Просто красивая песня, никакой политики)

Песня. О чем не знаю. Но как все хорошие песни, скорее всего, она о любви)))

Смерти нет, - говорит он (сказка)

Мы с Лялей прожили хорошую жизнь. Действительно хорошую. Ни разу не поссорились. Кроме потери родителей, пожалуй, и не было особых огорчений. Работа радовала, дети росли, мы не обременяли их воспитанием, а они нас возрастными кризисами. Отличные, кстати, выросли. Манька в Германии теперь декорации для разных шоу создает, а Филька сеть магазинов открыл. На золотую свадьбу они подарили нам единственное в нашей жизни свадебное путешествие. Кругосветное.
 
Два года мы не возвращались домой. Были в Китае и в Индии, Европу исколесили вдоль и поперек, одно лето провели на юге Франции, дегустируя все, что предлагали местные сомелье,  другое - на побережье в Австралии. Отыскали Затерянный город, без всяких гидов и экскурсоводов. Ныряли с дайверами рука об руку. Чуть не заблудились в джунглях. Но мы были вместе и поэтому выжили. На исходе третьего дня нарвались на аборигенов и те вывели нас к деревне. Оказалось, мы на двенадцать километров отклонились от пути нашей группы. И откуда только силы взялись, непонятно. 

Мы, наверное, за всю жизнь откуролесили за эти длинные, увлекательные, непредсказуемые два года. Но вот когда вернулись, Лялька вдруг заболела. Диагноз какой-то невнятный – года, мол, что вы хотите, восемьдесят это вам не тридцать. 
Не тридцать, конечно, кто ж спорит, но и не девяносто. Однако Лялька медленно уходила. Ее голос становился глухим и вязким, она с трудом выговаривала слова, когда просила меня ничего не говорить детям, пока… Пока что? – кричало мое сердце, но вслух я лишь успокаивал жену: «мол, кто тут умирать собрался, я тебе…». Светло-голубые Лялькины глаза стали совсем белыми, в них отражались облака, бегущие за окном, и снег, осевший на стекле, а вовсе не море, как месяц назад. Когда она засыпала, на ее лице не было всегдашней улыбки, губы складывались в болезненную дугу, но для меня она оставалась молодой и прекрасной, не смотря ни на что.

Как-то она мне сказала: 
- Я хочу, чтобы ты записал самые счастливые моменты нашей жизни. Все. Я знаю, их было много, но ты уж постарайся, пожалуйста. Я бы сама, но уже не вижу почти. Это очень важно. И читай мне, все, что запишешь, ладно? Я блокнот специальный купила. Там, в тумбе, посмотри. Если продавец не соврал, очень красивый.
- Для чего тебе это нужно, Лялька, любимая? – спросил я, доставая из пошкрябанного больничного ящика синий с вычурным золотым тиснением, как на средневековых книгах, блокнот. – Действительно красивый.
- Не знаю для чего. Просто сделай, как я прошу, ладно?
- Всяких радостных моментов, и даже не моментов, в нашей жизни было ого-го! Десять лет не хватит, чтобы все записать, - проворчал я. 
- Я в тебя верю, - смеется Лялька.  А смех безжизненный уже, тусклый. 
Я взял ее за сухую прохладную руку и, преодолевая предательский ком в горле, пообещал:
- Начну сегодня же вечером. 
- Сейчас, пожалуйста. 

Вместо ответа я открыл блокнот. И задумался с чего начать. С нашей первой встречи в метро? С рождения дочери? С простой, совсем непраздничной свадьбы? С далекого заката на Днепровской набережной? С часов, которые я продал, чтобы купить Ляльке кольцо с изумрудом, вместо обычного обручального? С мороженной на Прорезной?..
Лялька уснула, бессильно свесив руку с кровати, а я все сидел с ручкой в одной руке и пустым блокнотов в другой. Пятьдесят три года, которые мы прожили вместе, накатили огромной теплой волной. Это было похоже солнечную лавину, на купание в горячих источниках Залакароша, на вязкую жару Дакка, на сладкий зимний сон под тремя одеялами, на картадо, на все это вместе и ни на что вообще. Просто. Наша. Жизнь. 

Где-то на исходе третьего часа, я решил не следовать хронологии, а начать с того, что перовое вспомнилось. 

***
Лялька покинула меня хмурым морозным утром. Я не проливал слезы над ее телом, не бился в истерике после похорон. Не напивался. Не пытался повеситься. Не бродил загнанным зверем по пустой квартире. Я ждал.

Бабка в детстве рассказывала разные жуткие истории. О том, как мертвецы возвращаются за своими родными. И если, мол, тебе приснится дед и позовет с собой, ни за что не иди, даже если будешь спать крепко-крепко. Вспомни, говорила она, что ты живой, вспомни, что тебя здесь ждет мама с папой, а не то случится страшное. И вот сейчас я ждал этого «страшного», как дети ждут Нового года. Ждал, когда она придет за мной. Почти не просыпался.

