Возвращение

ВОЗВРАЩЕНИЕ

часть2

Итак, солнышко село и коллеги мои в майках и футболках, поёживаясь от леденящего ветерка, стали  расходиться. Пошли домой и мы. Наша гостиница, как и завод, как и весь городок, были добротной китайской постройки. Во всём, в планировке всего городка, строений и помещений, в особенностях сан и электротехнического оборудования чувствовался чужой уклад жизни, чужие традиции. Я так до конца командировки и не смог привыкнуть к тому, что по китайским правилам включение напряжения производится щелчком выключателя вниз, а выключение соответственно – вверх. Большую комнату, площадью около 30м2, при необходимости можно было разделить на две тяжёлой портьерой. На кухне мойка была выполнена в виде бетонного куба, вмещавшего около 200 л воды, в котором можно было не только мыть всякие фрукты - овощи, но и самому принять ванну. В туалете же, при взгляде на конструкцию унитаза, закрадывалась крамольная мысль о диаметрально противоположному нашему строению тела китайца, так как, уж простите за пикантные подробности, глубокая часть была у унитаза сзади, а мелкая – спереди.…Чтобы избежать ответно-неизбежного фонтана брызг (в технике это явление называется кумулятивной струёй), приходилось устраиваться в обнимку с бачком, что само по себе крайне непривычно, а потому неудобно и даже как–то унизительно. Желающие войти во вкус нашей жизни за рубежом, могут испытать на себе это, как одну из «изюминок» нашей жизни у себя дома в туалете. Я не буду приводить здесь весь перечень, но смею заверить, что мы были окружены сотнями привычных вещей, сделанных, или установленных чуть–чуть не так, что часто ставило в тупик, при попытке использовать эту вещь по назначению.

В гостинице нас уже ожидали  два инженера–проектанта, командированные на несколько недель из Москвы в Дзун–Хаару, для осуществления авторского надзора за ведением монтажных работ по реконструкции завода.  Всем своим поведением и внешностью они демонстрировали справедливость закона о единстве и борьбе противоположностей. Володя, как представился старший, был сед, несколько грузноват и производил бы впечатление пожилого человека, обременённого букетом возрастных болячек, если бы не неожиданно голубые глаза с озорными искорками, поблёскивавшими из–под седых кустистых бровей. Второй худощавый, смуглый, с цыганско-грузинской внешностью, подвижный, как ртуть, фигурой напоминавший Валерия Леонтьева, а причёской – Анжеллу Дэвис, носящий несколько редкие для цыган и грузин имя-отчество, а особенно фамилию – Борис Давыдович Броиловский…был полной противоположностью Владимира. Несмотря на эти различия, а может быть именно благодаря ним, Владимир и Борис представляли собою дружный и невероятно весёлый коллектив. Они постоянно подтрунивали друг над другом, плели развесёлые интриги и розыгрыши и это был не показной фонтан остроумия, а обычный стиль общения. Пока, обладающий недюжинными кулинарными способностями Кудин, готовил на кухне очередной шедевр, я, пользуясь однодневным правом гостя, бездельничал, оттаивая в дружеской беседе со вторым Юрой, Володей и Борисом. Как там будет дальше - посмотрим, но с коллегами явно повезло, решил я. – Прошу к столу, вскипело! - Пригласил, появившись на пороге комнаты. Кудин.

