Ну, як тебе не любити, Адесса, мой город родной!

  • 28.03.10, 18:02

Ну, як тебе не любити, Адесса, мой город родной!

Частина перша

 

Оформлюючи акт прийомки виконаних робіт, я  запитав начальника служби КВПтаА одного з Тернопільських заводів: - Назвіть, будь ласка, Ваше прізвище. – СавчЕк - відповів він, чітко вимовляючи "Е". - Савчек, - пишу я. - Та ні, я кажу – Савчек! - Так я ж і пишу – Савчек! - Та не Савчек, а Савч-Е-Е-Е-к! – Ну, отут "А" пишіть…

             Отак і з Одесою. Покажіть мені хоча б одного одесита, котрий називав би своє рідне місто  ОдЕсою. Ви вимовляйте і пишіть собі що завгодно, але він і під тортурами вперто буде стояти на своєму: - АдЄсса, мой город родной!

 

Я объездил много городов Украины. Я люблю и Киев и Львов, мне очень нравятся Черкассы и Запорожье, Чернигов и Полтава. Перечень этот можно было бы продолжать и продолжать, но Одесса… Я дико извиняюсь, граждане, - Адесса… За Адессу уже столько написано, что даже если вы загоните за хорошие деньги тот шикарный и шикарно угнанный драндулет Жванецкого и на те деньги попробуете купить хотя бы по одному экземпляру написанного, так клянусь мамой Дюка, вам таки этих денег сильно не хватит…  Тем более, что и мне есть что сказать за Адессу.

 За Адессу я впервые услышал из песни. Тогда ещё не совсем развеялся пороховой дым военных лет. Отец и многие соседи всё ещё ходили в военном, леса Киевщины были нашпигованы военными игрушками взрослых и мы, пацаны, быстро взрослея, неспроста, тоже считали себя солдатами. Всё, от чего веяло суровым, мужским, восторженно подхватывалось нами. Эта песня, мне сейчас даже себе трудно объяснить, почему она тогда казалась нам, чуть ли не строевой, походной… я самозабвенно орал:

Я вам не скажю за всю Адессу,

Вся Адесса очень велика,

Но и молдаванки и пэрэсы

Обожяють Костю – моряка.

Меня нисколько не удивляло то, что молдаванки обожали лихого парня с пачкой "Казбека", к тому же моряка. А пэрэсы… ну, по-видимому, так на юге называют женщин, которые тоже обожают моряков. Если что и удивляло несколько, так то, что башмаки раньше одевались "со страшным скрипом". Хотя, что тут странного, была война. Было много раненых, покалеченных. Сам не раз видел. Наверное, парадные башмаки одевались  "со страшным скрипом" на протезы… Возможно из-за этой строчки песня и казалась нам суровой, военной.

Не знаю, сколько лет пребывал бы я в заблуждении, но однажды к нам в гости, как он сказал, "на огонёк", заглянул бывший боец партизанского отряда, некто дядя Федя, которому мой отец спас жизнь, сделав под огнём неотложную операцию.  Я, стараясь показать себя перед гостем не маменькиным сыночком, а, хоть и не взрослым, но мужчиной, видимо очень мешал фронтовикам вспоминать былое, горланя своё любимое " Я вам не скажю"… Дядя Федя, видимо устав от моего вокала, сосредоточено потёр виски и сказал отцу: - насчёт слуха – не скажу, но голос у парня таки есть… а ну-ка иди сюда, позвал он меня. – Что ты там про перец выдумал? – Какой ещё перец? – Не понял я. – Ты же поёшь, что Костя-моряк обожал перец, или перец – Костю…– Не про перец, а про пэрэсов, набычился я. - Про кого? Удивился дядя Федя. - Ну, про этих, про пэрэсих, которые обожали дядю Костю… Отец беззвучно сотрясался от смеха, прикрыв широкой ладонью и рот и нос, дядя Федя хохотал в открытую, от всей души, вытирая рукавом кителя глаза. - Ты, Федя, чего смущаешь парня, еле справившись со смехом, сказал отец,- а помнишь, как в госпитале наша медсестричка пела: "Знайомий город синій дим ковтає"…  Пусть поёт, как понимает. Мне было жутко неловко, я начал быстро пятиться к двери.  - Эй, братишка, ты куда? Остановил меня дядя Федя. - Постой, разве матросы друг на дружку обижаются? Ну, иди сюда, не сердись, я тебе кое-что объясню. Молдаванка и Пересыпь - это такие районы в Одессе. Молдаванка потому, наверное, что там много молдаван живёт, там ведь Молдавия – шапкою докинуть можно, а Пересыпь – там они вроде море пересыпали. Я был озадачен.  - Дядя Федя, а разве море можно пересыпать? Может молдаване хотели его перелить?... Дядя Федя округлил глаза. 0-о-о! Да ты, братишка, далеко  пойдёшь! Доктор, давай выпьем за то, чтобы наши пацаны никогда не пересыпали то, что можно перелить, и никогда не переливали то, что можно пересыпать!

Первая моя встреча с Одессой состоялась через много – много лет после того памятного случая. Много с тех пор было перелито и пересыпано… Я стал студентом и был направлен на летнюю производственную практику в пуско-наладочную организацию, которая в последствии и стала моей судьбой. В то лето наша группа из трёх (включая и меня) человек колесила по Николаевской области, выполняя монтаж и установку сигнализаторов предельных уровней в барабанах паровых котлов локомобильного типа. (Те, кто не знает, что такое локомобиль, пусть представят себе паровоз вверх колёсами, которые не бегут по рельсам, а вращают длинный раздаточный вал, к которому подсоединены всевозможные станки и устройства). Эти сигнализаторы, чтобы не надрываться, таская их с объекта на объект, наша фирма рассылала по почтамтам областных и районных центров, по пути следования группы. К тому времени я уже имел некоторый опыт электросварщика и поэтому наша группа досрочно справились с заданием. Наш старший позвонил в Киев на фирму и выяснил, что у соседней группы случилась заминка и некому устанавливать в Килие сигнализатор, находящийся в почтамте Одессы. Таким образом, я оказался в утреннем автобусе Николаев – Одесса.

Вот, наконец, и легендарная Одесса Кости-моряка. Смотрю во все глаза в запылённое окно и всё большее и большее разочарование овладевает мною… Эта пыльная листва, эти серые безликие дома… неужели это и есть та самая "Жемчужина у моря"… Но вот и автовокзал. Коллеги помогают навьючить рюкзак, в правой руке тяжеленный прибор для проверки контуров заземления МС-08, левая рука сжимает поручень автобуса, правая нога вот-вот коснётся земли…- За шё ты кидаешь этот стабилизатор? Передо мною стоит типичный, как из кино, одесский Жёра, вращая пропеллером ключик замка зажигания на указательном пальце. - Мы шёто мне уже скажем, или как? Вопрошает он, видя мою лёгкую растерянность. – Это не стабилизатор, нахожусь я. – Я шё, спрашиваю его фамилию, паспорт или, скажем, родословную?  Я же тебя по-человечески спрашиваю, за шё ты кидаешь этот сундук твоей бабушки? – Так это ж не мой прибор. Это собственность фирмы…- Нет, ну вы посмотрите на него, бьёт себя по бёдрам Жёра, - совсем дикий человек! Ты не рановато с пальмы слез? Тебя шё, мама так и не успела научить, как беседовать с цивилизованными людьми из культурного общества? Я же тебя на последнем издыхании организма спрашиваю, ты таки кидаешь, или как? Не, я не продаю, помотал головою я. Ну, так бы и сказал шё дурак, с облегчением произнёс Жёра и, прибавив обороты своему пропеллеру, умчался искать более цивилизованного собеседника. Да, наконец-то понял я, это таки Адесса… 

Теплоход на Измаил отчаливал поздно вечером, у коллег моих были свои дела в Одессе и меня отпустили в "свободное плавание", условившись о встрече уже у теплохода. Я медленно поднимался по Потёмкинской лестнице, старательно обходя цыганские пикеты, которые оживлённо вершили судьбы попавшихся на крючок простаков. Куда идти? Что я знал об Одессе кроме памятника Дюку Де Решилье, который уже был виден, Оперного театра, Дерибасовской и, благодаря Куприну, Гамбринусу… И всё же, как это всё найти и куда сейчас направиться? Погружённый в эти размышления, я дошёл до половины лестницы. Вниз спускались редкие прохожие, и я обратился к одному из них, седовласому мужчине лет шестидесяти. Обветренное, загорелое лицо, удивительно голубые, располагающие глаза, несколько полосок тельняшки в треугольнике расстёгнутого ворота рубахи.

- Извините,  подскажите, пожалуйста, как добраться до улицы Дерибасовской? Мужчина так резко остановился, словно натолкнулся на невидимую преграду. Кустистые брови удивлённо поползли вверх.