Силился представить, засыпая, как возвращается моя Лялька, сияющая и молодая как прежде, берет меня за руку, уводит с собой в неизведанное будущее, в счастливое прошлое, в рай, в ад (хотя, что нам там делать?), в ноосферу, в марсианскую алую зыбь, в Бардо Дхарматы, в куда-нибудь, где мы вечно будем вместе. 
Если бы не дети, кто знает…

Дети беспокоились за меня. Манька звонила два раза в день, Филька приезжал каждое утро. И только это заставляло меня просыпаться на несколько часов в сутки. Я раздражался, ел из-под палки. Филька думал, настало его время «за маму-за папу» и насильно впихивал в меня овсяную кашу. Я покорялся, но когда он уезжал не пил даже чай. Суп, который он варил для меня на обед, я выливал, а следующим утром врал без зазрения совести, что поел. А когда сын уходил, я снова возвращался в ледяную постель и, дрожа от холода, с остервенением и надеждой пускался в свои сны-медитации.

Тщетно.  День сменялся ночью, ночь - утром, а утро - вечером, надежда покидала меня, а вместе с ней мне изменяла и фантазия. Сон стал больше похож на падение в черную яму, а бодрствование на тяжкое похмелье. 
Все это время, исписанный до последней страницы синий блокнот, прятался под подушкой Ляли, рядом с моей головой.

В таком полусне я провел остаток зимы и всю весну. Фильке только в первые дни июня удалось уговорить меня выйти на улицу. Там сияло солнце, цвели деревья, пахло молотым кофе и  свежескошенной травой, бегали счастливые дети и тополиный пух, как первый снег, оседал на отцветающую сирень - все это жалкая насмешка над пустотой, которая царила в моем сердце. 

Филька оставил меня на лавочке в парке, чтобы в «ближайшем» гастрономе купить фисташкового мороженого мне и холодного пива себе. Я с облегчением выдохнул. Надоело делать вид, что все в порядке, что тоска улеглась, а на ее место пришло успокоение. 

Я достал из кармана вязаной кофты блокнот, собираясь, как впервые, спасительно нырнуть в свои записи. Как будто я не зачитал его до дыр еще зимой, пока Лялька была жива, как будто не проживал все это день за днем после ее ухода. 
Блокнот был девственно чист. Я специально пролистал его от первой страницы до последней. Ни одного слова. Ни одной буквы. Даже следа того, что я когда-то (всего четыре месяца назад) натер болезненные мозоли шариковой ручкой, чтобы порадовать любимую, не было. 

Черт его знает почему, мне это показалось хорошим знаком. Как грузовик с картошкой от сердца отпал, - следуя детской формулировке Филиппа.  Теплая волна встряхнула мое дряхлое тело, а надежда, солнцем, вернулась в сплетение нервных межреберных окончаний.  Я откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза. Сидел так долго-долго, пока родные теплые руки не обвили мои плечи.
- Меня долго не было, да?
- Слишком долго, - ответил я сиплым от волнения голосом.
- Прости меня, давай руку, пойдем…

***
Девушка, сидевшая на соседней скамье, завороженно наблюдала, как пара стариков теряется в глубине парка. Она подумала: такую любовь редко встретишь. Подумала: счастье, дожить до таких лет и не состариться сердцем. Подумала: счастливая семья, у них, наверное, дети и внуки. Подумала: а у меня никогда не будет детей и непонятно как об этом сообщить мужу. Подумала: бросит он меня теперь, точно бросит. Подумала: стоп, а куда они подевались, я не отводила от них взгляда, даже не моргала… 

Девушка вздохнула и встала. Домой ей не хотелось, а на улице, хоть и июнь, как-то зябко. Она поежилась, передернула плечами, и уже собралась уходить, как заметила на соседней скамье синий блокнот, оставленный парой стариков. Она взяла его в руки,  оглянулась вокруг несколько раз, но возвращать блокнот уже было некому. Она присела на место, с которого только что встал исчезнувший старик, раскрыла его и вдруг поняла, что все у нее еще будет. Двое детей – девочка и мальчик – Маша и Филипп. Нечего нюни распускать, доктор предлагал же ЭКО, еще много чего предлагал, но она, уткнувшись носом в плечо своей беды, всего не слышала. Рыдала только беззвучно, внутри, не слыша и не понимая слов утешения. 

Она выпрямилась, тряхнула головой, прогоняя дурные мысли, положила блокнот на место и ушла, не зная, кого или что благодарить за свою нынешнюю надежду.

***
Согбенная старушка шла по аллее парка. Ноги гудели от напряжения; на плечах, не то, чтобы крест, а целый мамонт прилег отдохнуть, поэтому выровнять спину давно не представлялось возможным. 
Последние двадцать лет каждый шаг давался ей с большим трудом. В молодости она была слишком горда, чтобы прощать другим их ошибки и теперь, к старости, не было никого, кто смог бы сходить за нее в магазин или помочь ей добраться до поликлиники. 

Старушку это особо не трогало. Больше всего ее волновало, что за всю жизнь она так и не увидела моря, поэтому умирать было не страшно, а как-то обидно, что ли. 

