Храм Белый лотос и Черкассы

Черкассы - город контрастов) Там улица Хрещатик в три раза длиннее, чем в Киеве, Бульвар Шевченко очень похож на Подол, а дорога к монументу Славы на Арсенальную. Там живет Коровин и немного разрушенных зданий позапрошлого века, а Каневское водохранилище напоминает бескрайнее море. И вместе с тем тихо, немноголюдно, мало высотных домов и очень, очень чисто. 
П.С. Ах, да, храм Белый Лотос - самое крутецкое место на земле. Концентрация Будд на полезную площадь превышает ее же в столице Буддизма, а по количеству оберегов и скрытых мантр - он, думаю, вообще единственный в мире. Там умиротворенно, напитано силой, там много йогов и конфуистов))) Уеду туда медитировать в келью на крыше.


Сказка. Бремя мертвых поэтов.

редактировано, не очень много букафф)

Лукас умер два года назад, а мы, наконец, смогли явить миру его работы. Выставку организовала Кнор, она подошла к нашей идее со всей серьезностью. Мы уговаривали ее не тратить столько сил на поиск спонсоров, картины нашего бедного друга, конечно, достойны самых дорогих галерей, но он был бы рад даже тому факту, что мы решили исполнить его мечту, и, будь жив, настаивал бы на простой уличной демонстрации. Он хотел быть понятым обычными людьми, а на мнение критиков и искусствоведов ему было плевать. Однако Кнор умудрилась уболтать самого Степанчикова (первого в городе мецената и самодура), он предоставил нам помещение Grand-gallery (в счет будущих продаж, конечно), бедный Лукас даже мечтать не смел о подобном признании.

Открытие выставки прошло успешно. Пришло много известных людей, наших и чужих художников (о половине из них мы даже не слышали), было много шампанского и приятных слов нашему почившему другу. 

Кнор специально для этого случая купила и надела платье, искрившееся и переливающееся, будто рождественский фейерверк, и туфли на огромных каблуках. Она была прекрасна. Эффект был тем неожиданней, что обычно она ходит в джинсах с прорезями, футболках и майках всех оттенков черного, серого и коричневого, а свои шикарные льняные волосы скрывает под странными головными уборами, самый простой из которых – пестрая импрессионистская шляпа, которую мы купили у старьевщиков в Афинах. Многие принимают ее за юношу, даже сегодня ко мне подошли несколько человек и поинтересовались, с чего это наш Кнор заделался трансом.

Торжественная часть сменилась фуршетом. Мы купались в лучах славы Лукаса, будто она принадлежала нам. Позже, я, Кнор, Дэвид и Пашка уединились в соседнем зале и выпили за упокой, как полагается не чокаясь. Там мы договорились, что продадим только часть картин, чтобы вернуть долг за аренду, с остальными поедем по городам Европы. Путешествие, ожидающее нас, будоражило наши и так вспененные шампанским умы. Потом мы оставили в углу один бокал для Лукаса, надеясь, он поддержит наш будущий вояж и пожелает удачи. Так все начиналось этим вечером.

А потом случилось вот что. Едва мы успели вернуться в зал, к нам подошел мужчина. Субтильный, со спутанными темными волосами, обрамлявшими неясное лицо, как водоросли одинокий камень; борода его имела странный оттенок, если бы я был художником, я бы знал, как он называется, а так в моем сознании он остался серо-буро-малиновым; о цвете его глаз я тоже не возьмусь подбирать эпитеты. Одет он был в юбку до пят из какой-то жесткой лоснящейся ткани, тяжелые ботинки и короткую ковбойскую куртку. Его образ настолько запал в мою память, что стоит мне закрыть глаза, он снова восстает передо мной, будто и не исчезал. 
- Я хочу одолжить картины вашего друга, - сказал он, сперва отвесив странное подобие поклона. Пальцы на его вытянутой руке были скрещены в щепоть, а левая нога поднята над землей. 
- В каком смысле «одолжить»? – Кнор приняла боевую стойку, готовящейся к прыжку пантеры. Она была не единственная, кто удивился и почти разозлился просьбе странного незнакомца. Пашкины брови взметнулись к челке, а я мучительно перебирал в голове все варианты вежливых способов послать человека куда подальше. 
- Мы можем с вами уединиться где-нибудь? Разговор, который нам предстоит, не предназначен для чужих ушей. Я бы и вас в это не впутывал, но… - Незнакомец потупился и замолчал. То ли подбирал слова, то ли его вдруг мысли улетели далеко от нас и Grand-gallery. 
Оглядев своих друзей, я понял: они так же заинтригованы, как я сам. Мы переглянулись, ожидая друг от друга согласия, и получив его, Кнор сказала:
- Пойдемте в бар. Там сейчас никого. Просто нет желающих покупать еду и напитки, когда здесь их можно получить задаром. 
- Куда скажете, - незнакомец снова станцевал свой странный поклон и мы двинулись. 

Три лестничных пролета. Всего три, а не тридцать три и не сто тридцать три. Таковы сети тайны, даже самой пустяковой. Стоит кому намекнуть, что разговор не для чужих ушей и даже тебе бы «этого» не рассказывали, но придется, и все – ты весь целиком состоишь из натянутых струн межклеточных связей, которые бегут, бурлят, соревнуются друг с другом вибрациями и окончаниями слов и предложений, создавая догадки, предположения и версии, иногда фантастические, иногда банальные, а некоторые и вовсе невозможные. И хочется, чтобы вся жизнь протекала с таким нервом, но человек не создан быть любопытным двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю год, десять, сто. Только поэтому старость и умирание. Только поэтому. 
Но я отвлекся. 