- Молодой человек не знает, как пройти на Дерибасовскую? Молодой человек приезжий? И откуда же вы будете? Даже прямо из Киева и только первый раз у нас в Адессе? Он решительно развернулся в обратную сторону и осторожно, но уверенно взяв меня под руку, сказал: - Можете называть меня дядя Сеня. Идёмте, я вас провожу. – Ну, что вы, что вы, заупирался я. Вам ведь туда, а мне сюда. Вы мне только скажите как…- Шя! Полный штиль! Дядя Сеня вдруг резко отпустил меня, снова повернулся ко мне лицом, развёл руки в стороны и выпятил грудь, будто собирался закрыть амбразуру. - Нет, молодой человек, вы понимаете, сказал он, потрясая руками, вы понимаете, что вы мне предлагаете, и что из этого может выйти? Нет, вы не понимаете! А я вам сейчас расскажу! Допустим невероятное. Допустим я, даже вот на этих ступенях. Этих политых кровью, (вы смотрели фильм "броненосец Потёмкин"?) - на этих политых кровью ступенях, нарисую, как пройти на Дерибасовскую. Вы же подниметесь к Дюку, обойдёте его два – три раза, обязательно пощупаете Дюка за ядро, (все щупают) и уже совсем забудете, что я вам тут нарисовал. Вы не сильно опечалитесь и спросите о том же у первого же прохожего. И вот тут может случиться самое страшное и, я вас уверяю, - непоправимое! Дядя Сеня испуганно вытаращил глаза и с жестом отчаянья запустил пальцы обеих рук в редеющую шевелюру. – Этот прохожий очень даже может оказаться не адесситом, и вы так ничего за Адессу и не поймёте… Так идёмте же, вы мой гость, и я познакомлю вас с нашей Адессой. Дядя Сеня снова властно взял меня под руку, и мы пошли щупать Дюка за ядро…

Мы шли по Одессе и дядя Сеня, всё так же бережно, поддерживая меня за локоть правой рукой, оживлённо жестикулировал левой и рассказывал, рассказывал, рассказывал. Из туманного прошлого навстречу нам то вихрем вылетали кавалеристы Котовского, то из пролётки Мишка Япончик, учтиво приподняв канотье, приветствовал Соньку Золотую Ручку. Из открытых дверей Гамбринуса грустно улыбался Сашка-музыкант. У газетного киоска Паустовский о чём-то беседовал с Бабелем, а в окне второго этажа, азартно поблёскивая очками, Ильф что-то диктовал Петрову…

- Смотрите под ноги! Смотрите! Вы видите эти камни? Я испуганно посмотрел под ноги. Камни… Вижу… - Так это же не просто камни! Это же те самые! - Те самые? - Да, да, именно! По ним же совсем недавно ходил Сашя! …- Саша? – Ну да! Сашя! Сашя Пушкин!

Спасибо вам,  дядя Сеня! Благодаря вам не случилось со мною непоправимое. Вы показали мне не безликие камни и холодные мемориальные доски, вы позволили мне прикоснуться к душе вашего дивного города. Спасибо вам, большое спасибо вам,  дядя Сеня! 

Всё, и хорошее и плохое когда-нибудь заканчивается. Закончилась и наша экскурсия. Дядя Сеня, от щедрой души своей,  потратил на меня уйму времени, а его ещё ждала масса других, запланированных на этот день, дел. Мы попрощались так, будто должны были на следующий день встретиться вновь, но расстались навсегда. Хотя нет, прошло уже почти четыре десятка лет, а он всё ещё со мною. Нет – нет, да и поддержит, как тогда, под локоть, поможет увидеть в обыденном необычное,  поможет "избежать непоправимого"…

В тот же день, по совету дяди Сени, я посетил и Привоз. Прощаясь, дядя Сеня сказал, что приехать в Одессу и не посетить Привоз, всё равно, что прийти в театр и ограничиться гардеробом… Да, это было колоритнейшее зрелище. Первым делом я осуществил давнюю мечту - купил себе настоящую морскую тельняшку и, отойдя в укромное местечко, одел её под рубашку, расстегнув ворот, чтобы мою "морскую душу" можно было увидеть издали, и принять меня за своего… Больше покупать я ничего не собирался, я просто ходил и вслушивался, впитывал эти немыслимые сравнения и обороты речи особого, присущего только Одессе языка. Мои, внешне бесцельные, перемещения по Привозу были немедленно замечены и трактованы по-своему. Ко мне подошёл человек средних лет, средней внешности, в не по сезону тёплой куртке. – Ищем что-то серьёзное, или так гуляем?...- Мелочью не интересуюсь, заносчиво ответил я, заподозрив, что мне пытаются продать цыганское золото, или битые часики. Человек посмотрел на меня с интересом, и спросил – а наличностью молодой человек располагает? Я был богат "как никогда". 75рублей командировочных, 35 – стипендия, да ещё отец дал не непредвиденные расходы 25 рублей. – В разумных пределах – достаточно! Самодовольно ответил я, похлопав ладонью по карману. Мужчина, глянув влево-вправо, подвинулся ко мне ближе и спросил, пристально глядя в глаза: - А шпаллером молодой человек интересуется? Я понятия не имел, что значит это слово, но почему-то спросил: - Каким?  Мужчина, снова покосившись по сторонам, подвинулся ко мне ещё ближе и слегка распахнул левую полу куртки. Я увидел кобуру и торчащую из неё тёмно-коричневую ручку пистолета… если бы я увидел там крокодила, - не так бы растерялся. -  А, не, спасибо, не надо… пробормотал я. Зрачки незнакомца уставились в меня, как два пистолетных ствола, сквозь зубы он прошипел: - если ты раньше, чем через три минуты свалишь с этого места, ты – жмурик! И растворился в толпе… Значения этого, нового для меня, слова тогда я тоже не знал, но в контексте всё было предельно ясно… Переваривая происшедшее, простоял я как кнехт на одесском пирсе добрых 10 минут, прежде чем уйти с Привоза.

В трамвае, который в Одессе почему-то называют "маркой", моё крепко подупавшее настроение быстро поднялось. Под табличкой "трамвай работает без кондуктора" был прилеплен листок из ученической тетради в косую линейку с неровной надписью: - "шоб ты так жил, как взял билет". Билет я взял и, следовательно, моей жизни уже ничего не угрожало.

Друга частина: - http://blog.i.ua/user/1963168/437985/


5%, 1 голос

10%, 2 голоса

25%, 5 голосов

60%, 12 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

ДОРОГИ

ДОРОГИ

 

                                      Друга, что в путь собрался  

                                Не провожай со вздохом.

                                Камень, который катится

                       Не обрастает мохом.

 

Дороги, дороги… сколько тысяч километров намотано вас на колёса моей судьбы. Сколько еще осталось? Вот и сейчас поезд Эрдэнэт - Улан-Батор мчит меня из такого недавно родного и привычного Эрдэнэта «домой» в Дзун-Хару. Возвращаюсь из очередной командировки. Много всякого связано с тобою, мой Эрдэнэт, но плохое, либо исчезает из памяти, либо как-то незаметно переходит в разряд комического, несущественного, поскольку было преодолено, а изначально хорошее, которого было достаточно много, врезается в память навсегда, как основное  из всего, что было.

На этот раз Эрдэнэт предстал перед нами в пыльном мареве полдня. Не зря Эрдэнэт называли монгольской Швейцарией, - сразу за перевалом нас встретили альпийские цветы в зеленеющей траве. До того вся дорога, а мы выехали из Дзун-Хары в три часа утра, проходила по бурому от прошлогодней травы ландшафту. Но не было в этот раз у меня слёз умиления. В глаза лезли мусорники, свалки и прочие следы жизнедеятельности нахального и нечистоплотного «царя природы». Когда жил во всём этом, как-то не ощущал его, как рыбка не ощущает, что вода мокрая... Печально сознавать, что человек ко всему привыкает, утрачивает чистоту, остроту, свежесть первых ощущений, что ему свойственно за суетой будней забывать о звёздах, о голубом небе, о цветах... Теперь же разлука с тем местом, где было трудно, но где выстоял, преодолел, произвела в памяти очищение от всего наносного, синтезировала идеализированный стереотип, который вот теперь не совпал с реальностью. Больно, обидно, и лучшее лекарство от этого - дорога. Как завидовали эрдэнэтские, как завидуют дзун - харинские коллеги моей  возможности так часто менять координаты, однако зависть завистью, но очень немногие из них смогли бы после двух - трех таких поездок попроситься снова в путь. Я могу. И  могу только потому, что, несмотря на все трудности и даже немалый риск, мне это очень нравится. Когда не хватает новизны ощущений, жизнь для меня становится бессмысленной. Я с ужасом смотрю на тех, кто волей судьбы был заброшен за тысячи километров от родного дома и за год выучил только дорогу от дома к месту работы, да от дома к магазину и к почте. А ведь были у нас такие, которые даже на речку Хару, протекавшую в трёх километрах от нашего посёлка за всё время так и не собрались: - «А чего я там не видел?»... Хочется спросить, а что ты, собственно, в жизни видел? Такие  люди и в жизни очень неинтересны, да и забрались они в такую даль, потому только, что просто хотели заработать. Они всегда брюзжат, всем завидуют, и являются вариантом улитки, заброшенной за тысячи километров от родного болота. Улитка и на реактивном лайнере остаётся улиткой...

...За окном проплывает Монголия, такая и однообразная и разнообразная одновременно. Сильный боковой ветер создает с подветренной стороны состава разрежение, и перед моим окном бушует настоящая метель из вырванной прошлогодней травы. Трава здесь, отмирая, перестаёт держаться за скудную монгольскую почву, и ветер срывает её так как она росла,- кустиками. Временами травы так много, что за травяной метелью совершенно пропадает пейзаж. За окном сплошная жёлто-бурая кутерьма. Порой мелькают, уносясь ввысь, и большие кусты, вырванные с корнем. Ветер надсадно воет, стараясь перевернуть нежданное препятствие, но хоть это ему и не под силу, временами кажется, что состав идет только по одному рельсу... Сейчас за окном сплошная клубящаяся стена. Не видно даже придорожных телеграфных столбов. Но вот поезд изменил направление и теперь идет с попутным ветром, можно парус ставить. Метель немедленно прекратилась. Открылся Орхон. Свинцовая поверхность его пенится белыми гребешками. Вскоре ему надоело бежать наперегонки с поездом, и он стремительно нырнул под железнодорожное полотно. Вода очень мутная после весеннего паводка и сезона пыльных бурь. Пыльные бури не только в воздухе, но и в воде.  Птицы не могут осилить скорость ветра и, натужно взмахивая крыльями, висят над прибрежными деревьями.