Море ей снилось каждую ночь. Она представляла себя на пляже, наполовину зарытой в теплый песок. Недвижимой и умиротворенной. Как смотрит на бело-голубой маяк вдалеке и одинокую рыбацкую лодку, преодолевающую сопротивление легкого шторма. И вокруг тихо-тихо, только прерывистый крик чаек и шум прибоя, вместо музыкального сопровождения ее мечтаний. Ей виделось, как встает она, стройная, длинноногая, как в молодости, небрежно стряхивает с себя песок, медленно, по-кошачьи грациозно, идет к линии, отделяющей берег от голубой соленой воды, потягивается, как после долгого сна и, наконец – какое счастье!-  пальцев ее ног нежно касается первая горячая волна.

Старушка вздохнула. Обидно все же. Скорее потому, что не быть ей уже молодой и грациозной, но и потому что все ее мечтания тщетны. Все равно, что пытаться выжать свежий чай из спитого пакетика. Сколько мужчин в молодости, даже в зрелости, предлагали ей «прокатиться» и сулили теплый прибой, разбавленный горячей страстью. Она же, привыкшая быть самостоятельной и «держать марку», лишь улыбалась равнодушно и продолжала строить карьеру. Где теперь эти мужчины и, главное, где теперь эта карьера?.. Все пошло прахом. Вся ее жизнь. Вроде и не жила вовсе, так, мимо проходила. Даже моря ни разу не видела…

Старушка присела на лавочку, положила ладони на потертую трость, сверху примостила тяжелую от мыслей голову. Закрыла глаза, вздохнула тяжело, и снова послышался ей далекий шум прибоя и прерывистый крик чаек. 

Взгляд ее из полуопущенных век наткнулся на синий с золотым тиснением блокнот. Она протянула дрожащую от старческой слабости руку и попыталась близорукими глазами прочесть, что в нем написано. Очки она забыла дома, поэтому строчки подпрыгивали, менялись местами и липли друг к другу и снова, отскакивая друг от друга, разлетались в разные стороны. Но старушка читала о море, о своей несбывшейся мечте, о чайках и бело-голубом маяке, о счастье двух влюбленных друг в друга людей и сердце ее наполнялось радостью. 

Когда она подняла голову, то увидела ее. Свою мечту. Близко-близко. Телесную вялость, вместе со следами лет на теле, унесло ветром, она расправила плечи, взглянула, мечтательно улыбаясь, на левую руку, без морщин и печеночных пятен, все еще сжимающую трость, откинула ее, аккуратно положила синий блокнот обратно на лавочку, встала и направилась к линии, отделяющей берег и теплую соленую воду.

***
По аллее парка шел мужчина средних лет. Женщина, которую он любил всю жизнь, сбежала с детьми и любовником за тридевять… ладно, в Америку…и он мечтал только об одном – оказаться в каком-нибудь монастыре, очень желательно, буддийской, лучше бы сразу в Сливовой деревне, и спокойно зализать раны, не прерываясь на разборки с адвокатами и нудную работу. 

Он представлял, как резные древними заклинаниями деревянные ворота закрываются за ним; как звонит колокол, созывая жителей деревни на медитацию или обед; как поет его сердце под бесконечные мантры монахинь или монахов; как тишину, царящую вокруг, нарушает только дыхание медитирующих и далекий щебет птиц; как уходит боль и на ее смену приходит утешение. 

Мужчина присел на лавочку, чтобы перевести дух и выпить теплого от жары пива. Его взгляд упал на синий, с золотым тиснением блокнот, и рука сама потянулась к нему…
(с)его дня

После ночи проведенной без сна)

Не могла заснуть, читала "Шестой сон" Вербера. 
Это ж Вербер, какой уж тут сон, тем более "шестой")

П.с Вообще тема сна последнее время постоянно всплывает в моих библиофильских странствиях. Сперва Ирвинг со своим "Арабским кошмаром", потом Фрай со своими "Сновидениями Ехо", у нее вообще последние десять книг все о снах и сновидениях, теперь вот Вербер. К чему бы это? То ли выспаться пора, то ли осознанным сновидениям учиться. Скорее второе, конечно. Сны мне последний месяц снятся - эгегей!. Судя по тому, что наука склоняется к тому, что сны снятся всем, просто многие их не помнят - большая часть моей жизни прошла в амнезии. Пора, вслед за героями Вербера в ноосферу, пора!!!)

Когда накх сфотографировал дом

(белый стих)

Быть домом, значит стоять неподвижно. 
Трескаться от времени, ветров и дождей. 
Мечтать улететь с облаками или просто уйти.
Но все же стоять. Неподвижно.
 
Быть домом – ощущать смену жильцов. 
Медленно умирать вместе с ними.
Любопытствовать, совсем немного,  
И скучать, наблюдая за их делами.

Быть домом – видеть жизнь вокруг,
Которая никак не касается лично.
Бегущих прохожих, дымные троллейбусы,
Стаи птиц, улетающих к морю, 
и море, размышляющее о вечном где-то вдалеке.

Быть домом – привечать голубей и собак
Накапливать хлам и тельца ночных мотыльков.
Провожать и встречать, снова провожать
Стараться не сгореть, замечтавшись немного больше.

Всем существом тянуться к звездам,
Понимать – не достанешь даже до облаков.
Прятать старые обои под новыми 
и впитывать разлитый чай.