Ужин прошёл в той же  атмосфере доброжелательных подшучиваний, прерываемых ностальгическими вздохами при дегустации молдавского вина, которое я выставил на стол «для знакомства». Автобиографическая тема, исчерпав себя, уступила место производственной и Борис неожиданно предложил мне ознакомиться с документацией по реконструкции, порекомендовав себя в качестве лоцмана. Я, естественно, с благодарностью согласился. Мы быстро убрали со стола, Кудин отправил нас в комнату  «чтоб под ногами не крутились», а сам принялся мыть посуду. Барсов вдруг вспомнив, что ему совершенно необходимо срочно проверить работу какого–то регулятора в цеху, направился к двери и, помявшись возле нее, сказал Кудину: - ты это, дверь закрывай, там работы много, может я там и останусь…- Береги себя, Юрик, по отечески напутствовал его Кудин, не перерабатывай, ты ещё многим «регуляторам» можешь пригодиться. – Работа у нас такая, долг интернациональный исполнять, да и за «того парня» надо норму – другую.… Помнишь, как нам в консульстве объясняли. … - Ох, смотри, узнает «тот парень», оборвёт тебе эти, как их… уши…- Не оборвёт, ему за пьянкой некогда, а оборвёт, так на поворотах заносить не будет, сказал Барсов, закрывая за собою дверь. Кудин, погремев посудой, стал устраиваться на ночлег. Лёг в свою, жалобно заскрипевшую кроватку и Володя. Мы с Борей вытащили стол на центр комнаты под лампочку, разложили на нём документацию и Боря стал рассказывать мне особенности технологии и применённых средств автоматизации. Наше негромкое бормотанье убаюкало Володю и он уже начал было слегка похрапывать, как нам встретилось проектное решение, с которым я, как наладчик, был в корне не согласен. Боря, как родитель этого решения, естественно грудью встал на защиту своего дитяти. Разгорелся спор, в пылу которого темпераментный Боря громко хлопнув ладонью по столу, закричал – А я уверен, что… Володя завозился на своей детской кроватке и голосом Левитана заявил – Боря, ты меня будишь! Ни секунды не раздумывая и не меняя тон, а  лишь полуобернувшись в сторону Володи, Боря произнёс раздражённо и уверенно – нет, не буду! Ты толстый и старый, и вообще, я тебя уже не люблю. … Смех накатывался на меня волна за волной… Больше заниматься я не смог. Мы сыграли отбой, и я так и уснул с улыбкой на лице, как прежде с фигой на груди. … Хорошо то, что хорошо кончается.  Пока что всё не так уж плохо, а что будет завтра?

