Но вот уже и горнисты отыграли Зарю. И сразу же, как по приказу, наступил вечер. Корабельные рынды отбили семь склянок. За вечерним чаепитием Лукьяновна и открыла внуку смысл его скоропостижного телеграфного вызова.
– Раскинула я карты, внучок, и они сказали, что жить мне осталось самое большее две недели.
Зная бабулькины возможности и способности, Вацлав не стал лезть в бутылку и доказывать, что всё это старчески-маразматические блажь и выверты, а молча тяжело вздохнул – ему ведь в дорогу, и, скорее всего не удастся кинуть комок земли на крышку последнего бабусиного земного пристанища.
- Но это не главное, - продолжала Лукьяновна, - хочу поведать тебе причину рослости и урожайности третьего от дороги дерева.
Указующий перст, дабы не были попутаны румбы, точно тыкал на старый абрикос. Дерево действительно было огромно: в свои 45 лет оно было выше уличного тополя, а крона его затеняла четверть нижнего сада. Множественные зародыши плодов сулили как обычно чуть ли не тонну урожая. Вацлав помнил и выделял это дерево с самого детства – в его ветвях он любил сиживать часами, и смотреть на серые стройности боевых кораблей в Севастопольской бухте и в примыкающих к ней бухточках. Собственно чуть ли не с этого дерева и начинался его путь по морям и континентам.
- Дело в том, внучок, что в корнях абрикоса прикопано 36 фашистов.
Вацлав невольно улыбнулся и спросил: живьём?
Бабуля, помня о скоротечности визитов внука, шутить была не намерена: – нет, мертвяков.
И начала некороткий свой рассказ, предваривший историю с подабрикосовым захоронением, и прерываемый только кукушкой в ходиках и близкими корабельными рындами.
Лукьяновна род свой исчисляла из хопёрских казаков, волею судеб и Её Императорского Величества, заброшенных на брега речки Лабы, которая, ежели бы ей посчастливилось проистекать по германским склонам, называлась бы, как и её западная полногрудая сестра-побратимка Эльбой.
Вышла Лукьяновна замуж неполных семнадцати лет, будучи ещё Анечкой. Свёкор Анечки шкуродёрствовал полковником в войске атамана Шкуро, да и отец её в Гражданскую признаться, был ординарцем отнюдь не у Щорса и Чапая, и поэтому, после окончательного и бесповоротного установления советской власти на землях Кубани, многочисленное семейство (всего лишь на полчаса разминувшись с уполномоченными, везущими им пригласительные билеты в столыпинские вагоны, весело стучащие колёсами в тридесятые абаканские дали), справедливо полагая, что на целых костях мясо нарастает быстрее, бросив хаты и скот, через тогда ещё станицу Псебай горными тропками и перевалами ушло к абхазским берегам.
Где и затерялось до поры до времени под чужими именами и с чужими паспортами среди прочего приблудного люда в субтропическом Гульрипше.
Старики не прижились в душно-пальмовом раю и тихо отошли, а молодые рьяно начали обустраиваться на новом месте. Упорства Анечке было не занимать. И поэтому, не позволяя ни себе, ни мужу (который, кстати, только лишь на год был неё старше), ни мига передыха, начали наращивать мясо.
Месили саман, стругали доски, таскали камни с морских берегов. Вот уже забелели бока хатки, завиднелся вход в сытый погреб, а вот уже послышался детский крик из агары – традиционной абхазской люльки, сделанной по доброте душевной стариком соседом.
Но и рождение дочери не сделало Анечку ни мягче, ни добрее. Со словами: двум казакам в доме не бывать, - Анютин муж, ну и соответственно, родной дед Колонеля, закинув баул на плечи, ушёл в поисках серых глаз, ибо зелёные казачьи ему стояли поперёк зрения ещё со времён прапрадедовской Сечи.
Оставшись одна, Анечка не растерялась, устроилась работать в Сухум на завод ученицей сверловщицы. Но удаленность жилья от завода сыграла с ней злую шутку, причём шутка полностью соответствовала духу времени – за получасовое опоздание на работу по Указу от 26 июня она была приговорена к трём месяцам исправительных работ тут же при заводе, с удержанием из заработка десятой части. И всё бы ничего, но через неделю, чувствуя, что опять опаздывает (а это могло закончиться и тюрьмой на те же три месяца), Анечка срочным порядком оформила дочку в детдом. Сама же унеслась в славный город Батум, на военно-морскую базу, где моментально вышла замуж за мичмана-торпедиста, сменила фамилию на новомужнину, и стала мечтать о воссоединении с дочкой.
Но новый муж не проявил поначалу усердного желания, потом встряла передислокация на новое место службы в Поти, а чуть погодя началась и война.
Какое короткое и какое всё же ёмкое и длинное это слово – война. Сколько в нём умещается жизней и смертей, сколько изломанных судеб.
До конца войны ещё был целый год (правда, кто об этом тогда знал?), когда Анечку вместе с мужем-мичманом перебросили в свежеосвобождённый Севастополь.
Вот тогда и возникла коллизия с убиёнными немцами. Прибывшим на восстановление минно-торпедного арсенала сразу же предложили любой участок Троицкой балки под заселение. Помня историю с опозданиями, Анечка выбрала делянку напротив КПП, дабы можно было от калитки до вертушки с вохрой добежать в три секунды.
Надел находился чуть ниже того места, где 90 лет назад предписанием Тотлебена был устроен Селенгинский редут, перед которым потерял феску-шешию, чаще вместе с головой, не один зуав. Здесь же, по прихоти фортификаторов и штабных карандашных знатоков военного искусства, проходила и одна из линий германской обороны в мае сорок четвёртого.
Русский десант, ворвавшись с моря на склоны Троицкой балки, смял штыками оборонителей; многие из них так и остались лежать, кто - уткнувшись носом в землю, кто - на боку, а кто и с настежь уставленными глазами в небо.
На клочке, облюбованной Анечкой для житья, павших фрицев оказалось тридцать шесть.
Яму пришлось рыть глубокую и в меру просторную. И вместо обещанных фюрером крымских латифундий с русскими батраками, каждому из них достался лишь квадратный аршин. Положили их вповалку, в три яруса. Со всеми регалиями. Разве только без оружия, которое раньше малочисленных ещё, но пронырливых мальчишек, успела собрать трофейная команда.
И посадили над ними маленький саженец абрикоса.
Как уже было ранее замечено, упитанные арийцы способствовали быстрому росту и урожайности армянской сливы, они же вероятно питали саженец и тевтонским духом. Этим же духом были заряжены (или заражены?) и урюки, из которых позднее делалось посредством дрожжей и перегонного куба нетрадиционное славянское зелье.
Через урюковый самогон, добавленный для крепости и вкуса в вино, которое этой манипуляцией мгновенно превращалось в элитную португальскую амброзию, тевтонский дух перекочёвывал в курсантов подводников. Таким образом, происходило некое сакральное смешение духа капитана третьего ранга ВМФ СССР Александра Маринеску, с духом капитана цур зее Кригсмарине Вольфганга Люта.
И этот дух-коктейль долго ещё витал над всеми четырьмя океанами, где буравили водные ходы советские атомные подводные лодки.
Но нет уже ни Лукьяновны с её побудительным к подвигам портвейном, нет и училища. А в его стенах ныне готовят бакалаврский и магистерский персоналы для мирного украинского атома.