Быть домом – слышать чужое веселье и что за ним скрыто.
Любить запах мяты, булочек и сны, 
В которых любая дверь, если достаточно  темноты и веры,
Может стать входом в куда-нибудь или в когда-нибудь. 

Быть домом – значит жалеть людей.
Стараться не сыпать побелку на глупые нежные головы.
Не раскачивать люстры, смеясь, не затапливать – плача.
Читать их книги и не любить сериалы
Полагаться только на воображение и пролетающие ветра.

Быть домом – слышать далекий колокол, но не идти в церковь.
Строить собственную, внутри, кривую и не такую блестящую.

Быть домом  - это беззвучно плакать узнав
Неважно, человек ты, или дом – все мы созданы из одного теста.

Быть домом – бесконечно ожидать лучшей участи,
Когда разберут по кирпичику и каждый из них 
Отправиться в собственный путь. А с ними и ты 
Отправишься в сотни разных путей. Наконец-то.
А пока просто ждешь.
(с)его дня

Добро пожаловать в зазеркалье (сказка)

Добро пожаловать в зазеркалье

Маленькая мансарда красного домика-карандаша на рыночной площади приняла двух путников, пришедших с востока.

Он умел зарабатывать на жизнь карандашными портретами прохожих. В нарисованных глазах  случайных натурщиков мечты и помыслы открывались как на исповеди. Некоторые пугались и покупали свой портрет из страха – не дай бог, кто увидит; другие – восхищались проницательностью художника;  но бывало, едва взглянув на грифельную копию себя, человек вдруг понимал кто он, зачем родился и куда идет. Ошеломленный, уходил он, прижав к груди простой карандашный рисунок, а денег оставлял столько, что хватало на неделю безбедного отдыха или на километры комфортного путешествия.

Она умела плести каменные бусы и браслеты, заговаривать их на счастье и удачу, здоровье и долголетие. Заговоры всегда срабатывали, удивляя новых владельцев внезапными находками, выздоровлениями и нежными встречами. Собранные по пути разноцветные агаты, шлифованные волнами и горнами ветрами, в ее руках становились теплыми и слегка светились. Стоило ей выложить на старенькую куртку свое рукоделие, оно тут же раскупалось, через полчаса не оставалось ни одного браслета или бус.

Едва окончив школу, они дали друг другу клятву верности, покинули стены детского дома и больше ни разу за десять лет не оглянулись назад. Так они оказались гостями старенькой мансарды на крыше красного дома на рыночной площади.

Семь дней они отъедались, отсыпались  и штопали истертые о дороги кеды; расчесывали волосы, спутанные северным ветром, который пятка к пятке сопровождал их от самого дома. Он и здесь не давал им покоя: звенел в стоках, шуршал цветастыми обоями, отправлял вихри пыли в окно и остужал буйные головы, уже грезящие о продолжении пути.

Северный ветер был их попутчиком, помощником и самым настоящим прорицателем их дороги на перепутьях, вокзалах и перекрестках. Подгонял в спину, толкал в бок, листал страницы их гадательной книги (сборника виленских сказок), остужал им кофе и отгонял комаров. А иногда вдруг улетал и возвращался с уловом украденных слов и песен. Спал в его  рукаве, а в карманах ее куртки отогревался в морозные дни. Они называют его «братишкой» и покупают личный беляш или булку на каждой остановке – он просто обожает запахи свежей выпечки.  

Оказалось, что кроме этих троих, в мансарде есть и свой обитатель – маленький пучеглазый зеркальный двойник уехавшего к морю домового. Они обнаружили его случайно,  протерев пыльную поверхность большого зеркала в резной деревянной раме в дальнем углу мансарды.

- Вы кто такие? – строго спросил зеркальный двойник домового, она тихо охнула и выронила тряпку. Ветер угрожающе свистнул из пыльной трубы граммофона.

- Я – Ида, а это – Кир и Братишка.

- Вы здесь надолго? – не меняя сварливого тона поинтересовался хозяин мансарды.

- Мы заплатили за десять дней, значит еще три ночи, - отозвался Кир, уже взявший в руки карандаш и бумагу, чтобы запечатлеть невиданное доселе зрелище.

- Хорошо, не люблю гостей, - зеркальный двойник домового встряхнул лохматой головой и, кряхтя, выбрался из зеркала; тяжело забрался на стул,  сиденье которого находилось вровень с его макушкой, – Чаю дадите?

- Конечно, - усмехнулась Ида, - вам подушку подложить?

- Ишь, резвая какая, ну подложи, а лучше не одну, а три.

- Трех у нас нет, только две и чашки тоже две, - стыдливо призналась Ида, улыбнулась и налила чая в железную кружку Кира, все равно увлеченного рисованием.

Умостившись на пьедестале, зеркальный двойник домового придвинул к себе вазу с печеньем и блаженно захрустел.

- Ао е эй эея , - сказал с набитым ртом, а прожевав, добавил, - мне это не обязательно.  

Ида удивленно вдохнула, а Кир, смеясь, перевел: ««давно не ел печенья» - что тут непонятного?», и вернулся к рисунку.

- Что не обязательно?

- Есть, - буркнул зеркальный двойник домового, - но я люблю. Особенно сладости.