Мои друзья и незнакомец устроились за квадратным столом, накрытым кроваво-бархатной скатертью. Я встал позади Кнор. С одной стороны, чтобы защитить от гипотетических невидимых врагов, которые могут явиться из ниоткуда в любую секунду, но, конечно, не появятся, а с другой – я хотел быть выше всех, иметь возможность наблюдать за ситуацией в целом и быть готовым ко всему, как всегда и никогда в жизни. Странное желание для меня, привыкшего плыть по течению и воспринимать все с точки видения беспечного бессмертного ястреба, к которому добыча приходит сама в нужный момент, да еще умоляет принять ее в пищу.  

Мы заказали кофе. Когда сонная официантка принесла заказ и незнакомец сделал первый глоток, на его лице отобразилась такая же гамма чувств, как когда-то у Лукаса, впервые попробовавшего «Кратос». 
- Там, откуда я пришел, - начал он, - случилась большая беда. Люди утратили веру и вдохновение. Картины вашего друга могут вернуть их, при условии, что я дам им такую возможность. 
- Там, где мы живем, - парировала Кнор, - происходит ровно то же самое и именно для этого они все там собрались. И откуда вы, собственно, такой взялись? Такой… 
- Неординарный? – улыбнулся виновник нашего спонтанного «торжества». – Это не имеет отношения к делу. Я не смогу провести вас туда, а, значит, нет смысла сотрясать воздух. 
- Допустим, нам много куда дорога закрыта, это я могу понять, - Пашка, наконец, подал голос. Обычно он у нас самый разговорчивый. – У меня всего два вопроса. Первый – почему картины Лукаса? Гениальных художников, в том числе и непризнанных, готовых своими картинами весь мир заставить, лишь бы уверовать, что они не бесполезны, не бессмысленны, хоть пруд пруди. Наш бедный друг был не из таких, ему признание даром было не нужно, он просто писал и был счастлив, а о персональной выставке мечтал только лишь потому, что все остальное у него было. И деньги, и друзья, и любовь всей жизни, и вдохновение, и вера, и надежда, и смысл, и кто его знает что еще. Не встречал человека более удачливого, талантливого, реализованного, спокойного и мудрого. И даже смерть его была мгновенной. И неожиданной. Еще одна его сбывшаяся мечта. И второй вопрос. Утрата веры и вдохновения процесс не молниеносный и не одновременный для всех сразу. Одни творят, другие работают, у кого-то есть силы, кто-то хандрит. Люди ищут и находят их самостоятельно, разными способами и в разной мере. Дело ведь совсем не в картинах. Дело в людях. Не факт, что ваши усилия будут оправданы. 

- У нас подобная беда произошла для всех одновременно, сродни эпидемии, - вздохнул незнакомец. – Однажды утром мы проснулись и поняли, силы покинули нас, смысл был и вдруг нет, никто не хочет ничего делать, ни писать, ни даже говорить, одни пьют дни и ночи напролет, другие сидят и пялятся на некогда лиловые воды Фиемаснуса, третьи заперлись дома и спят, ожидая, что сон прогонит злых демонов и все станет как было. Если бы подобное бедствие посетило одного из нас или даже десяток, никто бы не удивился и не встревожился, в конце концов, всякое бывает, а мир не рухнет от десятка унылых. Но сейчас он близок к этому. Ощущение такое, что наша хандра передалась и ему. Видели бы вы, что творится: краски потускнели, ветры стали бесцветными и ледяными, а туманы ядовитыми; воды помутнели; все рушится, словно по миру гуляет ненасытный смерч. Еда и воздух потеряли вкус, вокруг затхлость и тоска. Еще немного и нас не станет, мы сровняемся с землей, а она с нами. Знаете, на что все стало похоже? В нашем мире есть сумасшедший поэт. Конечно, мы все там немного того и все поэты, но Кхарни Вро единственный, кто удостоился этого звания официально, потому что его никто не любит, в его стихах нет жизни, сплошная тоска. Так вот он писал: 

На другой стороне земли
Два совершенно иных молчания
Предложили на глубине
Выпить чаю…