Берега Орхона - лесистые сопки с живописнейшими скальными выходами, медленно уплывают к линии горизонта. Едем по слегка всхолмленной равнине, укрытой бурой прошлогодней травой. Местами проплывают ярко-зеленые пятна молодой травы - это те места, где осенью или ранней весной бушевало пламя пожара. Только что проехали горелый участок у самого пути. Гарь едва чернеет сквозь яркую зелень молодой травы, а вся гарь похожа на клумбу. Белые, голубые, желтые цветы, как символ торжества жизни над тленом... Совсем, как у Грибоедова: - «пожар способствовал ей много к украшенью»... Почему мы со школьных лет приводим это выражение, подчеркивая тупость и ограниченность  Скалозуба? Там, где огненная беда не коснулась природы, там сонное запустение. Отжившее не даёт жить молодому... В чём тут мудрость природы? Неужели варварская  жестокость уничтожения так необходима для быстрейшего прихода «цветущего  будущего», которое, впрочем, ожидает та же участь?...

Между тем ветер утих, а тучи набухли дождём, и вот хлынул ливень, может впервые за эту весну. Иссохшая степь мгновенно впитывает влагу и, через час после дождя, уже ничто не будет напоминать о ливне. Помню, в Эрдэнэте нас поначалу поражало то, что регулярно, за очень редким исключением, в пять часов утра, словно открывался небесный кран - на землю в полном безветрии отвесно падали тонны воды. Улицы города превращались в ревущие белопенные потоки, и было совершенно ясно, что на работу мы добраться не сможем. В шесть часов утра кран внезапно перекрывался и в семь, когда мы выходили из дома в сухое, уже жаркое утро, в траве   вовсю трещали кузнечики и пыль носилась в воздухе...

Здесь я просто обязан сделать небольшое отступление: - Когда эти строки читал мой старинный друг, биолог по призванию, большой знаток окружающей нас природы, на лице его появилась снисходительно – ироничная улыбка – кузнечики, говоришь… а тебе известно, что трещат, как ты выражаешься, не кузнечики, а кобылки? Я представил себе, как выглядели бы монгольские кобылки в полёте, и тут уж настал мой черёд иронично улыбаться. Если бы монгольские кобылки, не дай Бог, ещё и летали бы… Весьма сомнительно, что эти строки были бы когда либо мною написаны…

Так вот: - треща оранжево-жёлтыми крыльями, кузнечики высоко подпрыгивали и тут же переходили в горизонтальный полёт, а так как вес их достигал 4-5 граммов, а изменять направление полёта они не могли, попадания их в открытые части тела были весьма чувствительны, даже синяки появлялись. Так что хорошо, что это были всё же кузнечики, а не кобылки…   

Поезд делает частые и длительные остановки. Каждый раз подолгу всматриваюсь сквозь пелену дождя, пытаясь выяснить причину остановки, и никак не могу разобраться. Тренированный глаз моего спутника - главного механика спиртокрахмалопаточного комбината - Даны безошибочно различает где-то в распадке сопок серые пуговицы юрт, а два столба с натянутой на высоте двух метров веревкой между ними обозначают «стоянку такси» - коновязь. Туда приезжают монголы с запасными лошадьми для пассажиров поезда, выходящих на этой «станции». Все очень просто. Я теперь часто езжу в командировки. Езжу, почти как барон Мюнхаузен на пушечном ядре, на моторизованной бочке со спиртом, на которой хитрющие монголы пишут «УС» т.е. ...вода. Эту хитрость знают даже дети, но все делают вид, что думают, что это и впрямь «УС».

В тот раз мы выехали из Дзун - Хары на двух бочках. В нашей машине нас было трое - шофер, гл. механик и я, а во второй семь или восемь, словом - не счесть. Не кабина, а консервная банка, где вместо бычков в томатном соусе монголы в собственном соку... К слову сказать, способность беспредельно набиваться в ограниченный объём у монголов просто феноменальна. В обычный «газик», где по нашим меркам может быть только один пассажир, кроме шофёра размещается еще 5 - 6 человек...  Мне как-то удалось добыть «бичиг» - разрешение на зимнюю рыбалку, и пришлось ехать в такой «консервной банке». Я и ещё один из наших, строитель из Дархана, должны были в 3 часа ночи быть в центре, возле магазина, где нас будет ждать машина. Шофёр убедительно просил не опаздывать т.к. дорога дальняя, а чем раньше приедем, тем богаче будет улов... Нужно ли говорить, что машина пришла за нами только в 6 утра... Интересно другое: в кабине двухместного «газона» с будкой, уже сидело, кроме шофера, еще трое пассажиров. Дверца открылась, и монголы приветливо замахали нам руками, приглашая нас присоединиться к ним...  Поскольку это даже теоретически невозможно было себе представить, мы, предельно вежливо изобразив максимальную доброжелательность, отказались и, сославшись на то, что мы тепло одеты и что на свежем воздухе нам будет лучше, полезли в кузов. Тронулись. На, начинающем сереть, экране проёма над задним бортом запрыгали, смешиваясь со звёздами, огни уходящей вдаль Дзун - Хары, Монгольская зимняя ночь это минимум -35.*С, а днём, если -20*С, - то это тепло. Мы провели в такой «теплыни» весь день, и когда пришло время возвращаться, монголы вознамерились, было занять  прежние места. Тут я уже возмутился: - поездка всё-таки была организована для нас двоих, а не для родственников и друзей шофера, и везли нас всё-таки на рыбалку, а не чтоб проветрить в кузове. Да к тому же и поездка оказалась неудачной, привезли нас на «слоёнку» - это когда между водой и поверхностью кроме основного метрового льда ещё три, четыре слоя по четыре-пять сантиметров с водой в промежутках. Такой «наполеон» пробить пешнёй невозможно. Лёд становится как резина, вода льётся под валенки, а их промочить - потерять ноги... -  Так что, вы снова в тепле, а нам опять в кузов?!!! Не выйдет, а ну вылазь! Монголы так быстро и безропотно вылезли, что мы даже удивились, но причина такой странной покорности стала ясной через несколько секунд после того, как мы вдвоём, относительно комфортно разместились на одном сиденье. Через нас перелез один монгол и уселся верхом на рычаг коробки скоростей, надёжно заблокировав его перемещение, второй уселся мне на колени, третий - на колени строителя... Всё это они проделали быстро, сосредоточенно и так профессионально, что мы пришли в себя, когда машина уже тронулась. Да, это правда, что монголы мелковаты, да и весом до шестидесяти, но попробуйте подержать такой груз на собственных коленях в течение 5 - 6 часов в машине, мчащейся по монгольскому бездорожью... На сиденье возле шофёра нас сидело трое и на коленях у нас ещё двое. Тому, который сидел между мною и шофёром, как я уже говорил, рычаг коробки скоростей приходился как раз между ног... Интересно было наблюдать за выражением его глаз в момент переключения скоростей...

 

О монгольских дорогах я уже писал, но описать все, что я видел невозможно. Дороги, как реки, реки, как дороги. Дорог, в нашем понимании, практически нет. Если бы вода днепровских заливов могла хранить на своей поверхности следы моторных лодок в течение, скажем месяца, - получилось бы что-то аналогичное карте дорог в монгольской степи. Сколько езжу, не устаю удивляться способности монгольских водителей ориентироваться в этой паутине дорог в любое время суток. Через каждые 200 - 400 метров дорога веером расходится в разные стороны, но шоферов никогда не одолевает тягостное раздумье наших былинных витязей... может потому и не одолевает, что камни на раздорожьях все сплошь без надписей... Хотя нет, не все, но об этом позже.