- Ясно, - Ида достала из рюкзака еще и шоколадку, развернула ее, покрошила на квадратики и пододвинула к хозяину мансарды. Тот удовлетворенно кивнул, попробовал кусочек, остальное свернул обратно в фольгу и сунул в карман потрепанного пиджака цвета замученной сливы. Под пиджаком он носил клетчатую рубашку. В наличии имелись так же пестрые штаны и детские кроссовки с микки-маусами.

Кир спросил, не отрываясь от рисования:

- Давно вы здесь обитаете?

- С тех пор, как настоящий хозяин этой мансарды откланялся и махнул в бессрочный отпуск. Уже лет десять, почитай. Я уж зарекся ждать.

- Ого, - Ида всплеснула руками. – А разве можно так надолго оставлять дом без присмотра? Я видела покинутые домовыми здания – жалкое зрелище: краны текут, пироги пригорают, вечно то утечки газа, то молока, обнаглевшие тараканы и пауки, жильцы беспокойные  – вечно у них неприятности какие-то… А запахи… Воняет горелым кофе и хлоркой! Словом – кошмар кромешный.

- Это так. А что творится в зазеркальях таких зданий… - высокомерно подтвердил зеркальный двойник домового.  - Странно, что ты – человек – это понимаешь.

-  А что творится в зазеркальях? – заинтересовался Кир.

- Лучше вам этого не знать, а то спать нормально перестанете.

Иду передернуло, воображение подсовывало ей образы гудящей от демонов темноты мутной зазеркальной комнаты, руки с когтями, тянущиеся из зеркала и прочие ужасы. Чтобы отогнать наваждение она спросила:

- А почему хозяин этой мансарды уехал? Дом вроде бы тихий, соседи очень милые люди, сама мансарда уютная и светлая?

- Наш домовой влюбился, - буркнул его зеркальный двойник. – Здесь раньше старушка жила: добрая, начитанная; маленькую черную шляпку с вуалью снимала только перед сном; кружевные воротнички и манжеты на длинном бархатном платье всегда открахмаленные. А уж варенье варила… В общем, померла она, аккурат десять лет назад. Во сне ушла. Да не совсем. Призрак ее тут обитать остался. То ли недоделала чего в жизни, то ли просто умирать так боялась. А чего бояться-то?.. В общем, тут моего домового окончательно и сшибло ее добротой и красотой. Думаю, он и при жизни ее любил, раз именно здесь поселился. Но призраки – они не люди, они умеют видеть. Вот они, наконец, и познакомились. Кажется, на сороковины ейные.

- И уехали к морю? – мечтательно спросила Ида.

- Улетели. Меня за старшего оставили. Над кем только, хотел бы я знать, над пауками что ли? Вы первые, кто за десять лет рискнул здесь поселиться, остальные как чувствуют, что одинокое, неприветливое это место стало. Вот мне даже понаблюдать не за кем. Да и сквозь пылюку эту не шибко и насмотришься.

- Бедненький, - Ида подлила зеркальному двойнику домового еще чаю. – А это ничего, что вы здесь один и на дом и на его… зазеркалье?

- Это как раз таки хорошо, где двое – там всегда спор.

- Ну не знаю, мы, вот, никогда не ссоримся, - отозвался Кир. Ветер же сердито метнул тяжелую штору и снова затих, прислушиваясь.

- Вам делить нечего, кроме одеяла, - буркнул зеркальный двойник домового.

Разговор как-то сразу затих. Каждый задумался о своем: Кир прикидывал, согласится ли единственный хозяин мансарды принять в дар свой портрет; Ида задумала поставить напротив зеркала телевизор и оставить его включенным, одновременно она надеялась, что его звук не привлечет жильцов красного и они не выключат его, оставив тем самым снова зеркального двойника домового в одиночестве и хандре. Сам же хозяин мечтательно улыбался: он знал, что эти двое не забудут ни его, ни этой уютной комнаты, вернутся сюда всего через несколько лет, уже вчетвером, и предвкушал: то-то они заживут все вместе в мансарде красного домика-карандаша на рыночной площади. Долго и счастливо. Как и должно быть. 

(с)его дня

Сказ о безвременнике(вместо здрасьте))

(бэлый-бэлый стих)

Однажды Карл подарил Лиле безвременник.

Этот как-будто цветок рождается в смешении крови ангела и слюны беса.

Все ангелы давно вымерли, и тот безвременник был последним.

Говорят, именно из его семян возникло время.

Говорят, он может спасти или уничтожить любой мир в одно мгновение.

Говорят, он дарит бессмертие или скорую смерть.

Правду ли говорят, не известно.
Уже давно ушли те, кто говорил и те, кто слушал. Карл и Лила были последними.

Карл заключил безвременник в янтарь.
В оранжевой смоле полыхало ярко-красное пламя диковинных листьев, издающих слабое свечение.

Он сказал: «Когда будет нужно, брось камень на землю, цветок тут же явит себя миру. Но будь осмотрительна - безвременник используется единожды, потом он умирает».

Карл ушел и снова надолго.