Незнакомец одним глотком допил кофе:
- Наша жизнь стала похожа на его стихи. Такое же погружение в темную пучину, в глухую прожорливую глубь, из которой нет возврата. И самое ужасное, этой воронкой затягивает весь наш мир. И спасти его некому.
- Это хорошие стихи, - не выдержала Кнор. – Вы сказали, вы там все поэты? Если этот ваш… Кхарни… не самый популярный, боюсь представить лучших из вас. И где «там»? 
- Я скажу вам, но при одном условии. 
- Сейчас вы скажете, что дадите нам полную информацию о том, откуда вы в обмен на картины Лукаса? – ехидно отозвался Пашка.
- Да, - подтвердил незнакомец. – Вам же любопытно. Да так, что я кожей чувствую ваши идеи на мой счет. Видите, мурашки? – он отогнул край куртки. – Так как?
 Кнор кивнула. Пашка пожал плечами, это могло означать что угодно, Дэвид продолжал равнодушно разгадывать кофейный рисунок на дне чашки, я же предпочел выдать собственную версию, простой выпендрёж, ничего личного:
- Спасать мир – бремя мертвых поэтов. Вы за этим сюда явились? Поэзия уже не может помочь вам и вы решили попробовать живопись. Почему не музыку или литературу? У вас наверняка кто-нибудь сочиняет рассказы и анекдоты?
- Я не знаю, что такое анекдоты, и – нет, у нас никто не сочиняет ничего, кроме стихов. Что касается музыки, среди нас почти нет музыкантов, так, любители с неким подобием инструментов и нот. Единственные мелодии, которые могут вдохновить нас - в нашей памяти. Мы действительно все мертвые поэты, не ушедшие в небытие потому, что наши слова все еще звучат в ваших умах. Наш мир держится исключительно на словах, которые мы все еще можем писать и произносить. Нам пришлось приучить себя к рифмованной речи, она – залог нашей подлинности. И теперь, когда никто из нас не может заставить себя писать и говорить, наше единственное пристанище как никогда близко к тому, чтобы снова стать прахом, пылью, отражением некогда существовавшего. А Лукас, ваш покойный друг, он исключительный художник. Я оказался здесь случайно, шел по набережной Фиемаснуса, и вдруг мне показалось, падаю, но нет, стою на ногах у картины, полностью вернувшей мне ощущение полета. Кажется, я вас совсем запутал. Я лишь хочу сказать, что надеюсь, то же произойдет и с другими, стоит им увидеть творения вашего почившего друга. Если когда-нибудь в его мире произойдет подобная беда, я обязуюсь сделать все возможное, чтобы вылечить его.
- Ну если так, то… - начал было я, но Кнор закончила за меня:
- Выставка закроется через месяц и до нашего отъезда полотна в вашем распоряжении.
- Я не уверен, что смогу ждать так долго…
Дэвид оторвался от созерцания остатков кофе:
- У меня есть несколько работ Лукаса, вы можете взять их.
- У меня тоже, - просияла Кнор.
- А у меня их около десятка, причем половина из них даже без рам, стоит за шкафом пыль собирает. Они в вашем распоряжении, - сообщил радостно Пашка. Кажется, идея спасти мир пришлась ему по вкусу, не зря, он утверждал, что в детстве написал целый цикл стихов о поросенке Фене и его подруге курочке Бо. Правда, на этом его «поэзия» закончилась и, слава богу, я считаю. 
- Присоединяюсь, - я поставил точку. Почему-то было легко и радостно, ощущение как в детстве, когда целый день мучал божью коровку в банке, думал все, приговорил бедняжку, а потом открыл крышку и она, вместо того, чтобы дальше притворяться мертвой, ожила и улетела. Примерно такое.
Через час все было готово. Мы насобирали больше двух десятков картин, бережно завернули их портьеру из квартиры Лукаса. Вряд ли она ему понадобится в ближайшее время. Незнакомец ждал нас в баре, на том же стуле, и, судя по количеству пустых чашек, под завязку подкрепился кофеином. Я подумал, может быть ему не картины, а кофе надо было тащить в свой мир? Тоже ничего себе способ вдохновиться и прогнать хандру. Но вслух не сказал. Однако Кнор вытащила из рюкзака килограммовый пакет молотых зерен и поинтересовалась:
- Варить умеете?
- Нет, - незнакомец благодарно улыбнулся, - расскажете как?
- Да без проблем, записывайте.
Через полчаса я начал подозревать, что Кнор специально травит меня по утрам жуткой бурдой, чтобы я пореже оставался у нее ночевать, потому что нельзя ведь действительно знать двадцать три рецепта приготовления кофе и при этом не уметь его варить. Или можно?..  

На прощание мы сказали незнакомцу, что полотна Лукаса – наш подарок его миру и что если он захочет еще кофе, милости просим. Не забыли написать ему адрес Кнор на рекламном проспекте. Потом долго молчали, пили кофе и шампанское в опустевшем зале выставки. Я, Кнор, Пашка, Дэвид и Лукас. Я смотрел на Лукаса и твердил про себя, что смерти нет, по крайней мере, для самых лучших из нас…  


© Copyright: Лила Томина 2, 2016

Нагдатис, три часа пополудни назад через тень Априи

В одном городе есть дом. Желтый, облупившийся, с прохудившейся крышей и огромной железной дверью. В него часто приходят, но редко покидают. В нем живут те, кто по каким-то причинам не нужен стране, родителям и ровесникам. Всего сто сорок три человека. И однажды в нем появился новый обитатель. Невысокий, коренастый, с рыжими путаными вихрами и мертвым взглядом старого сокола.

Его назвали Бес. Не только и даже не столько потому, что он мог появляться из ниоткуда и исчезать в одно мгновение, но еще и потому, что часто он был беспокойным, изредка беспощадным, иногда беспечным и никогда беспомощным, хоть и имел протез вместо правой ноги.

Бес сразу  прослыл ребусом, который все, кому не лень, пытались разгадать, включая учителей и воспитателей. Задача оставалась недостижимой по сей день – Бес никому не открывал свой ум и свое сердце. Долгое время считалось, что он нем, или глух, или все вместе, пока однажды сосед – Липа, не вытащил из под кровати Беса невысокую, но очень широкую коробку с шестерёнками и не поинтересовался для чего столько ржавого железа. По привычке Липа не ожидал ответа, но неожиданно услышал:

- Все это когда-то было одним огромным разумным механизмом, и если я найду достаточно его частей, то возможно у меня получится его воссоздать, - отвечая, Бес даже не удосужился повернуть голову к вопрошавшему, а продолжал елозить наждачной бумагой по железке, найденной утром на заднем дворе дома.

С того дня между Липой и Бесом установилась симпатия, подкрепленная негласным договором: Липа помогает ему искать утерянные детали конструкции, а Бес посвящает его в подробности возвращения «адской машины».

Ближе к концу прошлого года, Липа пронес с Изнанки почерневший от сажи механизм непонятного предназначения, а через неделю Бес явил ему нечто шестереночно-бесформенное и с победным кличем привел конструкцию в движение легким нажатием на миниатюрный рычаг.

Это происходило в кладовой в конце коридора, в трех шагах от седьмой комнаты при свете карманного фонарика, выменянного у еще одного их соседа – Вергилия - на редкую породу кактуса.

- И что это?

- Сердце. Его сердце. Даже не знаю, как бы я собрал его, если бы не ты. Та штука, с Изнанки, это она заставляет его работать.

- А ты сам был там когда-нибудь? – Липа достал из кармана джинсов видавший виды платок и оттер пот со лба.

