Бессонниц чёрно-белой масти

Во власти холода и тьмы

У одиночества во власти.

Четыре года без весны

Весны твоей волшебный танец

Волшебный сон, о эти сны,

Руки твоей протуберанец…

Четыре века без огня

Холодным светом обмануться

Терзает свет, в ночи маня,

И невозможность прикоснуться.

И на четыре стороны

Одна лишь бездна звёздной ночи

И жалкий свет моей луны

Среди квадриллионов прочих.

Рукой подать, рокочет дискотека:
руладу множит записной пошляк--
в нём что-то есть от эпигона-грека,
что он сшибает в бедных ковылях?

Песок сырой, он уступает пяткам,
похож на глину-- вязок, хоть и бел,
на "молоко", что шире, чем "десятка":
о ней пиндос по-русски перепел.

Густые волны позвоночник холят.
Простые губы слизывают соль.
Пустая лодка манит на приколе.
Сверкает неба многозначный ноль.

надежд, их прятал в уголок
своей не ставшей съёмной клети,
где подрастали чьи-то дети.
Из нервов вышитый полог

покрыт заметным всеми прахом.
Ты, горечь сладкая, неряхам
доступнейшая из наград.

В шатре для памяти раздолье;
здесь акварельны даже моли,
здесь известь гости льют в обрат.

Играет цыган на гармошке;
ревёт и топчется медведь;
в треух суконный с верхом кошки
летят кровинки, зёрна, медь.

Несёт аорта пароходы.
За Волгой та же бахчестепь--
травы непаханые всходы.
Разделена рекою клеть.

Слагай же дар из подаяний
меняя круглые на хруст.
Подол капризной несмеяны
как этот мир-- прохладен, пуст.

Неймётся ветреной былинке.
За океаном нет земли,
так легче думать по старинке:
она --кувшинки прочный блин.

вы приметесь бумаги заполнять,
входить в доверье разным господам.
Вас дрессирует денежная знать.
Не называйте вещи как Адам,
глотайте их карманами и ртом.
А что потом? Суп с голым топором.

Кто хочет поучаствовать, трубя,
пустое место в красках подавать?
Героев трупы дети теребят...
Кладут принцессу прямо на дрова...
Что было до? Ре-ми-фа-соль-ля-си.
Теперь топор солёный пососи. 

Зачем они на сухостой собрались:
с грачами упорхнут осенней ночью?
Молчат, слепые слизистые крали:
мясным богам собрания урочат?

Убив мечтанья, душами немеем;
затем уходим в быт и суесловье:
так уползают к полдню в норы змеи
переварить чтоб личные уловы.

Никто не смеет выползти на трассу:
она черна как ночь, она беззвёздна.
Господь, храни улиточную расу;
а нам лететь к Тебе, пожалуй, поздно.

Годины льются мутью, илистые реки.
каморками наду`шенных трясин.
Ты чуешь пистолетотрески,
да? значит черепушка на мази`.

перевод с немецкого Терджимана Кырымлы
см. перевод  Юрия Куимова http://www.stihi.ru/2010/08/23/5308

Angst

Wald und Flur liegt tot in Schutt und Scherben.
Himmel klebt an Staedten wie ein Gas.
Alle Menschen muessen sterben.
Glueck und Glas, wie bald bricht das.

Stunden rinnen matt wie truebe Fluesse
Durch der Stuben parfuemierten Sumpf.
Spuerst du die Pistolenschuesse –
Ist der Kopf noch auf dem Rumpf.

Alfred Lichtenstein

Меня преследует улитка

И целоваться лезет липко

И петь со мною в унисон,

Напоминая мне подруг,

Друзей, что не были друзьями,

Что, как и я, сегодня в яме

С тщетою выбраться потуг.

Гнилое время, тлен и тьма

Победу празднуют невежды

Не в моде белые одежды -

Инстинктов низких кутерьма.

И лучше тех, кто подл и глуп -

Тот, кто глупее и подлее

Он для толпы куда милее

Чем, им зарытый, тихий труп.

Среди почёта и любви

Им аплодируют трибуны

И жмут (им верят те кто юны)

Их руки чистые в крови.