Лила свила золотые нити, чтобы из янтаря получилось кольцо, надела на безымянный палец. Любуется ночами на переплетение лунного света и свечения листьев своего сокровища.

Она с ним не расстается.
Никогда не знаешь, в какой момент понадобится спасти или уничтожить мир, остановить или возродить время, стать бессмертным или умереть в мгновение ока. (с)его дня

Сказка. Ночь в заброшенном парке

Ночь в заброшенном парке

 Длинноволосый, сереброглазый Один брел по ночному городу. Привычная тяжесть футляра с дремлющим до поры альтом, не сковывала плавные, слегка ленивые, как у сытой пантеры, движения. Короткая кожаная куртка не давала ветру, прилетевшему с  холодного моря, ни одного шанса напомнить вечному скитальцу о том, что скоро осень и что август в этом году выдался на удивление холодным, а пестрые афганы трепетали под его порывами будто паруса лодки, которая принесла Одина в этот гостеприимный северный город. Всего на несколько дней. Так он с ней договорился.

- Я давно жду тебя, - услышал он хрипловатый певучий голос. Не то, чтобы свыше, а словно бы вокруг себя.

Один огляделся в поисках человека, обратившегося к нему, но аллея заброшенного парка была пуста, он пожал плечами, решив идти дальше.

- Не именно тебя, но такого как ты странника, повидавшего столь много на своем веку, что не удивится невинной просьбе трехсотлетнего старика, - продолжил невидимый незнакомец.

Один остановился и снова огляделся.  Не увидев никого, кому мог бы принадлежать голос на земле, он поднял глаза к небу. Но и там было пусто. Тогда странник сошел с тропы, уселся скрестив ноги под раскидистым каштаном, облокотился на него плечами и сказал:

- Слушаю тебя, кто бы ты ни был.

- Сыграй мне сначала. В этом парке, да и вообще в городе, много музыкантов, но ты лучший. Я слышал, как ты играл, пока твоя лодка входила в устье нашей реки.  

- Как ты мог слышать? – невозмутимо поинтересовался Один.

- Ты играй, музыка не терпит словоблудия. Ты знаешь старинную немецкую песню о белом драконе?

- Который влюбился в высокомерную принцессу и умер от нежности и горя?

- Да.

- Знаю. Но ей лучше подходит флейта, а не скрипка.

- Ты играешь на флейте?

- Не так хорошо как на альте.

- Тогда не сотрясай воздух, играй. А я подпою.

Один кивнул и начал играть.  Мелодия, помноженная на мастерство, силу и вдохновение музыканта, способна была растрогать самого жестокосердного слушателя, а голос, вторивший альту на давно забытом людьми языке, был таким нежным, бархатным, до мурашек бередившем душу, что оба, и сам Один, и невидимый певец, окончив песнь о белом драконе, долго еще молчали, не в силах сказать друг другу хоть слово. Ветер умиротворенно вздыхал в верхушках деревьев, а зарево приближающегося рассвета вкрадчиво подступало к заброшенному парку, не в силах поверить, что бывает такое, такая, так…

- Ты играешь даже лучше, чем в моих потаенных ожиданиях.

- А у меня от твоей песни до сих пор ком в груди и слезы в глазах. Я не буду тебя спрашивать, кто тебя учил так петь, ясно же, что никто, с такими песнями в горле и сердце можно только родиться. Но я спрошу тебя кто ты, и не хочешь ли ты отправиться со мной дальше? Не потому, что мы можем хорошо заработать дуэтом, просто я давно не встречал человека настолько близкого моему сердцу и уму.

- Отправится с тобой соблазнительная идея, но тебе придется отказаться от нее. Я не могу покинуть это место.

- Почему же?

- Потому что  я город, а не человек. У меня нет ног, зато есть куча обязанностей, одна из которых находится там, где родился.

- Город? – и вот здесь Один, наконец, по-настоящему удивился.

- Город, - спокойно подтвердил собеседник. – Горожане никогда не прислушиваются к моим песням, у них столько забот, а музыканты предпочитают молчать о том, что иногда, когда их мелодии особенно душевны, глубоки и трогательны, им начинает вторить невидимый певец. Нет, между собой у них ходят байки о том, что в городе поселилось привидение трагически погибшего от руки короля трубадура и иногда, долгими зимними ночами оно, то есть, конечно я, - поправился невидимый певец и в его голосе слышалась широкая улыбка, - поет старинные песни и тогда в лесу за городом расцветает чертополох, возлюбленная трубадура восстает из гроба и они танцуют под луной… и все в таком духе. Но мы с тобой, могли бы стать отличным дуэтом. Я сразу понял, ты не будешь сочинять небылицы, заглушая боязнь чудесного, которое меняет картину привычного мира, и переворачивает все с ног на голову.  Чудеса болезненны для людей и они никак не хотят выздоравливать. Им проще согласится с тем, что они сошли с ума, чем с тем, что на их глазах случилось чудо.