- Мне и здесь неплохо живется, недавно я совершил прыжок, еле ноги унес. В лесу полно волков, ты разве не замечал?

- Они не трогают нас. Ты хоть знаешь, что получишь, когда твоя работа будет закончена? Мы же все эти части находим или внутри или около дома, и та фиговина тоже, я нашел ее недалеко от входа.

- Я только догадываюсь. Полностью – не уверен.

- У меня тоже есть несколько версий.

- Ого, да ты богач, Липа. Только, прости, я не хотел бы их слышать. Дело ведь совсем не в том, что получится в итоге.

- А в чем?

- Не в чем, а в ком. Кто-то же создал «механизм» и кто-то разрушил,  кто-то разбросал части по дому и окрестностям, кто-то хотел, чтобы я нашел ту первую шестеренку в первый же день прибытия. И остальные, которые попадались на каждом моем шагу.  И твоем, если уж на то пошло.

- Все верно. Только знаешь, я не думаю, что это что-то особенное. Или кто-то особенный, я…

- Стоп, Липа, я же просил.

Бес одним точным движением сграбастал механизм в холщовую сумку и выключил фонарь, тем самым положив конец демонстрации и неприемлемому для себя разговору. Больше Липа эту тему не подымал, а других тем между ними не было. Бес снова остался один.

Однажды ночью обитатели дома проснулись от механического скрежета, свиста, шипения и скрипа, доносившихся со стороны двери, разделяющей женскую и мужскую половину дома. Липа сразу понял, кто является источником этого шума, у него только оставались вопросы по поводу того, что именно могло так громыхать.

Толпа обитателей дома, включая девчонок и старшего воспитателя, недоуменно перешептывалась. Там не было ничего, что могло произвести шум такой силы. Там не было вообще ничего. Коридор как коридор. Двери как двери. Пол как пол. Потолок как потолок.

Уже потом, когда толпа разошлась, Липа нашел на дощатом полу небольшое зубчатое колесико с ржавым винтом посередине и немного металлической крошки, совсем чуть-чуть. И еще торопливую надпись карандашом на стене, в паре сантиметров от плинтуса, которую никто, кажется, кроме него не заметил: «Отчаливаю, не поминай лихом. Нагдатис, три часа пополудни  назад через тень Априи». Липа вздохнул, теоретически он знал где и в когда это, но практически понимал, что ему никогда туда не добраться.

 Беса никто и никогда больше не видел.

 

Диагноз - графоман(ка))

Давала интервью журналу "Звездопад", самой смешно, не думала, что доживу до подобного диагноза. Было все примерно так.

1. Представьтесь, пожалуйста, и расскажите нашим читателям немного о себе. 
Меня зовут Лила. И еще - Иванса. Иногда меня называют Таней. Иногда - Рене. Все эти имена мои, и ни одно из них не принадлежит мне навсегда и полностью. Мне кажется, это и есть свобода – выбирать кем в какой момент быть. Я не философ, если читатель уже успел так подумать, и не психолог только потому, что диплом с таким диагнозом валяется у меня в шкафу, и уж точно не писатель, не смотря на повод данного интервью, и даже ни первое, второе и третье вместе. Я то – что вы обо мне придумаете и то, что я придумаю о себе сама. Рада познакомиться.
2. Вы помните, с чего началось ваше творчество? Каким было Ваше первое произведение и отзывы на него? 
Мое творчество началось с желания оспорить книгу «Мы-боги» Бернарда Вербера. Пока я читала «Империю ангелов» меня все устраивало, более того, мне казалось, что если бы мне пришло в голову писать на тему жизни после смерти, об ангелах и душах, я написала бы ровно то же самое. Я хочу сказать, что на тот момент версия Вербера меня не просто устроила, она выразила то, что я видела в некоторых снах и ощущала в сердце. Но третья книга - про богов - развеяла очарование полной сопричастности и единомыслия, мне захотелось поспорить с автором и тогда я написала небольшую повесть о Создателе. Отзывы были положительные, но я сама не довольна этим произведением. Слишком мрачный финал и слишком утопические настроения в нем витали, и в тот момент я еще не понимала, как именно нужно писать такие книги-притчи, книги-грустные сказки, книги-пророчества. Но, как говорится, что написано пером, то потом лень переписывать. Хотя, возможно, я когда-нибудь дорасту до этого своего первого порыва и напишу своего «Создателя» как следует.

3. С какими жанрами Вы работаете на данный момент? 
В данный момент и уже несколько лет я пишу исключительно городское фэнтези (вот не люблю это название, но другого пока не придумала), философские сказки, истории о чудесах и людях и больше ничего. Истории, рассказанные потертыми камешками дорог моего города, древнего, сильного, добродушного, загадочного и неиссякаемого на волшебство, не меньше, но и не больше.

4. О чем Вам предпочтительнее всего писать? 
Все истории мира - о любви, даже Конституция. Чем мои сказки хуже нее?)  

5. С какого произведения Вы бы посоветовали начать знакомство с вашим творчеством? Почему?
С моим «творчеством» лучше не начинать знакомство, если вы привыкли к историям с окончанием. Я не говорю, что не довожу начатое до логичного завершения, или что являюсь творцом и поклонницей бесконечных саг с одними и теми же героями, просто я стараюсь никогда не ставить точку, только – троеточие. Сейчас в интернете нет произведений, с которыми вы могли бы познакомиться и что-то обо мне понять, обо мне как писателе или обо мне как человеке. Последние несколько лет я пишу только сказки, начинать знакомство со мной можно с любой из них.

6. Какие основные идеи Вы хотите донести своим читателям посредством своих произведений? 
 
В моих произведениях только одна идея – мир всего лишь наша иллюзия и то, что мы себе придумаем, таким и будет наш мир, мы сами и наша жизнь. Да, возможно, банально, зато правда.

