союз,
меня, Зверя-Загадку,
меня, Светлое-Чудище,
меня, Расточителя-всей-Мудрости Заратhуштру?
Болен ныне Нежностью,
Росный Ветер,
сидит Заратуштра ждущий, ждущий свои Вершин,
в своём Соку
послащён и сварен,
ниже своих Высот,
нище своих Льдов,
усталый, блаженный,
Творец на Седьмой День.
Тс-с-с...!
Истина тянется надо мной
Облаку подобна:
невидимыми Молниями разит меня.
Широкими Ступенями Долгой Лесницы
спускаетя её Счастье ко мне:
приди, приди, любимая Правда!
Тс-с-с...!
Вот она моя Правда!
Нерешителен Взляд её мне:
медлят Очи,
лёгкая Дрожь их колышет:
милый, злой Девичий Взгляд...
Она распознала Причину моего Счастья,
распознала меня- ха! что нагадала?
Пурпур таит Дракон
в Бездне её Взгляда.
...Тс-с-с-с..! Моя Правда речёт!...
"Горе тебе ,Заратhуштра!
Выглядишь как
проглотивший Золото:
будто тебе Брюхо вспорют!...
Слишком богат ты,
Губитель-Многих!
Слишком многим Зависть причинил ты,
многим -Бедность...
Меня саму твой Свет затмевает:
мне зябко- прочь, Богач,
вон, Заратhуштра, вон из своего Солнца!...
Желаешь дарить, сдарить свой Избыток
но сам ты- Избыток!
Будь умён ,ты Богач!
Подари вначале себя, о Заратhуштра!
Десять Лет прочь-
и ни Капли тебя не коснулось?
Ни влажного Ветра? ни Росинки Любви?
Да кому тебя любить,
Богач Чрезмерный?
Твоё Счастье сушит все вокруг:
Любовь обедняет
- Дождям не Удел твой... 
Больше никто тебе не благодарен,
ты ж благодарен всем,
кто берёт у тебя:
на том я тебя разгадала,
Сверх-Меры-Богач,
Беднейший-из-Богачей!
Ты жертвуешь собой, тебя мучает своё Богатство-
раздаёшь себя,
не хранишь себя, не любишь себя:
великая Му`ка гнетёт тебя постоянно,
Мука переполненного Страха, переполненного Сердца...
но никто уж тебе не благодарствует...
Ты обеднеть должен,
мудрый Невежда!
Желаешь снова любимым стать.
Любят лишь Страдальцев,
подают от Любви лишь Голодающим:
раздари сначала себя, о Заратhуштра!
Я твоя Правда!..."

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы


Von der Armut des Reichsten.