- Город, поющий песни это чудесно и совсем не страшно, - вздохнул Один, - но ты прав. Я много странствовал и всякое со мной случалось. Однажды я наблюдал как дождь танцует с озерными рыбами, а древний каменный дух ровно в полдень, всего на час, но каждый день, превращается в чайку. Я видел девушку, чьи руки становятся прозрачными, если она смущена, она никогда не расстается с белыми сетчатыми перчатками, чтобы люди маленького селенья не испугались ее и ее «проклятия». Я просил тропу вывести меня из леса, когда заблудился, собирая ягоды на ужин, и она, извиваясь и кряхтя, помогла мне добраться до своей лодки. А из пригорода Марселя меня однажды сопровождал разноцветный от беспричинной радости ветер. Но я так же видел, как округляются глаза стоящего рядом, как он отворачивается и трясет головой, отгоняя пугающее наваждение, как потом строит версии случившегося, одна другой глупее, не в силах согласиться с тем, что наблюдал обыкновенное чудесное событие, каких много на моем пути. Нам не обмануть твоих горожан и не научить их тебя слушать. Да и остаться я  не смогу. Дорога, однажды став моим смыслом, подчинила меня себе, как факир свою кобру. Я никто, если стою на месте. И я - все, когда иду.

- Я это понял по первым, извлеченным тобой, нотам. Я не собираюсь тебя удерживать. Но буду скучать без тебя.

- Я тоже. Но хочешь, я подарю тебе несколько дней настоящей свободы? Я буду играть на самой главной твоей площади, открывать рот в нужном ритме, а ты сможешь донести свои песни до людей, показать им, какой ты на самом деле, пусть даже моими устами?

- Это хорошая идея, - счастливо рассмеялся город. – В тайне я надеялся, что ты сам озвучишь просьбу, с которой я все равно обратился бы к тебе. А ты не подвел, такой умница.

- Значит, именно об этом ты хотел меня попросить до песни о белом драконе?  Ну и хитрец же ты! Но я все равно счастлив буду играть тебе. Даже если нас обличат, вряд ли у горожан хватит мужества признать что голос, послевкусие которого будет будоражить их воображение будущей ночью, принадлежит не приезжему шулеру, поющему под фонограмму, а их собственному городу.  А ведь будет будоражить, и не даст уснуть, и замолчит их ум и раскроется сердце, и поселятся в нем огненные птицы и будут разрывать его, томить, заставлять бежать сломя голову в неизвестность и может запишут они стихи, плохие, но вдохновенные, или, того гляди, вспомнят уроки фортепьяно, которые в детстве приносили не радость, а скуку, и… Слушай, отличная идея!

- То-то же, - услышал Один в ответ.

И настало утро.

 (с)его дня

Фраенутость и другие симптомы

Если бы в паспорте можно было бы указывать статус, я бы написала «фраенутая на всю голову». Но это даже не статус, это скорее диагноз. Его симптомы простые и страшные, как все симптомы, записанные в DSV-IV и другой психиатрической литературе.

Главный симптом – тяжесть, с которой даются после Фрая другие книги. Они кажутся скучными, путанными и бесполезными. Каждая как испытание силы воли – прочтешь или снова бросишь? Заранее знаешь, что там, все равно нет того, что алчет твой ум и сердце с самого момента как ты научился читать. И если бы в свое время в темном переулке на тебя не напала бы какая-нибудь из книг Фрая, то вообще не понятно, зачем было так мучительно учить буквы.

Не менее ужасающий и умиляющий своей глобальностью симптом – нежелание и даже, пожалуй, невозможность, принимать модные в современном обществе, в философии и в других прекрасных иллюзорных образованиях, правила игры. Жизнь после пятой книги Фрая, неважно какой из них, становится тяжким испытанием, она начинает проходить в поисках подтверждения существования инакой действительности. Утро начинается с надежды, что день грядущий принесет множество чудес, открытий, доказательств -  рассветная доза веры, к вечеру сменяется изрядной же дозой сожаления. Этой веры не настолько мало, чтобы погружаться в депрессию, но ее едва ли хватает на то, чтобы фраенутость стала состоянием, граничащим с мировоззрением. Ежеутреннее погружение в ад и ежевечернее возвращение из него – вот такой становится жизнь после пятой книги Фрая . Или четвертой, или десятой, заранее невозможно предугадать какая страница станет в этом деле решающей.

И, последнее, фраенутось, фраемания, фраезрение – вещь не излечимая. Я пока не нашла лекарства и вряд ли найду.  Даже изрядная доля реальности на собственную одержимость, не помогают. И, слава Аллаху, я считаю. Зачем нужна реальность, которая не способна побороть одержимую веру в чудеса.

Спасибо за внимание, я все сказала)

 

 

 

Матрица, часть вторая и последняя.

После просмотра первой части Матрицы, я все еще в возмущении. Ибо нельзя, желая расширить чью-то картину мира, посредством собственноручно созданной иллюзии, НАСТОЛЬКО ее сужать. Нельзя, призывая людей отрыть глаза и избавиться от иллюзий, показывать такую картину реальности, которою ни за какие коврижки не хочется принимать. Потому что там страшно, там какие-то ужасные машины и все люди дрыхнут с проводами в позвоночнике и видят сны о якобы настоящей жизни.