7. Поделитесь секретом: как к Вам приходит вдохновение? 
Вдохновение – состояние ума, химическая формула свободного действия, без границ и ощущения последствий; ощущение могущества, власти над миром. Его не нужно ждать или призывать, нужно просто действовать так, будто оно уже есть. Я научилась писать без оглядки, с радостью от самого процесса и без привязки к определенному результату, в любое время, была бы идея. Теперь я учусь так жить.

8. Каким своим произведением Вы гордитесь больше всего? 
Я горжусь каждым своим произведением, просто потому что любое из них – победа. Победа над обыденностью, ленью, над властью ума и времени, победа над собственным образованием, над всем, что в нас вбивали с детства. Я хочу ощущать мир безграничным, податливым, пластичным, похожим на облако и пластилин. С этой точки зрения любое мое произведение – моя гордость, потому что для его написания мне пришлось что-то сломать в своих представлениях, увидеть другую грань реальности, придумать новую иллюзию и поверить в нее, открыть что-то, что я раньше не замечала в себе и мире. А ощущение гордости – нечто вроде медали за боевые заслуги и точки в написанной истории.

9. Расскажите, пожалуйста, немного о том, что Вы сами любите читать? 
Мои предпочтения не связаны с каким-то конкретным жанром. Они связаны скорее с тем, под каким соусом и с какими приправами автор подает реальность и нереальность. Последние книги, покорившие мое сердце и ум были разными по жанру, например, «Vita Nostra» Марины и Сергея Дьяченко, «Арабский кошмар» Ирвинга, «Дом, в котором» Мариам Петросян, или, скажем, «Тринадцатая сказка» Д.Сеттерфилд и «Тень автора» Дж. Хартвуда. И еще – «Цветы для Элджернона» Д.Киза и его же «Множественные умы Билли Миллигана». Все эти книги так или иначе оставили глубокий след в моей душе и, надеюсь, в творчестве. Единственный автор, постоянной поклонницей которого я являюсь – Макс Фрай. В свое время после очередной из ее книг у меня напрочь сорвало крышу и я узрела звездное небо с бесконечным числом смыслов, возможностей и граней над своей замусоренной образованием башкой и страшно обрадовалась и навсегда сошла с ума, за что воздаю свои молитвы Марте каждый месяц и не пропускаю ничего из того, что она напишет.

10. Какие интересные истории связаны с Вашим творчеством? 
Один человек утверждал, что я описываю его сны. Другой, ставший прототипом героя одной моей бесконечной саги, что я напророчила ему события и теперь они воплощаются в его реальности. Был еще один, поверивший во все мои сказки сразу. И еще тот, кто доказывает мне каждый раз, что все именно так и устроено. Однако каждый раз это одна и та же история – о том, что мир иллюзия, а достоверной ее делают вера и фантазия.
 
11. Что бы Вы пожелали своим читателям? Как не сложно догадаться, я пожелала бы своим читателям фантазии и веры.  Пусть придумывают лучший мир и видят его вокруг себя. Пускай придумывают себе счастье и верят в него. Пускай придумывают для себя самое лучшее, самое прекрасное, пускай ни на секунду не допускают сомнений в истинности своих придумок. Тогда не будет бедности, горя и глупости. А будет так, как было задумано с самого начала одним бесконечно влюбленным в Мир Создателем для своих фантазий, порожденных его одиночеством и нежностью.

Такие дела, всего вам хорошего в наше нелегкое время)))

Сегодня - о благотворительности

  • 03.03.16, 13:41

Занесла меня сегодня нелегкая в очередной раз на ОЛХ в рубрику "требуется помощь", хотела отдать вещи, которые мне малы. Лучше б я туда не заходила. Теперь у меня сердце кровью обливается и единственное что я могу сделать в этой ситуации, это обратиться к пользователям и друзьям. Политика и война это конечно ужасно, но ужаснее всего матерям, которые не могут прокормить своих детей и детям, которые конфет не видели с рождения.

Давайте как-то постить с пользой, отзываться на все, на что мы имеем возможность отозваться. Понятно, сейчас ни у кого нет лишних денег, но некоторым людям достаточно нескольких пачек круп, чтобы выжить. И вряд ли у нас не найдется 50 грн, чтобы им помочь.

Придется мне, пожалуй, тебя проклясть (с)

Придется мне, пожалуй, тебя проклясть (с)

или концепция позитивных проклятий.

Не однажды я становилась наблюдателем разрушительной силы негативных эмоций:  например, моя подруга однажды так злилась на себя, что целый вечер мы об этом говорили, пока на кухне не выбило пробки и не перегорела лампочка; были и другие подобные случаи. Но это видимый результат, а могут возникнуть те, которые сразу и не проявятся.  Как-нибудь потом. И не будет понятно откуда что взялось. А если злость направлена не на себя, а на близкого человека, вообще – полный конец обеда, как говорил герой одной длинной сказочной истории.

Моя бабушка, когда злилась, всегда выкрикивала «Хай ти сказесся, зараза» (для тех, кто не знает украинского – пожелание скорейшего и благополучнейшего бешенства). Есть и другие подобные формулы: «пусть у тебя руки отсохнут», «что б ты сдох», и т.д. Если бы это говорилось в шутку, не было бы особого вреда, но когда такие лингвистическо-психологические формулы, негативные аффирмации, бытовые проклятия (не знаю как их еще можно назвать правильно) произносятся под воздействием сильных эмоций, они воплощаются в жизнь. Сто процентов.