Как только в пределах видимости появляется юрта, и при единственном условии, что возле неё уже не стоит ранее прибывшая машина, водители непременно в любое время суток подъезжают к ней. Шофёр и его пассажиры идут в юрту, где их неизменно принимают, как долго ожидаемых, горячо любимых родственников. В ответ на наше «Сайн байцгана уу!» - Здравствуйте! Звучит не привычное - "Сайн, сайн байцгана уу!», а «Тавтай морилно уу!» - если дословно: - да будет благословен, приехавший на коне! Наиболее почетным гостям предлагаются низенькие табуреточки, остальные рассаживаются на полу, подвернув под себя одну ногу, как при стрельбе с колена, или сложив обе по-турецки. Начинается неспешная беседа между гостями и хозяевами - мужчинами. Женщины тем временем, приветливо улыбаясь, молча разносят пиалы с чаем и подают их с лёгким поклоном, поддерживая кистью левой руки локоть правой. Чем богаче юрта, тем жирнее чай. Зелёный плиточный чай заваривается в полувёдерных заварниках особой формы, которые, являясь семейной реликвией, передаются из поколения в поколение и представляют предмет особой гордости семьи. Потом в чай добавляют молоко, солят и заправляют бараньим жиром. Мне, как европейцу, учитывая наши извращенные привычки, непременно предлагают сахар или конфеты. Я всегда отказываюсь, от сладостей, вызывая своим отказом уважение хозяев и становясь в какой - то степени более «своим», чем раньше. Иногда за ритуальным чаепитием следует более  серьёзное угощение: - это вареные бараньи ребра, или бозы. Бозы это нечто напоминающее наши вареники на пару, но совершенно от них отличающееся как вкусовыми качествами, так и особенностями их приготовления. Ритуал чаепития никому нарушать не дано. Если спешишь - проезжай  мимо, но уж, коль завернул на огонёк, всем своим видом показывай, что нет у тебя дел важнее, чем посещение этой семьи. Попив чай, обсудив текущие новости, гости, благодарят хозяев и уходят. Уже усевшись на сиденье, не торопись заводить мотор. Поделись с провожающими своими соображениями по поводу состояния пастбищ, по поводу других жизненных проблем. Особым шиком считается уже заведя двигатель, заглушить его и ещё поговорить о погоде или еще, о чём-либо очень важном. Только после этого гости, провожаемые напутствием: - Сайн явараай! - Счастливого пути! могут ехать дальше. Юрта круглая и, казалось бы, нет большой разницы, где сесть, но там есть мужская половина, есть женская и, если гостя занесет на женскую половину, или если он взгромоздится на место хозяина, то к нему обратятся недоуменные взгляды присутствующих: - что он хочет этим сказать??? Приходится во все глаза смотреть на хозяина, и неукоснительно выполнять все его указания, чтобы не допустить оплошности. Со мною всегда фотоаппарат, но монголы видимо отчетливо осознают всю глубину своей нищеты и отсталости и настороженно смотрят на зачехленный аппарат. Я сначала, в знак благодарности предлагал сфотографироваться на память и удивлялся дружному и испуганному отказу, тем более непонятному для меня, что на улице от желающих сфотографироваться - отбою нет. Доходило до того, что я был вынужден, в целях экономии плёнки и, чтобы не обидеть позирующих, громко щёлкать барашком обратной перемотки, имитируя фотографированиеНо потом мне объяснили, что кроме стеснения есть более важная причина: - наличие в юрте предметов, передаваемых из поколения в поколение, с каждым витком наращивающих свою магическую силу, но могущих в одночасье всё потерять под взглядом иноверца, а тем более его фотоаппарата... В ламаистский храм вход свободен всем желающим, там бог силён, ему нельзя повредить, а семейное божество легкоранимо и взлелеянное многими поколениями мгновенно увядает под нескромным взглядом чужого.

 

Несмотря на то, что за пределами городов дорог, как таковых нет, в степях Монголии гаишники всё-таки водятся. Во время этой нашей поездки произошёл анекдотический случай: - наш водитель на подъезде к какому-то крохотному юрточному посёлочку, направил нашу машину мимо камня, размером в три собачьих будки,  не по правую, а по левую его сторону. Едва мы приблизились к камню настолько, что в нашем умысле не осталось никаких сомнений, как из-за камня, как чертик из табакерки, выскочил монгол и отчаянно замахал руками, требуя, чтобы мы остановились. Лишь только водитель затормозил, монгол, тут же круто повернувшись, помчался, путаясь в длинных полах своего дэла к камню и, через секунду, вышел не спеша оттуда, уже с милицейской фуражкой на голове, остановился, исполненный собственного достоинства, и пальчиком поманил к себе нашего перепуганного водителя. Оказывается, на камне был прилеплен листочек из тетрадки в клеточку, на котором был нарисован шариковой ручкой какой-то запрещающий знак. Это «грубое нарушение правил уличного (степного бездорожного) движения» обошлось нашему водителю в 20 тугриков – (бутылка водки - 45тг)  Гаишник, он и в Монголии гаишник...

Рассказывать о монгольских дорогах и не сказать ни слова о монгольских машинах – значит выбросить из песни, которую мне довелось петь два года подряд, целый куплет. Должен сразу пояснить, что монгольских, в смысле производства, машин в природе не существует, но зато существует множество машин, изготовленных как на заводах Союза, так и других стран, которые эксплуатируются монгольскими водителями. Машины эти (я здесь говорю только о грузовых машинах), внешне от обычных практически ничем не отличаются, но внутри… Прежде всего из кабины удаляется всё то, что может пригодиться в хозяйстве. Первым делом снимается сиденье и спинка. Из них в юрте оборудуется место хозяина и место для почётного гостя. Вместо сиденья, как правило, укладываются туго скрученные валиком два – три зимних халата – дэла на случай непредвиденной ночёвки в степи. Затем снимается абсолютно вся обшивка  кабины. Снимается практически всё, что непосредственно не участвует в процессе движения. На то место, где была спинка, навешивается ящик, и формой и размерами напоминающий те, что используются на наших балконах в качестве цветочных. В этом ящике, нижняя грань, которого находится как раз на уровне третьего шейного позвонка, хранится что-то отдалённо напоминающее подушку, вода, еда, всё то, что надо передать родственникам и знакомым, а также,  почти, всегда немецкий карабин, почему-то непременно образца 1939 года. Помню, как я был шокирован, когда он впервые свалился мне на голову…  Кабина с обнажёнными в самых неожиданных местах рёбрами жёсткости и карабином, готовым в любой момент упасть, при скорости 50 – 60 км/час, превращалась в камеру пыток. Зимой ещё спасала тёплая одежда, принимавшая на себя и смягчавшая сотни жёстких ударов. А летом… нет, сейчас мне самому не верится, что я не только выдерживал дорогу в 350 – 450 км., исполняя при этом роль теннисного шарика, попавшего в камнедробилку, но и выполнял командировочное задание, навещал друзей, разносил письма и посылки, а бывало, что уезжал назад в день приезда прямо из монгольского театра…

Счастливая мысль посетить монгольский оперный театр долгое время не давала мне покоя, потому что, однажды услыхав могол ардын дуу - монгольскую народную  песню в исполнении церегов – солдат - стройбатовцев работавших на стройках Эрдэнэта, я навсегда полюбил её. Усталые, голодные, оторванные от привычных занятий, от дома, от родных, сбившись поплотнее, чтобы хоть чуть-чуть согреться, совсем ещё дети, спрятавшись от холодного ветра в ящике из под оборудования, они пели… Сколько глубины, сколько чувства было в той песне. Был конец рабочего дня. Автобус отправлялся от проходной завода в сторону городка через несколько минут, но я повернул в противоположную сторону и, как завороженный, пошёл на звуки песни. Мне почему-то показалось, что поют на украинском, а увидеть вдали от Родины сразу целую группу земляков, да ещё поющих с детства родное - невероятное счастье. Я понял свою ошибку только тогда, когда оказался в непосредственной близости от поющих. Несмотря на то, что пели на монгольском, мотив был явно украинском, что-то очень похожее на «украинскую баркаролу», которая обычно звучит в исполнении трио бандуристок сестёр Байко. При моём появлении солдаты, прервав песню, испуганно вскочили. Я, как мог, постарался успокоить их, раздал сигареты и попросил спеть ещё. Но то ли они не поняли меня, то ли при чужом уже так не пелось, то ли просто петь с сигаретой в зубах сложно, но песня тогда больше не получилась. Зато теперь, во время частых командировок в Улан-Батор, уже садясь в автомобиль, я требовал: - Ардын дуу крихтэ! И мы пели. Пели по очереди, всю дорогу. Я свои родные украинские ардын дуу, водитель – свои. Не знаю, нравился ли моим водителям мой вокал, или они терпели мои издевательства все 450 км, но монгольские народные песни я всегда слушал с огромным удовольствием в любом исполнении.  А театр… о-о-о, театр  окончательно утвердил меня в мысли, что искусство национально по форме и интернационально по существу. Это  известная цитата, но я не беру её в кавычки потому, что пришёл к такому выводу самостоятельно и считаю эту мысль почти своею. Несмотря на то, что я не понял ни единого слова во всей опере, суть происходящего объяснять не требовалось. Сюжет, благодаря искренней и непринуждённой игре артистов был предельно ясен. Я окунулся  в красочный, неведомый мне мир и, как ни странно не ощутил себя там чужим, напротив, я возмущался и радовался, переживая хитросплетения сюжета наравне с местными ценителями этого жанра. Казалось, так называемый языковый барьер напрочь отсутствовал. Совершенно неважно было, что говорят или поют артисты, важно было, как они это делают. Я совершенно растворился в красках, песне, музыке и только антракт вывел меня из этого дивного состояния. А в антракте меня ждало ещё одно потрясение. Казалось, не я пришёл посмотреть театр, а люди пришли в театр посмотреть на меня… Я никак не мог понять, откуда такая предупредительность, такая невероятная вежливость, я не мог идти в толпе, в давке, которая, как,  наверное, в любом театре возникает у выхода из зала или в очереди в буфет. В какую толчею не направлялся бы я, вокруг меня немедленно возникало небольшое, но совершенно пустое пространство, но это не было похоже на зону отчуждения, лица окружающих людей цвели улыбками, они негромко переговаривались, одаривая меня долгими удивлённо подбадривающими взглядами. Окружённый таким неожиданным вниманием, я чувствовал себя настолько неловко, что большую часть второго акта не мог сосредоточиться и войти в прежнее состояние. В чём же дело?  Что так могло привлечь ко мне всеобщее внимание? Может  быть 450 км. дороги оставили  на мне определённый отпечаток? Пыль? Грязь? Запах? Повреждения одежды, незаметные для меня, но откровенно очевидные для окружающих? Но сколько бы я не ощупывал и не обнюхивал себя, ничего предосудительного обнаружить не удалось. В полной растерянности я уже был близок к тому, чтобы, пользуясь темнотой, незаметно улизнуть из театра, но вдруг озарило: - да ведь я в этом очаге монгольской национальной культуры единственный из моего великого просвещённого и могучего племени бледнолицых и круглоглазых!…  Остальным моим соотечественникам, судя по всему, здесь не очень интересно … А чего я там не видел… Видимо, поэтому моё появление, а особенно моя реакция на происходящее, произвели такую сенсацию. Мысль оказалась хоть и не очень приятной, но спасительной, и это позволило мне досмотреть оперу до конца, потом долго стоя аплодировать артистам и, чинно, благородно вместе со всеми, уже почти совсем своим, покинуть гостеприимное здание театра. К моему удивлению водитель уже ждал меня на условленном месте, сидя на корточках у подножки машины, мирно посасывая  свою микроскопическую люльку с длиннющим мундштуком. Он знал о моём намерении посетить театр, но к моим восторженным отзывам отнёсся недоверчиво. Не подозревая, что  приходится сдавать экзамен на лояльность, я подробно рассказал либретто, как сам его понял. В моём рассказе были некоторые неточности, но экзамен был сдан. Водитель мой, как оказалось, был ещё и народным певцом и знал не только либретто… Сначала спел несколько арий он, потом за дело взялся я, обрушив на водителя весь мой репертуар украинских народных песен… Ну, словом, пели мы всю дорогу, всю ночь, всё утро и расстались недовольные тем, что дорога оказалась слишком короткой…