Zehn Jahre dahin —,
kein Tropfen erreichte mich,
kein feuchter Wind, kein Thau der Liebe
— ein regenloses Land…
Nun bitte ich meine Weisheit,
nicht geizig zu werden in dieser Drre:
strme selber ber, trufle selber Thau
sei selber Regen der vergilbten Wildniss!
Einst hiess ich die Wolken
fortgehn von meinen Bergen, —
einst sprach ich „mehr Licht, ihr Dunklen!“
Heut locke ich sie, dass sie kommen:
macht dunkel um mich mit euren Eutern!
— ich will euch melken,
ihr Khe der Hhe!
Milchwarme Weisheit,
sssen Thau der Liebe
strme ich ber das Land.
Fort, fort, ihr Wahrheiten,
die ihr dster blickt!
Nicht will ich auf meinen Bergen
herbe ungeduldige Wahrheiten sehn.
Vom Lcheln vergldet
nahe mir heut die Wahrheit,
von der Sonne gessst, von der Liebe gebrunt, —
eine reife Wahrheit breche ich allein vom Baum.
Heut strecke ich die Hand aus
nach den Locken des Zufalls,
klug genug, den Zufall
einem Kinde gleich zu fhren, zu berlisten.
Heut will ich gastfreundlich sein
gegen Unwillkommnes,
gegen das Schicksal selbst will ich nicht stachlicht sein
— Zarathustra ist kein Igel.
Meine Seele,
unersttlich mit ihrer Zunge,
an alle guten und schlimmen Dinge hat sie schon geleckt,
in jede Tiefe tauchte sie hinab.
Aber immer gleich dem Korke,
immer schwimmt sie wieder obenauf,
sie gaukelt wie l ber braune Meere:
dieser Seele halber heisst man mich den Glcklichen.
Wer sind mir Vater und Mutter?
Ist nicht mir Vater Prinz berfluss
und Mutter das stille Lachen?
Erzeugte nicht dieser Beiden Ehebund
mich Rthselthier,
mich Lichtunhold,
mich Verschwender aller Weisheit Zarathustra?
Krank heute vor Zrtlichkeit,
ein Thauwind,
sitzt Zarathustra wartend, wartend auf seinen Bergen, —
im eignen Safte
sss geworden und gekocht,
unterhalb seines Gipfels,
unterhalb seines Eises,
mde und selig,
ein Schaffender an seinem siebenten Tag.
— Still!
Eine Wahrheit wandelt ber mir
einer Wolke gleich, —
mit unsichtbaren Blitzen trifft sie mich.
Auf breiten langsamen Treppen
steigt ihr Glck zu mir:
komm, komm, geliebte Wahrheit!
— Still!
Meine Wahrheit ists!
Aus zgernden Augen,
aus sammtenen Schaudern
trifft mich ihr Blick,
lieblich, bs, ein Mdchenblick…
Sie errieth meines Glckes Grund,
sie errieth mich — ha! was sinnt sie aus? —
Purpurn lauert ein Drache
im Abgrunde ihres Mdchenblicks.
— Still! Meine Wahrheit redet! —
Wehe dir, Zarathustra!
Du siehst aus, wie Einer,
der Gold verschluckt hat:
man wird dir noch den Bauch aufschlitzen!…
Zu reich bist du,
du Verderber Vieler!
Zu Viele machst du neidisch,
zu Viele machst du arm…
Mir selber wirft dein Licht Schatten —,
es frstelt mich: geh weg, du Reicher,
geh, Zarathustra, weg aus deiner Sonne!…
Du mchtest schenken, wegschenken deinen berfluss,
aber du selber bist der berflssigste!
Sei klug, du Reicher!
Verschenke dich selber erst, oh Zarathustra!
Zehn Jahre dahin —,
und kein Tropfen erreichte dich?
Kein feuchter Wind? kein Thau der Liebe?
Aber wer sollte dich auch lieben,
du berreicher?
Dein Glck macht rings trocken,
macht arm an Liebe
— ein regenloses Land…
Niemand dankt dir mehr,
du aber dankst Jedem,
der von dir nimmt:
daran erkenne ich dich,
du berreicher,
du rmster aller Reichen!
Du opferst dich, dich qult dein Reichthum —,
du giebst dich ab,
du schonst dich nicht, du liebst dich nicht:
die grosse Qual zwingt dich allezeit,
die Qual bervoller Scheuern, bervollen Herzens —
aber Niemand dankt dir mehr…
Du musst rmer werden,
weiser Unweiser!
willst du geliebt sein.
Man liebt nur die Leidenden,
man giebt Liebe nur dem Hungernden:
verschenke dich selber erst, oh Zarathustra!
— Ich bin deine Wahrheit…

текст оригинала- прим. перев.