Я что хочу сказать. Уже давно осознав все это, я придумала себе две-три формулы позитивного бытового проклятия и заставила себя заменить им негативные. Когда я очень злюсь на кого-то я выражаю это чем-то вроде: «Да чтоб ты здоров был!», «Да чтоб у тебя денег много было!» (это по отношению к мужу очень часто произносится)) и т.д. Таких формул не должно быть много в вашем арсенале, одна или две всего, потому что когда злость и ярость «застилает очи», можно о них вообще не вспомнить, а так, как оказалось, достаточно просто выработать в себе привычку заменять плохие пожелания хорошими. Очень просто. Через некоторое время это словесное воздействие становится автоматическим и не требует усилий. Зато пользы-то!

Желаю всем злиться эффективно!

Аминь)

Ваша Иванса)

Хроника сегодняшнего утра)

Начала следить за собой. Заметила, что веду себя как-то подозрительно.

Ничё так презентация получилась)))

Не далек тот день (осталось всего-то от ста лет до вечности), когда мои сказки будут продаваться на всех прилавках страны, включая рыбные и аптечные; сыпаться дождем из окон, как рекламные листовки, а утром их, ругаясь, будут подметать дворники. Но это сначала они будут ругаться, а потом им понравится, что на листках только буквы и никаких упитанных жадностью лиц.

Мои сказки будут так популярны, что ни один младенец не будет засыпать, не услышав какую-нибудь из моих историй. Ни один умирающий не умрет без моего автографа и будет жить вечно (не могу же я всей стране автографы дать, на это понадобиться пять моих жизней). Больные будут выздоравливать от первых же абзацев, их язвы будут затягиваться, а шрамы рассасываться, руки-ноги срастаться, а насморк высыхать.

В обеденные перерывы люди будут читать мои книги, вместо того чтобы есть, станут худее и здоровее. Влюбленные вместо поцелуев будут цитировать отрывки моих историй друг другу, а люди более здравомыслящие пересказывать их как анекдоты. Неугодных и преступников будут пытать, с утра до ночи читая мои сказки, они будут плакать и во всем сознаваться, а потом сами же сдаваться в ближайший монастырь для замаливания своих грехов. Моим именем назовут какую-нибудь улицу или даже целое ПГТ. В ресторанах появится тарай и пирог с красникой.

Вместо музыки, сериалов и политических дебатов, телевизоры будут показывать исключительно фильмы, снятые Спилбергом, Тарантино, Литвиновой и Кончаловским по мотивам моих книг…. Да и это только начало. Скоро по всем межгалактическим каналам будут транслироваться истории, написанные моей рукой (то есть, не рукой, а руками). Но и это только начало, скоро…

В общем, на этой неделе вышел из типографии питерский журнал «Перышко», в который меня попросили опубликовать одну свою работу (https://vk.com/id192446499?w=wall192446499_280%2Fall), а через две недели, из печати выйдет второй номер второго питерского журнала «Звездопад», где по просьбе редакторов я опубликовала сказку про Карлыча (http://blog.i.ua/user/3221339/1716181/). И это только начало))))



Постер к фильму "Снежный зомби-апокалипсис"

Дите рисует, ужасно горжусь) 
Постер к фильму "Снежный зомби-апокалипсис". Теперь придется фильм снимать, раз постер есть)


Накануне рождества (сказка)


 Мы с Илькой отдыхаем от дел ратных в книжном кафе. Куда не посмотришь – везде книги, даже на подоконниках. Слева от нас громоздкий станок, на котором посетителям предлагают собственноручно напечатать черно-белую открытку с городскими достопримечательностями. Слева – бар. У баристы голубые волосы и зеленые глаза; льняное платье и множество браслетов на тонких запястьях.

За окнами вечер. Шесть часов до Рождества. Небо осыпает город серебряной крошкой, а ветер заботливо окутывает им фонари и прохожих. Мы эту красоту невольно наблюдаем, словно она нас не касается, потому что нас касается прежде всего ореховый капучино, разноцветные макаруны и  еле слышная гитарная мелодия, которая доносится из соседнего зала книжного кафе «Шалтай-Болтай».

Илька в своей белой шубке, небрежно накинутой на плечи, тонком синем свитере и длинной русой косой, обвивающей плечо, похожа на Снегурочку. Я в который раз радуюсь, что не Дед Мороз. Что могу взять ее за руку и преданно сверлить вдохновенным взором, пока она пересказывает мне рассказ, прочитанный в ожидании, и никто меня за это не осудит. С чего бы.

Рядом с Илькой лежит книга в простой пестрой обложке. На ней написано «Некто с севера. Рассказы». Судя по запутанному сюжету, я опоздал минимум на три часа, хотя на самом деле, задержался минут на десять. Выходит, Илька пришла задолго до меня, если конечно автор не выдал вместо нормального рассказа развернутую аннотацию, как обычно бывает с начинающими писателями, хотя таких вроде бы не издают. Да и вообще – Некто с севера – странный псевдоним.

- …Ну вот, а потом Герой проснулся. И, представляешь, те, что из сновидения, оказались тут же, рядом с ним в комнате, едва не убили его. Он рывком слетел с кровати, сбил их с ног и убежал в одном исподнем по заледенелой улице. Оканчивается сей опус тем, что под его ногами разверзается асфальт, он падает в пропасть, его преследователи, соответственно тоже, но неожиданно этот счастливчик обнаруживает в себе способность взлететь. И, судя по «тонким» намекам автора, не только это. Куда он летит и зачем, мне не ясно, но способности, которые Герой использовал только во сне, неожиданно становятся частью его наяву, - выдыхает Илька.

Умаялась, бедняжка, это ж сколько тысяч букв прочла, а я все задаром, на блюдечке с голубой каемочкой:

– Я что хочу сказать, все-таки любим мы надеется на свои сны. На то, что они нечто большее, важное.

- Дело не в этом, просто настоящую свободу людям свойственно ощущать только во сне. Видишь, например, через столик от нас сидит дядька в очках?

- Вижу, судя по его затертому пиджаку и не очень свежей рубашке, он одинок и не успешен в карьере, - Илька пробует макарун и блаженно закатывает глазки.