 

Пока я предавался воспоминаниям, за окном стемнело. Этот термин «стемнело» ничего не скажет тому, кто не видел монгольской ночи. Это не просто темнота. Это первозданный мрак. Так темно, наверное, было лишь тогда, когда света вообще ещё не было. Помню, как эта темень окутала нас, лишь только мы пересекли границу. Мы ехали в последнем, восемнадцатом вагоне. Единственным нашим развлечением в течение пяти суток было времяпровождение с сигаретой у «телевизора» - окошка в двери заднего тамбура. На стандартный шуточный вопрос - «Ну, что там сегодня показывают», стандартный шуточный ответ - «Да снова Юра Сенкевич, кинопутешествия»... А если дело происходит вечером или ночью, добавляется еще «А почему чёрно - белый?» Ответ «да что-то испортился - послали за мастером, обещал утром прийти...» Так вот, пока ехали даже сквозь нашу тайгу,  ночью, «телевизор» всё равно «показывал»... То огонёк, то зарево - небо всё равно никогда абсолютно чёрным не было. ... И вот ярко освещенная арка таможенного поста в Наушках уплывает, постепенно растворяясь во мраке ночи и, наконец, скрывается за поворотом. Теперь весь свет мира сосредотачивается в нескольких огоньках сигарет. Мрак многочасовый и абсолютный... Вот и сейчас, как тогда. Движение прекратилось, просто кто-то покачивает вагон, да ритмично стучит молотком по колёсам. Передо мною на противоположной стенке, под трафарет нарисован красный сапог, перечёркнутый косым синим крестом. Сапог изображен с «гармошкой», как принято носить по монгольской моде. Этот символ, по мнению железнодорожной администрации, должен предупреждать тех, у кого с грамотой напряжёнка, что в сапогах лежать на сиденье не рекомендуется. На сиденье под символом лежит монгол в сапогах. За столиком справа от меня сидит другой монгол, его грязные сапоги стоят на противоположном сиденье, над ними та же символика... Закон есть закон, а жизнь есть жизнь...

@


8%, 1 голос

8%, 1 голос

85%, 11 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

Політ.

  • 10.02.10, 15:30

ПОЛЁТ

Мечты сбываются... Хорошо это или не очень? - Если все и сразу - не знаю, не испытывал. Скорее всего так не бывает, но думаю, что жизнь тогда становится пресной, неинтересной. Все удачи наверное воспринимаются, как само собой разумеющееся и, видимо, совершенно не радуют. Да и о чём, собственно, тогда мечтать?... Если же мечты сбываются так редко, что воплощение любой ерунды бурно радует, - это тоже грустно. Удача по–моему только тогда приносит настоящую радость и удовлетворение, когда она добросовестно заработана, а не преподнесена на “блюдечке с голубой каёмкой”, или тяжко выстрадана. Помню, когда я, наконец, после десятилетней пытки наконец вошёл в свою собственную квартиру, у меня уже не было сил на ликование и радость. Ничего, кроме вдруг навалившейся, накопленной за эти годы, огромной усталости.  

         Мне скука не заработанных удач не грозит, грусть по поводу сплошного невезения, слава Богу, - тоже. Вся жизнь, видимо, складывается из цепочки того, что получилось и того, что не получилось, причём не всегда то, что получилось – хорошо, а то, что не получилось – плохо. Часто бывает наоборот… “Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло”… Честно говоря, меня самого несколько удивляет, но при этом  нисколько не огорчает то, что сейчас, вспоминая былое, вижу всё плохое каким-то затуманенным, неконкретным, зато, всё хорошее делается помимо моей воли всё рельефнее и красочнее, обрастает подробностями, может быть  имевшими место в совершенно иной ситуации. Мне, порой, самому бывает трудно припомнить, какому именно событию принадлежит тот, или иной эпизод. Тут я, возможно, допускаю некоторые неточности, на которые, впрочем, мне могут указать лишь те, кто прошёл рядом со мною, плечом к плечу через всё это. Для всех остальных же, как и для меня самого, верен веками выверенный закон, гласящий, что от перемены мест слагаемых, сумма не меняется. Во всяком случае не должна меняться...

Итак, об исполнении желаний. Собственно не вообще желаний, а лишь об исполнении одного из них, вызвавшего целый фейерверк мыслей и эмоций, которыми мне и хочется поделиться.

Судьбе было угодно, чтобы точка в моей бродяжной биографии была поставлена не забытых Богом моевках – махаринцах, а в загранкомандировке в Монголии. С первого же дня по прибытию в Эрдэнэт, мы с головой окунулись в привычную монтажно – пуско – наладочную круговерть. Экзотики, ожидание встречи с которой нас   будоражило всю дорогу, было так ничтожно мало, всё вокруг было настолько обыденным, что трудно было поверить в то, что именно отсюда некогда, страшным, сметающим всё на своём пути валом хлынули на мою Родину неисчислимые беды, последствия, которых до сих пор дают о себе знать. Мы напряжённо вглядывались в степное раздолье, в скалистые вершины сопок, в лица местных жителей, пытаясь рассмотреть хотя бы отблеск, хотя бы еле уловимый след того страшного времени.  Но степь, опутанная паутиной автомобильных трасс покорно стелилась под колёса славянских грузовиков, каменистые вершины сопок были пришпилены к своему основанию булавками антенн, а облик и сам жизненный уклад местных жителей не наводил на мысль об их кровном родстве с властными, жестокими завоевателями “поднебесной”… И всё же, несмотря ни на что, что-то было в самом воздухе. Во мне день ото дня крепла уверенность, что стоит подняться повыше, и передо мною наконец-то откроется настоящая Монголия, во всей её, истинной, не тронутой цивилизацией, красе.  Очень хотелось полетать над Монголией на самолёте, да не на современном “ТУ”, а на чем - то медленном и низколетящем, типа Фармана - Ньюпора, чтобы детальнее рассмотреть всё, что меня здесь уже год окружает, а заодно и удовольствие продлить. Не знаю, удалось бы мне самому реализовать эту мою мечту, но на завершающем этапе, когда после всех моих усилий вопрос нашего вылета из Улан - Батора в Эрдэнэт всё ещё оставался открытым, резко и напористо вмешался Виктор - мой соратник и один из самых близких “однополчан”, разрешив этот вопрос по своим спортивным каналам за несколько минут. Как футбольного судью его знала вся спортивная общественность Монголии и диспетчер, являясь безусловным болельщиком своей команды не осмелился испытывать судьбу... И судьба улыбнулась нам, предоставив видавший виды “штурмовик” - десантный вариант АН - 2, прозванный лихими ребятами из нашего строительно – монтажного управления “штурмовиком”, потому, что право полёта на нём завоёвывалось штурмом. На этот раз по непонятным причинам штурма не было. Пассажирами были только мы с Виктором. Пилот был уже в кабине. За нами вошёл пожилой флегматичный бортмеханик - бурят, небрежно бросил на пол два армейских карабина, закрыл дверь, и, повергнув нас в лёгкий шок, прикрутил ручку двери к скобе проволокой, видимо для того, чтобы дверь на ходу не хлопала. Затем улёгся на лавку, всем своим видом подчёркивая обыденность происходящего, и крепко уснул. Самолёт недовольно заворчал, как бы слегка протестуя, чихнул несколько раз, потом что - то быстро и взволнованно пробормотав, вздрогнул всем корпусом, пару раз подпрыгнул разминая крылья и вдруг весь земной шар оторвался от нас и стремительно уменьшаясь полетел куда – то вниз. Под крылом блеснула, косо уплывая в туманную мглу Тола, за ней нелепо посыпались кубики человеческого муравейника.