Реальность такая же относительность как иллюзия, все зависит от того, кто их рассматривает и пытается объяснить. Считается, что реальность, это то что объективно вокруг существует, а иллюзия все то, что создается нашим сознанием. То есть наша сознание не может, получается, породить ничего путного, а реальность настолько страшная, что нам приходится закрываться от нее иллюзиями. На самом деле соотношение реальности и иллюзий отлично иллюстрирует простая матрешка.

 Пока мы все маленькая матрешечка внутри бесконечного числа больших. Избавляясь от одного купола, расширяя сознание, мы получаем большую картину реальности, а пытаясь ее как-то себе объяснить, создаем еще большую по глубине иллюзию. Затем исчезает еще один купол матрешки, мы получаем еще большую картину так называемой реальности, и еще большее число иллюзий. И так до бесконечности. Когда-нибудь, возможно падет последний купол и окажется, что наша матрешка одна из миллионов таких же, а рядом много детей, которые ими играют, а еще есть какие-нибудь взрослые, а над ними бесконечный мир и все они такая же матрешка и все начинается сначала.... И получается что так называемая реальность такая же иллюзия.

Красная таблетка или синяя - это иллюзия выбора. Потому что на самом деле это одна и та же таблетка. И создатели Матрицы просто на примитивном уровне попытались все это как-то объяснить. Но у них не получилось)))
Теперь я все сказала! 
Намасте!


Лишний (сказка про лишний вес)


- Ну, иди сюда, Лишний, говорить будем.

- Не пойду, мне не нравится, когда ты меня так называешь.

- Не нравится ему, мне вот ты не нравишься, я ж не злюсь, зову тебя поговорить, пообщаться, раз уж ты здесь.

- Сказал же, не пойду, сама ты Лишняя.

- Ну ладно, ладно, давай так. Хочешь конфетку?

- Хочу.

- Иди сюда.

- Ладно, иду, только обещай мне не называть меня так больше.

- Хорошо, обещаю, хочешь клятву дам?

- Хочу.

- Клянусь вазой конфет, стоящей перед нами!

- А еще чем?

- А еще… хм… Килограммом мороженного, которое я съела вчера и вторым – которое еще не съела.

- Ну ладно, - улыбается.

Сидит, жует конфету, перемазался, доел, спрашивает:

- О чем говорить будем?

- О тебе, обо мне, о нас.

- А чё о нас говорить, мы навсегда вместе.

- Вот как раз об этом. Я не хочу, чтобы мы были вместе. Я хочу, чтобы мы были отдельно. Ты большой уже, да и я тетка довольно взрослая и самостоятельная.

- Ага, пока я был маленький, ты меня жалела, любила, шоколадками-мармеладками кормила, а теперь, значит, вырос, иди в баню, да?

- Ну…да, а что ты хотел?

- Любви.

- Любви?

- Да, я хочу, чтобы ты меня любила и никуда не отпускала.

- Любви ему, может тебе еще и понимания? И ласки? И тонну колбаски?

- Не люблю колбасу, лучше давай торт. И жареную картошку.

- Так не пойдет. Ты еще больше станешь.

- Да, больше, круглее, ширее, добрее, счастливее.

- А я?

- А что ты?

- Ты же понимаешь, что чем ты счастливее, тем я несчастнее?

- Нет, не понимаю. Почему несчастнее?

- Если я люблю тебя, то никто не любит меня. Ну или любит, но все равно, я в платья не влажу.

- Ходи в брюках.

Улыбается, берет еще конфету, разворачивает, съедает, потом еще одну. На третьей не выдерживаю:

- Может хватит уже. Говорю тебе я уже в платья не влажу, скоро в брюки перестану.

- Другие купишь. Ты же взрослая и самостоятельная.

- Хам!

- Сама дура!

- Так мы ничего не добьемся. Давай так – ты не ешь конфеты, а я тебя не выгоняю.

- И мороженного не есть?

- И мороженного.

- И печенья?

- И его.

- Ужас какой, зачем тогда жить?

- Ну…есть масса других развлечений.

- Каких, например? Фитнесс, пробежки, гантели и качки? Гадость какая!

- Ну, слушай, ты же можешь путешествовать, кататься на роликах или велосипеде, играть в бильярд в друзьями.

- У меня нет друзей, забыла, я же Лишний?

- Да не забыла я. Есть у тебя друзья, просто им с тобой не интересно, потому что ты все время ешь. А ешь ты все время, потому что тебе самому с собой не интересно.

- Это тебе с собой неинтересно, ты же все время ешь. И поэтому я здесь.

- Ага, как заговорил! А кто меня все время умоляет, дай печеньку, дай конфетку? Ой, мне грустно, ой мне одиноко, ой мороженного хочу… ух, хорошо!..

- Это я –то? Это все ты!

- Нет это все ты!

Сидим дуемся друг на друга. Час, второй, третий. Съели всю вазу с конфетами. Лишний съел больше чем я, ну хоть выглядит довольным. Ладно уж, пора мириться.

- Эй, Лишний!

- Я же просил тебя не обзываться.

- Ну да, прости. Ты не лишний, ты запасной.

- А еще какой?

- А еще необходимый, нужный… незаменимый…

- Вот. Всегда бы так!

- Чего ты смеешься?

- Ничего. Хочешь конфетку?...


(с)его дня