О БЕДНОСТИ САМЫХ БОГАТЫХ
Минуло десять лет –
не проникло ко мне ни капли,
ни влажного ветра, ни рос любви;
я – край, лишенный дождя…
Но вот вам моя мудрость:
не скупиться и в здешней пустыне,
стать потоком, стать росами,
стать дождем засушливых мест!
Однажды велел я тучам
не жаться к моим вершинам,
однажды велел “больше света!” тьме.
Теперь я зову их обратно,
мне любы их темные чрева.
Я уж вас подою,
коровушки высоты!
Млечно-теплую мудрость, сладкие росы любви
пролью над страною.
Прочь, прочь отсюда, истины
с вечно мрачным взором!
Не нужны на моих вершинах
горькие нетерпеливые истины.
Мне сегодня дороже иная –
позолоченная улыбкой,
подслащенная солнцем, загоревшая в лучах любви
зрелая истина,
которую можно сорвать с ветки.
Сегодня рукой касаюсь
кудрявой головки случая.
Не глупо ведь: обращаться со случаем,
как с ребенком, - играть с ним, хитрить.
Сегодня гостеприимен я
ко всему нежеланному,
даже навстречу судьбе я иголками не ощетинюсь,
Заратустра не еж.
Душа моя,
с ненасытным своим языком,
все, что есть злого и доброго на свете, она уже
облизала,
в любую бездну спускалась.
Но вновь и вновь бутылочной пробкой
выныривает она на самый верх,
разливается маслом по глади бурого моря:
ведь и счастливцем зовут меня из-за моей души.
Кто меня породил?
Или не звался отец мой Князем Избытка,
или на имя Улыбка не откликалась мать?
Не из их ли союза я родился:
я, Зверь Загадок,
я, Истребитель Света,
я, расточитель вселенской мудрости Заратустра?
Ныне же, болен нежностью,
росами полным ветром,
сидит в ожидании Заратустра, сидит на своих
вершинах, -
в собственном соку
сварен и послащен,
ниже своих вершин,
ниже своих льдов,
блаженно усталый,
Творец на седьмой день творенья.
Тише!
Истина плывет надо мной
подобно туче,
метя в меня невидимыми молниями.
По широким и длинным лестницам
нисходит ко мне ее счастье:
гряди, о гряди, возлюбленная истина!
Тише!
Это моя истина!
Ее очи колеблются,
бьет ее бархатная дрожь,
она глядит на меня –
с любовью и ненавистью, как дева…
Она распознала основу моего счастья,
она распознала меня – ха-ха! вот отгадчица!
Кровавый дракон таится
в бездне девичьих глаз.
Тише! Моя истина заговорила!
Горе тебе, Заратустра!
Ты выглядишь так,
словно проглотил слиток золота, -
чтобы достать его, тебе распорют живот!
Чересчур ты богат,
Погубитель многих и многих!
Слишком многих ты сделал завистливыми,
слишком многих – бедными…
Меня самое оставляет в тени твой свет;
меня зябко, поди прочь, богатый!
уйди, Заратустра, из-под лучей твоего солнца!
Хотелось тебе одарить, оделить всех своим избытком,
а избыточен – и, значит, не нужен – ты сам!
Богатый, стань умным –
раздари сперва самого себя, Заратустра!
Минуло десять лет –
не проникло к тебе ни капли?
Ни влажного ветра? ни рос любви?
Но кому же захочется полюбить тебя,
невозможно богатый?
Твое счастье высушивает все вокруг,
лишает любви,
нет дождя для засушливых мест!
Никто не испытывает к тебе благодарности,
ты же благодаришь каждого,
кто берет у тебя, -
и на том я тебя и узнала,
невозможно богатый,
наибедный изо всех богачей!
Ты жертвуешь собою, тебя мучает твое богатство,
ты раздаешь себя,
ты не щадишь себя, ты себя не любишь.
Великая мука понуждает тебя к постоянному действию,
твоя палата ломится добром, твое сердце ломится
добром,
но никто не благодарит тебя более…
Тебе надо стать беднее,
глупый мудрец,
если ты хочешь, чтобы тебя любили.
Любят лишь страждущих,
даруют любовь только голодающим:
раздари сперва самого себя, Заратустра!
Я – твоя истина…

неизвестно кем выполненный перевод, его "анонимность"- на совести редактора сайта http://www.nietzsche.ru/books_b.php )- прим. Терджимана Кырымлы

Страницы:
1
2
3
4
5
6
7
8
39
предыдущая
следующая