...Улан - Батор... Всего месяц назад, многотрудная, через неистовый буран, дорога к тебе едва не стоила мне жизни, и вот ты снова уходишь в небытие... Сейчас нас разделяет широкая каменистая долина с узенькой речушкой Толой посредине. Когда я впервые увидел этот ручеёк не более 30 метров в ширину и капитальный мост через него длиной около двух километров, я очень удивился, но старожилы мне объяснили, что этот невзрачный ручеёк, в сезон дождей, в считанные минуты превращается в ревущее море воды, сносящее всё на своём пути, ворочающее огромные камни и поэтому никто не отваживается бросить вызов стихии. Город теснится на небольшой возвышенности, но на огромное пустующее пространство долины Толы не посягает.  …Вот под крыло уходит крохотная сопочка у подножья мощного горного массива, узнать которую мне помогло еле заметное колечко пронизанное  винтовочным штыком на её вершине. Это Зайсан - памятник советским воинам, погибшим при освобождении Монголии от японцев. Высота сопки метров триста. От подножья с лицевой стороны сопки наверх ведут бесконечные ступени, а с тыльной, более пологой стороны - серпантин автомобильной дороги, заканчивающийся на смотровой площадке находящейся ниже вершины метров на двадцать. Меня поразил тот факт, что несмотря на достаточно интенсивное автобусное движение, автобусами пользовались практически исключительно зарубежные экскурсанты да советские специалисты, монголы же целыми семьями, от самого подножья до самой вершины, вне зависимости от возраста и состояния здоровья шли пешком, выполняя ритуал поклонения и благодарности погибшим. Стыдно и горько, но приходится признать тот факт, что мы настолько не чтим своё прошлое, не уважаем самих себя, что очень удивляемся, ощутив на себе проявляемые знаки чужого внимания.

“Штурмовик” наш, между тем, натужно гудя, поднимался всё выше и выше. Я с некоторой тревогой посматривал то на проволочку, которой была прикручена дверь, то на мирно похрапывающего бортмеханика. Почему – то большинству из нас кажется, что техника такого рода должна обслуживаться людьми особого склада, и уж конечно же методы и приёмы обслуживания должны быть на несколько порядков выше, тех которыми пользуемся мы в своём сером быту и на работе. Нас не удивят всяческие хитроумные приспособления, придуманные для нашей безопасности и комфорта, мы отнесёмся к этому, как к должному, но проволочки – верёвочки на технике, которой мы вверяем свою жизнь… Лозунг – “А, и так сойдёт!” вездесущ, как закон земного тяготения. Он действует и в армии, и в авиации, и во флоте. Когда на рентгеновском снимке видишь кость, привинченную шурупами для сращивания  к стальной полосе  , приглаживая вздыбленные ужасом волосы думаешь – а не столяр ли по призванию приложил здесь свою руку? Вполне вероятно, что и та пресловутая “ядерная кнопка” прибита ржавым гвоздиком в непотребном месте, а Бермудский треугольник придуман клерками навигационных служб лишь для оправдания собственного разгильдяйства.

…Но умничай, не умничай, а дверь прикручена проволокой, и мы в воздухе. Обшивка внутри самолёта местами сорвана, и видны непрестанно двигающиеся по роликам тросики, приводящие в нужное положение киль, элероны и прочее, а главное, свидетельствующие, что пилот не последовал примеру своего бортмеханика и шансы на мягкую посадку у нас ещё есть…

Слегка всхолмлённая серовато – бурая пустыня под крылом, пустыня в воздухе. Во время работы в Мариуполе, мне частенько удавалось взять билет на полулегальный рейс который выполнял самолёт “Морава 200”. Это был двухмоторный, двухкилевой самолёт чешского производства, салон, которого не превышал размерами салон автомобиля “Волга”, и отличался от него пожалуй  только баранкой, виноват, штурвалом, да необычной коробкой скоростей… Я обычно занимал место рядом с пилотом и был в курсе всей навигационной кухни. За  полтора часа полёта нам встречалось два – три десятка всевозможных летательных аппаратов. Пилот то и дело связывался с очередным, пересекающим наш курс самолётом или вертолетом, и договаривался, кто на этот раз будет выше, а кто ниже. А сейчас, вот уже более получаса и внизу и вверху – пустыня. Не в силах более сдерживать своё разочарование я повернулся к Виктору, который сидел у противоположного борта чуть позади меня и тоже смотрел вперёд. Мой взгляд скользнул по иллюминаторам правого борта и слова, которыми я собирался выразить свою досаду, застряли в горле. С противоположной стороны пустынных, безжизненных сопок была настоящая тайга, а то, что я, глядя вперёд, принимал за редкие, чахлые кустики, было вершинами могучих кедров и лиственниц. Здесь, по вершинам сопок проходила невидимая линия фронта. Здесь многие тысячелетия кипит бескомпромиссная, жестокая война между северным ветром и лесом. Лес накапливает основные свои силы в лощинах и распадках, откуда и высылает свои штурмовые отряды на завоевание жизненного пространства к вершинам сопок. Кое – где лесу удавалось захватить небольшие плацдармы, по ту сторону гребня, и вступив в неравную схватку со свирепым противником, десант погибал, но не сдавался. Даже после гибели своей деревья старались своими омертвевшими ветвями – руками остановить ветер и защитить идущую им на смену новую, молодую поросль, “За павшим строем новый строй штыки смыкает”. Таков закон жизни, а жизнь обязательно должна победить.

Сопки, между тем, становились всё мельче и мельче, словно морские волны после пронёсшейся бури. Ещё немного и наступил полный штиль. В какую сторону не глянь, всюду ровная, как стол, серо-бурая равнина. Лес отступил. Ни деревца, ни кустика. Не приведи Господь идти по такой равнине, где даже взгляду зацепиться не за что. Ветер тут полновластный хозяин и только мелкая рябь волн ковыля слегка оживляла этот пейзаж. Но что это? Уже порядком надоевший монотонный бурый цвет степи вдруг резко стал угольно-чёрным, будто кто-то накрыл степь огромным полотнищем чёрной замши. Пейзаж стал абсолютно безжизненным и даже зловещим. Мы во все глаза смотрели вниз, безуспешно пытаясь найти хотя бы один единственный уцелевший островок. Минут десять мы дивились масштабам степного пожара, прикидывая что, когда и где могло бы остановить эту огненную беду, пока на горизонте наконец не обозначился, окаймлённый тоненькой красной нитью, волнистый край этого исполинского чёрного лоскута. – Смотри-ка, сколько сгорело, а горит-то слабенько и совсем без дыма, сказал Виктор. Действительно, огненная полоска, которая была уже почти под нами, ничем не напоминала не раз виденный в фильмах смертоносный огненный вал степного пожара. Самолёт наш вдруг резко встряхнуло, и прямо таки швырнуло вверх. Из неплотно закрытой двери запахло гарью. Я снова повернулся к Виктору поделиться ощущениями и увидел в иллюминаторах странную картину. Я назвал бы её облакопадом наоборот. Мощный поток раскалённого воздуха, подбросивший наш самолёт, поднимал круто вверх и облачный слой, после чего облака плыли дальше, но уже  выше прежнего метров на 300. Ничего себе  “слабенько горит” - подумал я. Далее пока ещё бурая степь сменилась живописными скалистыми разломами, и мы с удовлетворением отметили, что огонь дальше не пройдёт. Я много раз читал, что степной пожар, мчащийся со скоростью курьерского поезда, несёт верную гибель не только пешему, но даже конному. Единственное спасение – это в свою очередь поджечь степь, чтобы потом на выгоревшем участке, упав ничком  и втиснувшись в ещё горячую землю, спастись от основного огненного вала. Судя по тому, как швырнуло наш самолёт и по “облакопаду”, пожар внизу был нешуточный, но какими игрушечными и совсем неопасными кажутся подобные кошмары издали… Где-то гремят выстрелы, идёт кровавая бойня, где-то наводнениями или землетрясениями стёрты с лица земли сотни человеческих жизней, а мы в своих теплых норах попивая чаёк с вареньем, спокойно читаем об этом в газетах, которые и сообщают-то об этом, похоже, только для того, чтобы развеять нашу скуку. А когда беда вломится в наш дом, те, другие, которые далеко, так же спокойно будут почитывать о нас в своих газетах, попивая чаёк, чтобы развеять свою скуку…

…А бортмеханик, в обязанности которого входило закручивание и раскручивание проволочки всё это время спал сном праведника. Наконец на горизонте появилась родная “ромашка” – радиально расходящиеся отвалы горно – обогатительного комбината “Эрдэнэт”. Наш “штурмовик” круто проваливаясь вниз, выполняет небольшой вираж и через минуту – касание всеми тремя точками. Небольшая пробежка, рулёжка и вот уже скрипнув в последний раз, замерли тросики-колёсики, фыркнув пару раз, словно усталый конь, остановился мотор. Открыл свои узкие глаза бортмеханик. Сейчас будет раскручена проволочка, и… 

…Здравствуй Эрдэнэт! 


75%, 6 голосов

25%, 2 голоса
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

Медогляд

  • 26.08.09, 09:50

Медогляд.