- Именно, сегодня ночью ему снилось полуразрушенный замок с множеством лестниц. И тоже какие-то преследователи, от которых он плутал по запутанным каменным галереям. Сейчас спроси его, он не ответит, чего испугался и кто были преследователи и были ли вообще. Этот сон ему снится часто и каждый раз он заканчивается одинаково: он, наконец, находит выход, взлетает в оранжевое небо с двумя небольшими солнышками: не человек, не ангел – стихия. Радуется, радуется, и еще раз радуется и просыпается.

Дядька оглянулся через плечо, смерил нас равнодушным взглядом и вернулся к своему ужину. В отличие от нас, он решил основательно подкрепится мясом, картошкой-фри и овощным салатом. А кофе у него был без сахара, в этом я мог поклясться чем угодно, да хоть желтым пирожным, на которое Илька завистливо косилась. Свое-то она уже съела, Я молча придвинул к ней тарелку, получив в ответ улыбку прекрасной дамы - награду, достойную любого героя.

- Это аллегория, образ ситуации, из которой он никак не может найти выход наяву. Это ясно.

- Ясно. Тебе ясно, мне ясно, психоаналитикам, возможно, тоже. Но я вот что тебе скажу: начинать нужно не с анализа сновидений, а с самого начала.

- С детства, - смеется Илька, - да ты просто правнук господина Зигмунда.

Я, конечно, тоже смеюсь в ответ – выдумала такое, надо же. Куда мне до Фрейда, мне от него вообще – в другую сторону.

- Да шучу я, - Илька отправляет в рот первый кусочек моего макаруна и легонько промокает губы салфеткой, я помогаю ей избавиться от капель сливочного крема. – Конечно, начинать нужно с того, чтобы возвратить себя, того, которого у нас похищают день за днем в течение всего детства, вольно или невольно, скорее даже специально, потому что иначе, считается, совершенно невозможно бедному ребеночку будет жить в обществе. Кто его вообще видел – то, общество это «загадочное». Особенно последние двести лет.

- Начинать нужно с убийства родителей, а там и до «себя» недалеко, - отвечаю строго. Но долго сохранять это настроение у меня не получается, смотреть на Илькины округлившиеся как у совенка глаза, без улыбки невозможно.

- Маньяк ты, - смеется она, когда до нее доходит смысл моих слов.

- Маньяки убивают не жертву, а либо «себя», либо мать или отца. Не каких-то гипотетических женщин, а ту самую, единственную, их вырастившую. Пусть она даже была ангелом. В этом смысле они круче нас вместе взятых, потому что с самого начала подспудно чувствуют в чем проблема, решать ее только пытаются неправильно.

- Ребенок рождается свободным, ты это хочешь сказать.

- Да, истинным и свободным. Он знает, что ему нужно и как этого достичь, но тут в игру вступают родители и начинают лепить из Колобка Эйфелеву башню, причем для его же – Колобка - блага. Убить родителей, не мысленно, а чувственно, образно и ментально, искоренить все то, что они в нас вкладывали, чему учили, заставляли и требовали – только так можно вернуть свою свободу. Но, по-моему, кроме нас с тобой, еще никто до этого не додумался. Да и дело даже не в свободе, а в том, что…

- Давай вернемся к тому дядьке в очках, почему ты за него зацепился, только из-за его сна? – попросила Илька, одновременно подавая знак официанту. Когда тот подошел, она заказала еще два капучино, на этот раз шоколадных, только из-за этого напитка мы приходим в «Шалтай-Болтай» каждое воскресенье января. Сегодня – первый раз в этом году. В другие воскресенья мы предпочитаем другие заведения, например в сентябре мы ходим исключительно в джелатерию на окраине Неаполя, такого мороженного как там, мы больше нигде не пробовали. Поэтому в этой части света снега в сентябре не бывает, а вовсе не потому, что это якобы «не положено».

- Да нет, не только. Я знаю о нем то, чего он сам о себе не помнит. А жаль.

- Например?

- Он рос странным ребенком. До пяти лет вообще не произносил ни звука, даже не лепетал, просто молчал. Любил волчки и карусели. В глаза не смотрел, игрушкам предпочитал вращения, то есть натурально все время кружился, а бегал так, что ни один взрослый его догнать не мог. Видела бы ты это чудо: выходит мама с ним из подъезда, за руку держит, но малыш вырывается и бежит куда глаза глядят, от радости под ноги не смотрит, напротив, запрокидывает голову, ловит взглядом облака и несется счастливый. Наверное, у него ангелов в три раза больше, чем у обычных детей, он ни на какие машины и заборы просто внимания не обращал. И вообще – преград не знал. Родители все пятки истерли и все нервы истратили, таская малыша по психиатрам и другим шарлатанам, а те твердили - «аутизм», будет трудно, готовьтесь и бла-бла-бла. Куча народа столько сил и денег вложили, чтобы сделать этого дядьку «таким как все». И сидит теперь июньский ветер в потертом пиджаке и очках в толстой оправе, думает о своей скучной бухгалтерской службе, дебеты с кредитами сводит. А мог бы…

- Почему июньский? – улыбается Илька.

- Во-первых, он родился в июне. А во-вторых, он брат мой названый, Ась. Один из многих, которых нам еще предстоит встретить когда-нибудь.

- Смешное имя.

- Это не имя смешное, а значение у междометия, просто в жарком июне ветер – вещь очень редкая, но очень желанная. Раньше волхвы его призывали денно и ношно, весь июнь: «Ась, Ась, дуй, крути, все на своем пути вороши; гуди, пыли, играй, жару отгоняй» и так далее. Но потом, как водится, имя собственное превратилось в междометие, всякое бывает, не бери в голову.

- Жалко дядьку. Можно что-то сделать, Юсь?