Проходимо щорічний медичний огляд. На черзі огляд у хірурга. Заходимо для швидкості по двоє. Першим іде електрик Борис. Високий, жилавий з довгими, зашкарублими, мозолястими руками, що живуть неначе своїм власним життям, незалежним від волі хазяїна - то ловлять одна одну за спиною, то заправляють за широкий солдатський ремінь джинсів і без того натягнуту як струна сорочку, то пестливо куйовдять непокірну сиву чуприну. Хірург – міцної статури молодиця в тісненькому напіврозстібнутому халатику, який був абсолютно не в змозі втримати її розкішні груди що, здавалось, ось - ось випорснуть з глибокого вирізу декольте на волю, звичним рухом руки запросила Бориса до огляду. Боря підійшов до столу, ліва рука його простягла лікарці аркуш огляду, права навіщось перевірила стан блискавки на джинсах і заходилася крутити вус. Занотувавши Борисові данні до журналу, лікарка наказала підняти холоші джинсів. Боріні руки розгублено заметушилися хапаючи то ґудзики сорочки, то бляху ременя. А як це штани вгору? Це ж не спідниця, я так на зможу… - Не штани, а холоші, вени на ногах покажіть. А – а – а  вени розчаровано пробурмотів Боря піднімаючи холоші джинсів, - нічого там цікавого. Цікаве попереду, - пообіцяла лікарка. Отож, отож… пожвавішав Боря. Попереду і трохи вище… припиніть балачки, розстібніть пояс і сорочку. Приспустіть джинси і підніміть майку. Отак би зразу, а то вени, вени – не вгавав Боря. Не відповідаючи, лікарка зосереджено помацала Борін пуп, щось записала в аркуші огляду, а потім, нахилившись до Борі, від чого груди її загрозливо налились, готуючись перестрибнути умовну межу декольте, відтягнула резинку його трусів і стрімко встромила туди обидві руки, шукаючи можливу пахову грижу, а може щось інше.… В ту ж мить обидві груди лікарки гарбузиками загойдались в Боріних долонях. Ай! Ви куди? – скрикнула лікарка висмикуючи руки з Боріних трусів. А ви куди? В свою чергу запитав Борис, неохоче випускаючи з рук несподіване диво. Що значить, куди? Я ж повинна подивитись… Так і мені ж дуже цікаво – розвів, вже порожніми руками, Борис.

 

 

Бувальщина

 

Пляж Биостанции у самого Карагача. Я купил билет на «круиз» Биостанция – Планерское - Биостанция вдоль берега Кара-Дага, но катер только что отчалил, а до следующего рейса оставалось более полутора часов. Я спустился на пляж, не спеша, прошёл по узкой полосе хрустящей гальки между морем и каменистым обрывом Карагача, мимо, отчаянно роющихся в камнях пляжников, почти до начала запретной зоны. Да, никогда не возвращайтесь на круги своя…

В юности я уже был здесь. Сразу после защиты диплома я с тремя своими друзьями предпринял поход по южному берегу Крыма. Тогда запретных зон вдоль берега моря, кроме территорий маяков и погранзастав, не существовало. Мы планировали за месяц, добравшись до Планерского, одолеть Карадаг, выйти к Биостанции, а далее, где тропой, где дорогой, где морем, где попуткой, особо нигде не задерживаясь, добраться до Севастополя, а оттуда уже поездом на Киев.

Реальность поломала наши планы сразу после тяжелейшего перехода через Карадаг. У каждого из нас это было первое в жизни, так сказать, «автономное» плавание. Поэтому мы собирались в этот поход как на Северный полюс. Наши неподъёмные рюкзаки были доверху набиты банками тушенки, концентратами, галетами, сухарями… Ведь будем идти безлюдными (это в Крыму-то!) местами… не обессилеть и не опухнуть бы с голоду… А ещё две палатки, резиновые надувные матрасы, спальники ласты, маски-трубки, подводные ружья, фотоаппараты, кинокамера, подводные боксы для них. Инструмент для ремонта всего, что может выйти из строя… Ну, словом, когда наш багаж взвешивали в Жулянах, рюкзачки наши потянули по 32 – 35 килограмм. С таким весом мы одолели перевал, вышли к морю, нашли ровную площадку в совершенно диком, сказочном по красоте месте, разбили лагерь, и отправили самого сильного и выносливого из нас, кажется Юру, в разведку. Разведданные ошеломили нас; Юра принёс 4 пачки мороженого и сказал, что в 100 метрах от нашего лагеря магазин, где «всё-всё есть». На экстренно созванном «военном совете» было принято решение: пока не будут «съедены все рюкзаки» - ни шагу вперёд! мы «ели рюкзаки» полторы недели и за это время изучили и флору, и фауну и ландшафты, как на суше, так и под водой.

Прошло 30 лет и вот я снова в этих местах. Еле заметной извивистой канавкой опускается из-за запретки заросшая выгоревшей травой тропинка, по которой мы каждый день по нескольку раз спускались к морю и возвращались назад. Где-то там, в запретке, под старой уже акацией зарыта бутылка из-под сухого вина с письмом потомкам. Каждый, кто, дурачась, а кто всерьёз написал несколько строк в будущее. Попробовать пойти, откопать? Но найду ли? Откопаю ли? – ведь бутылка зарыта была в каменистый грунт сапёрной лопаткой. (И такая у нас была…) А что скажу егерю, который сидит вон в той зелёной будке и обязательно захочет, как написано на плакате, прибитом к столбу ограждения, снять с меня 100 гривен за пребывание в запретной зоне? Ладно, письмо-то не мне, а потомкам, хотя, как сказать, может я, нынешний, для того меня из 1969 и являюсь прямым потомком? Так вот размышляя и философствуя, я разделся, (слава Богу, море пока ещё не было запретным), переобулся в ласты, надел маску, пропустил под ремешок трубку шноркеля (мы в те годы боготворили Кусто, я до сих пор стараюсь пользоваться его терминологией) и, почти на четвереньках, опасаясь повредить ноги в скользком хаосе камней, добрался до подходящей глубины и опустился в прохладную волну.

Да, никогда не возвращайтесь на круги своя…Где та, зеленовато голубая кара-дагская бездна? Я отчётливо помню, как лёжа на поверхности воды опускал наживку на крючке на 10 метровую глубину, стараясь подвести её под нос лобану. Вода была настолько прозрачна, что временами возникало чувство, что висишь на тоненькой верёвочке над пропастью и, если, вдруг, верёвочка не выдержит… Сейчас прозрачность воды не достигала и трёх метров. Всё, что находилось дальше,  тонуло в ржавом тумане. Ржавая трава, ржавая мелкая рыбёшка. Ни одного рапана, ни одного краба, даже зеленушки, которые в те далёкие годы поразили нас своей радужной раскраской, были какими-то тусклыми. Ржавая пустыня… С совершенно испорченным настроением я выбрался на берег, уселся на перевёрнутый ласт и стал с отвращением наблюдать за одержимыми «каменной болезнью» соседями. И дети и взрослые всех полов и возрастных групп увлечённо переворачивали тонны гальки, что-то выбирая и откладывая на пляжные полотенца, в разовые стаканчики, в панамки и бейсболки. Заставить бы их делать это за право находиться здесь на пляже – вот бы вой поднялся! А вот такое бессмысленное собирательство, - это, пожалуйста! До чего же могуч древний атавизм пещерной эпохи, накрепко засевший в этих бедных головах на генном уровне, высокомерно подумал я и вдруг обнаружил, что в горсть левой руки уже не помещается очередной очень красивый камешек, который, совершенно автоматически, подаёт правая рука… Осознав бессмысленность борьбы с генами, я высыпал добычу в свободный ласт и… всерьёз, уже вполне осмысленно, занялся собиранием красивых камешков… Между камнями обнаружился обломок лопасти старого весла и я, сразу на много веков, опередил своих соплеменников, поскольку из простого собирателя стал собирателем, который для сбора использует инструмент… Соседи бросали на меня завистливые взгляды, но обломок был один на весь пляж… Я выбирал интересные камешки, а затем сгребал веслом отработанную мелкую гальку с берега в воду. Галька заполняла промежутки между большими камнями и, со временем в районе моих изысканий образовался очень удобная, усыпанная мелкой галькой дорожка, уходящая примерно на метр в глубину. Теперь можно было зайти в воду без риска побить ноги на скользких камнях, но плавать уже не хотелось, да и подходило время экскурсии вдоль Карадага.  Плавки уже высохли, можно было бы отправляться к причалу, но один ласт всё ещё оставался влажным. Я оделся, повернул ласт в такое положение, чтобы солнце и ветерок побыстрее сделали своё дело, и стал ждать, пристально разглядывая скалы, море, пляж. Нет, тогда всё было не так. Тогда тут вообще кроме нас никого не было. А тем более этого пляжа, густо усеянного поднятыми задами роющихся искателей сокровищ. Между этими задами, ямами, целыми траншеями и идти-то надо, как по минному полю. А, вот и подтверждение моих мыслей; по пляжу, зигзагами, обходя рукотворные препятствия, балансируя на крупных булыжниках, (ну, просто Пикассо «девочка на камне») в мою сторону двигалась молодая белокурая женщина. Лёгкий цветастый сарафанчик на бретельках, пляжная сумка. Среди загорелых животов и спин, коричневато-серого камня, она привлекала внимание резким цветовым контрастом к окружающему фону. Мой прииск был самой дальней точкой пляжа. Дальше только столбы с ржавой проволокой ограждения запретной зоны. От меня до первого «старателя» было метров 10-15. Это место пустовало, так как отличалось крайне неудобным рельефом, как для лежания, так и для вхождения в воду и его посещали только бродячие искатели сокровищ. Женщина прошла половину этой мёртвой зоны, оглянулась назад, посмотрела вперёд и, видимо осознав, что сегодня не её день, бросила свою сумку на большой округлый камень, видимо решая вопрос: то ли позагорать часик то стоя, то сидя, или прийти сюда завтра, пораньше. Я окликнул её. Девушка! Я, вот, с самого утра, занял это место для Вас, а теперь ухожу, занимайте! Я сделал рукой широкий жест, даря ей от щедрот своих и это лежбище, и эту удобную дорожку для купания, и эти скалы вместе с запретной зоной и это ржавое море…  Почему я так сказал? А я всегда так говорю, даже, когда уступаю своё место в транспорте бабушке или дедушке. Она блеснула белозубой улыбкой – ой, правда? И, подойдя быстрым шагом, (как бы я не передумал), оценивающе окинув взглядом мою многотрудную работу, одарила меня благодарной улыбкой – Спасибо, большое спасибо! - Ну, что вы, достаточно маленького. Женщина, всё так же улыбаясь, расстелила, вынутое из сумки пляжное полотенце и, повернувшись ко мне лицом, сделала рукой какое-то неуловимое движение, после которого сарафанчик не упал, а, как-то струясь, сполз к её ногам, обнажив крепкое загорелое тело в белоснежном купальнике. – Как занавес в театре, подумал я, хотя это было больше похоже на открытие памятника. Впрочем,  первое сравнение оказалось более верным, потому, что следующим неуловимым движением лифчик был, как бы это точнее передать, не снят, не сорван, - отстрелен, вырвавшейся на волю упругой, загорелой грудью. Я стоял в нелепой позе с сумкой в одной руке и с ластом в другой, а представление передвижного театра продолжалось. Следующее движение было вполне уловимым и даже замедленным, слишком замедленным… И вот она стоит в каких-то полутора метрах от меня уже во всей своей первозданной красе… Пальцами обеих рук не спеша, расчёсывая, отводит непокорные пряди к затылку. Груди разъезжаются в стороны и вновь смыкаются в такт движений рук. Золотистые волосы странно контрастируют с угольно-чёрными волосами на лобке, выбритыми таким образом, что образуют длинный, узкий прямоугольник… Нисколько не смущаясь, женщина спокойно, чуть насмешливо, смотрит на меня, явно собираясь вдоволь насладиться моей растерянностью. В голове проносится вихрь вариантов выхода из пикантного положения. В мозгу метрономом стучит фраза из анекдота: - Дядьку, та робіть же щось… Какой же найти достойный выход? И пока мозг выбирает, удрать поскорее, или какой лепет можно произнести, язык сам, не дождавшись указаний из центра, с великолепной галантной небрежностью бросает: - О, у вас такая оригинальная причёска!... А рука, так же небрежно, лёгким движением ласта, указывает на чёрный прямоугольник… Но девочка не из тех, кого легко можно смутить, она вновь одаривает меня чарующей улыбкой: - вам нравится?  И, разведя руки в стороны, слегка выпячивает для наилучшего рассмотрения, вызвавшее мой интерес, место. Мозг говорит: ну, всё, ты сам ввязался, сам и выпутывайся. Я умываю руки… Язык мнётся: ну, нравится - не нравится… Мне вообще-то нравится только натуральное, а то вот тут золотистое, а вот там чёрное… значит что-то из них крашеное, не натуральное. Нас, мужиков, постоянно дурят; то у вас вставные зубы, вставные глаза, а краска, – радуга отдыхает, да ещё и силикон этот… Вот в ресторане, скажем, спрашивают понравилось ли не тогда, когда меню показывают, а уже после… Это же надо пощупать, попробовать, а уже потом «нравится - не нравится…» Женщина удивлённо тряхнула золотом волос. - Это ж надо, какой гурман! Нет! У меня всё натуральное! А убедиться? – Так нет вопросов! Она шагнула ко мне и, слегка коснувшись грудью, (не, не силикон, подумал я) указала пальцем туда, где когда-то стояли наши палатки, - вон видишь, за будкой егеря зелёная крыша? - Вижу. - Приходи сегодня вечерком… - Так это ж другой разговор! Уверенно сказал я и подумал: мы уже на «ты»… - Извини, - мой катер. - Ну, пока! - Пока! - До вечера? - До вечера!