- Сама-то давно беспамятная на жизнь жаловалась, а сейчас – вон что на улице твориться, снегопадочка моя, ненаглядная, - целую ее протянутую ладошку, но позиции сдавать  не собираюсь.

Невозможно, даже запрещено, помогать в таких вещах, Ильке вон семь лет понадобилось, чтобы вспомнить кто она. Ей, конечно, повезло с родителями, они ее воспитывать не пробовали, по заработкам мотались, а бабушка ее кормила до отвала, считая, что хорошо накормленный ребенок воспитается сам собой да сказками. Так и есть, мудрая старушка была. Однако и Илька в какой-то момент забыла кто она. У нее тогда любовь случилась несчастная и все - будто ручей песком засыпало. И меня рядом не оказалось, чтобы вовремя вмешаться. Сколько корил себя потом…

- Нельзя, да? – жалобно спрашивает.

- Ну, подойти к нему, скажи: привет, Ась, забудь все чему тебя учили, убей в себе родителей, вернись к началу, ты ветер, вспомни наконец! – или что-то в этом роде. Он посмотрит на тебя как на блаженную; хорошо, если в психиатрическую позвонить додумается хотя бы через минут пять, чтобы мы убежать успели; и все – так и будет дальше цифрами реальность отгонять. Так это не делается.

- А как? – настроение у Ильки совсем испортилось и за окном образовался второй раунд ледникового периода: снег полетел не хлопьями, а ледяными градинами, редкие прохожие, прикрывая голову укутанными в перчатки ладонями, ускоряли шаг; почти бежали в свои теплые безопасные дома, прочь от расстроенной снегопадочки, допивающей рядом со мной остывший капучино.

На этом месте не видимый нам гитарист за стеной начинает играть «Summer time», а Мальвина-бариста - шепотом подпевать Армстронга в такт звенящему в шейкере коктейлю, а совсем не в музыку, поэтому музыкальную фразу она закончила на сто двадцать тактов быстрее, чем гитарист. У нее получился не блюз, а практически рэп. Никогда такого не слышал. Но тем не менее мне пришлось вернуться к нашему с Илькой разговору:

 - Нннууу, можно попробовать вернуться в июнь 1976 года, в его третий день рождения. Именно тогда родители Ася первый раз задумались о его «душевном здоровье».

- И что мы там будем делать? – рассмеялась Илька. – Мы что, махнем своими могущественными указательными пальцами, он заговорит, причем сразу стихами, родители решат, классно, наш ребенок – гений, и ничего этого не будет, они не станут его лечить и воспитывать передумают?

- Можно его украсть, - предлагаю. – Единственный выход, по-моему. Украсть, притащить в июнь будущего года и пусть резвиться, а потом вернуть, и так каждое лето, пока не вырастет и сам не начнет вспоминать о своих обязанностях вовремя. Каждый год, каждый июньский день или хотя бы пару раз в неделю.

- Шутишь?

- Да нет, почему. Глупая идея, конечно, но как еще?

- Мы не Боги, мы не можем так вот просто бегать туда-сюда из прошлого в будущее, а жаль… - грустно вздыхает Илька.

- Мы – лучше, - улыбаюсь.

Но снегопадочка моя снова вздыхает:

- Да и с Богами на этой земле ровно та же история, сидят себя не помня на своих грустных службах, а вечером в пабах отгоняют смертную тоску. Заставить их вспомнить так же сложно как Ася твоего. Может хоть парочка найдется? – с надеждой спрашивает меня Илька.

- У меня нет знакомых Богов. А у тебя?

- Тоже.

- Значит, не вариант.

- Не вариант, - соглашаюсь.

Нас охватывает ощущение сродни незыблемой печали заблудившихся странников. Мы молчим, глядя на свои отражения на мутной поверхности остатков капучино. Хлопает входная дверь, сопровождаемая звоном китайского колокольчика – дядька в очках неспешно удаляется от «Шалтая-Болтая».

Мы переглядываемся.

Илька вскакивает первая, на бегу пытаясь доесть макарун. Я бросаю на стол деньги, раза в три больше, чем вышло бы по счету, но у меня этих бумажек много, пусть официант порадуется.

Шумно выскакиваем на улицу, Илька бежит впереди, но Ась далеко. Чем быстрее мы мчимся, тем дальше он от нас. Это противоречит логике, однако - неоспоримый факт.

- Может нам остановится?  - предлагаю.

Илька резко тормозит, перемешивая попытки прожевать еще один кусочек макаруна с невнятным ответом на мой вопрос. Но я ее понял, она цитирует Кэрролла. Однако вопреки великому шаману «Алисы в Зазеркалье», мы не припускаем еще быстрее, а останавливаемся. Ась останавливается тоже. Если бы погоня была настоящей, нам нужно было бы сделать шагов пятнадцать -двадцать, чтобы оказаться рядом с ним, но мы боялись сделать хотя бы шаг. Просто наблюдали, как жертва нашей проницательности и пассивного альтруизма достает из кармана пачку сигарет, неспешно достает одну, поворачивается к нам в профиль, пряча от ветра зажигалку, которая не захотела зажигаться с первого раза.

Огонь, что вытесал Ась при помощи своей всемогущей длани и «такой-то матери» освещает его лицо, всего на секунду, но мы успеваем заметить, что он смеется, благодарно кивает и подмигивает нам. А потом начинает вращаться вокруг себя все быстрее и быстрее, и, наконец, исчезает.

На том месте, где он стоял, лужа растаявшего снега отражает звездное небо. А мы с Илькой удовлетворенно вздыхаем:

- Слава Богам, мы опоздали со своими наставлениями, - говорит она.

- Просто мы плохо разбираемся в людях и ветрах, - смеюсь в ответ.

- А, может быть, он?..

- Может…

 (с)его дня