Когда я дохожу до этого момента, меня обычно спрашивают: - Ну, и? Что «и»? «не понимаю» я.  - Ну, что вечером? Так вот, рассказываю:

 Была весна. Сыро, мокро, грязь, распутица. Я шёл по тротуару, а по противоположной стороне улицы, по другому тротуару, навстречу мне шла женщина. Когда мы почти поравнялись, она крикнула мне: - извините, вы не скажете, который час?  - Скажу, бодро ответил я и, зажав между ног дипломат, стал расстёгивать обшлаг левого рукава сначала куртки, затем рубашки, чтобы добраться до часов. Не дождавшись мгновенного ответа, женщина, скользя по грязи, шлёпая по лужам, перебралась на мою сторону и подошла ко мне. К тому времени я уже добрался до того места, где должны были быть часы, но… Ой, извините, я сегодня забыл их взять… Женщина посмотрела на меня, покачала головой, и сказала: - Вы НАСТОЯЩИЙ мужчина! – В смысле? Не понял я. Ну, как же, заманили, наобещали и обманули…

Так вот, дорогие, с тех пор я не изменился. Я и в Крыму был НАСТОЯЩИМ мужчиной!...


19%, 3 голоса

13%, 2 голоса

69%, 11 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

КАЗКА ПРО ТУМАН ( для не остаточно дорослих...)

                        КАЗКА ПРО ТУМАН

А трапилося це не дуже давно і не в тридев”ятім царстві, тридесятій державі, а в славнозвісному місті Ерденеті, де мені з моїми друзями-побратимами довелося брати участь в будівництві дуже важливого для Монгольської держави заводу.

Була зима. Мороз лютовав у повну силу, і вітер допомагав йому, а треба сказати, що в зимову вітряну погоду в Монголії не те, що працювати, - дихати важко було. Коли ж вітер летів кудись у своїх вітряних справах, мороз помітно слабшав і тоді з сопок, що оточували місто, до нас приходив погрітися Туман. Він, як  величезний білий кіт, крався, нечутно ступаючи  ярами між сопок, а потім  довго лежав за найближчим каміним пасмом, спостерігаючи за розсипом вогнів Ерденета в темряві ночі. Коли опівночі вогні, як вуглі у ватрі, починали згасати, Туман перемагаючи власну боязкість,  обережно простягав до міста свою м'яку пухнату лапу. Переконавшись, що ніхто не збирається заподіяти йому зло, він обережно вповзав весь, і пестився, гріючись у нічних вогнях Ерденета. Він давно вже перестав нас боятися. За довгу зиму ми навіть звикли один до одного. Єдиний, хто завдавав Туманові силу -силенну прикростей, був Вітер. Вітер весь час полював за Туманом, нишпорив між сопками, залітав у наше містечко, навіть у комини будинків, дивак, заглядав і злісно завивав там від розчарування і нетерплячки.  Коли ж Вітру вдавалося захопити Туман зненацька, він шаленіючи, наче той пес, що побачив кота, кидався на Туман і рвав його на лахміття.

     Якось уночі я став мимовільним свідком того, як моя сорочка, моя проста робоча сорочка, що я повісив її після прання сушитися на балконі, врятувала  Туман від значних прикростей.  В ту ніч Туман, як звичайно, тихесенько пробрався погрітися в місто і, затишно розташувавшись на його вулицях, задрімав. Він був такий великий, пухнатій і ніжний і так сподобався моїй Сорочці, що  дивлячись на нього, вона стала відтаювати душею. Над нею навіть легенький пар з'явився. Буває ж таке! Сорочка дивилася на Туман і не могла надивитися. Вона навіть всерйоз сохнути почала. Крізь Туман не було видно ні заводу, куди рано вранці їй потрібно було йти зі мною на роботу, ні навіть протилежної сторони вулиці з брудними сміттєвими баками. Навкруги був тільки пухнатий, білосніжний Туман, і зорі, посилаючи з вершин далеких сопок свої мерехтливі промені, надавали Туманові райдужне сяйво. Моя Сорочка так зачаровано задивилася на це чудове сяйво, що не відразу помітила, як на верхів”ях сопок загелготів голим чорним гіллям  дерев Вітер, що раптово налетів, а коли помітила, зойкнула від несподіванки, вдарила рукавами по полах і забігала по мотузку туди - сюди вздовж балкону. Сорочка підняла такий гамір, що Туман прокинувся, усе відразу зрозумів і швидко сховався під кущі, у траншеї,  ями, і коли Вітер увірвався в Ерденет, Тумана вже ніде не було видно. Вітер відчував, що Туман десь тут, але ніяк не міг його знайти. Він зі свистом носився по Ерденету з усього маху наштовхуючись на дерева, стовпи і будинки, але усе було дарма, і отут він помітив мою Сорочку, що, дивилася на його марні пошуки і загадково посміхалась. Кинувся Вітер до Сорочки, люто схопив її за груди - А ну, кричить, відповідай, де такий-сякий Туман? Куди від мене сховався? А Сорочка як заматляє рукавами, - полетів, мовляв, Туман туди, за Зміїну сопку ! ... Свиснув Вітер по-разбійному та й полетів навздогін, за сопку. Стало тихо. Виповз тоді Туман із своїх укриттів, підповз до Сорочки і довго-довго про щось з  нею розмовляв, Сорочка ж тільки плічиками сором”язливо поводила...

      … А ранком не пізнав я своєї скромної робочої сорочки. Передімною висів царський одяг, весь розшитий дорогоцінним виблискуючим камінням, сріблом та чистим золотом. Я так і не зважився вдягти її і пішов на роботу у светрі.  Ввечері, повернувшись з роботи, я першим ділом пішов на балкон, але не побачив на моїй сорочці, жодного, навіть найкрихітнішого діамантика. Мабуть Сорочка сховала  кудись всі ті коштовності, що подарував їй Туман ... Соромиться, мабуть, носити їх...

     А чого соромитись ?  Заслужила - носи!

     Я так розумію.


14%, 1 голос

86%, 6 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.
Страницы:
1
3
4
5
6
7
предыдущая
следующая