…А назавтра было воскресенье. Я собрался идти на завод, знакомиться со своим хозяйством, но весь наш дружный коллектив дружно отчитал меня за попытку поштрейкбрехерствовать. Какой завод, когда воскресенье предназначено для отдыха: горы, рыбалка, водка, наконец! Я выбрал рыбалку, Володя – тоже. Лёгкий завтрак, короткие сборы и вот мы уже погружаемся в прохладную синеву раннего утра. Идём по обычной пыльной улице обычной русской деревни. По обеим сторонам дороги обычные бревенчатые избы.  Никакой экзотики, но мой глаз придирчиво ищет отличия и, конечно же, находит их: На большинстве ворот планками набита монгольская символика, изображающая переплетённые ромбы кольца или особую фигуру, состоящую из взаимно пересекающихся прямых, что означает счастье, успех, бесконечность. Во дворах  большинства домов стоит юрта, и тогда земля в таких дворах напрочь лишена какой-либо растительности и вытоптана до состояния асфальта. Здесь не нужна особая проницательность, беглого взгляда достаточно для того, что бы определить, что здесь живёт монгольская семья. Если же во дворе растут плодовые деревья, а тем более есть грядки и цветники – значит здесь проживает особое сословие, именуемое странным названием – «Местнорусские»… Местнорусские – не национальность. Местнорусским может быть и бурят и калмык и татарин. Главное заключается в том, что все эти люди являются частично потомками российских граждан, в дореволюционное время обслуживавших транссибирскую магистраль, частично потомками вытесненных за пределы образовавшейся РСФСР бойцов отрядов барона Унгерна и Семёнова. Вначале отряды эти представляли собою несколько укреплённых военных лагерей, но с течением времени готовность № 1 сменилась мирной жизнью. Стали появляться смешанные монголо–бурятско–калмыкско-русские семьи, что и привело в результате к появлению целых посёлков с так называемым местнорусским населением. В семьях строго соблюдается уклад и дух русской семьи, члены которой независимо от национальности в совершенстве владеют как русским, так и монгольским языком. Люди эти имеют двойное гражданство, они непременно участвуют в избирательных кампаниях, как на территории своего аймака, так и по Иркутскому избирательному округу. Юноши могут проходить воинскую службу, как в монгольской, так и в советской армии, а могут, пользуясь правом выбора, не выбирать ничего… Таких, однако, очень мало. В основном почти все эти юные «русские», которые внешне больше похожи на бурятов, мечтают о выезде на свою «историческую родину» и охотно идут служить в Советскую Армию в надежде осмотреться и осесть в Союзе навсегда. За молодыми выезжают старики, а осиротевшие дома занимают монголы. Занимать–то занимают, но в домах они живут только летом, а зимой и в межсезонье уклад кочевой жизни неумолимо переселяет их в юрты. Это не просто привычка или дань традиции, Содержание юрты намного проще и экономичнее. Монгол никогда не согласится сжечь такую гору дров за зиму, какая требуется для обогрева дома. В юрте не нужно утеплять окна и двери, конопатить щели между брёвнами и выполнять массу иной, совершенно не нужной работы. Что ни говори, а в условиях степной кочевой жизни в сезон весенне–осенних пыльных бурь, в пору лютых зимних холодов, во время изнуряющей летней жары это гениальнейшее изобретение человека многие тысячи лет верой и правдой служит ему. Что же такое должно было случиться, что могло бы заставить монгола отказаться от юрты, как от пережитка прошлого? Вот и стоят юрты в современных городских кварталах Эрдэнэта и Улан-Батора, Хутула и Дархана, Дзун – Хары и Баганура…Вот и смотрят сиротливо на улицу пыльными глазами–окнами с перекошенными рамами, с вылезшей между обнажёнными рёбрами–брёвнами паклей, брошенные прежними хозяевами дома. Вытоптаны цветники, засохли вишни и яблони. Никому из новых хозяев просто как-то в голову не пришло, что за всем этим нужно ухаживать, поливать, взрыхлять землю. Монголы – кочевая скотоводческая нация. Возделывание земли чуждо для них. У монголов даже носки национальной обуви – гутул завёрнуты вверх, наподобие кончиков лыж, для того, чтобы соскакивая с коня, всадник ненароком не повредил растительный покров земли, что явилось бы тягчайшим преступлением. Благополучие монгольской семьи, да и всего народа напрямую зависело и зависит от состояния пастбищ. Почва в Монголии скудная, всего–то 2 – 3 сантиметра чего–то отдалённо напоминающего чернозём. Проехавший по степному разнотравью автомобиль оставляет за собою многокилометровую, много лет не заживающую рану. Для того, чтобы привлечь монгольских рабочих для работ в Баганурском угольном карьере, Эрдэнэтском медьмолибденовом руднике и других стройках, потребовалось специальное разрешение верховного Ламы Монголии и его заверения, что нарушение покрова земли в данных местах не есть её осквернение, и не является тяжким смертным грехом…Да, очень трудно было убедить коренных жителей пойти на грубое нарушеиие закона предков… Мои неоднократные  полёты над Монголией укрепили меня в мысли, что монгол настолько органично связан с природой, что обычные для любой страны следы деятельности человека: - дороги, прямоугольники полей и прочее в Монголии напрочь отсутствуют. Изредка под крылом промелькнёт две–три пуговицы-юрты пришитые к бескрайнему зеленовато – бурому лоскуту неведомой материи, да рассыпанные вокруг них пригоршни светлых и тёмных зёрнышек – стада и отары. Вот и все признаки, выдающие присутствие человека.

Улица, между тем, выведя нас на околицу, превратилась в веер тропинок, уходящих в буйное разнотравье. Перед нами лежала широкая, ровная, как футбольное поле долина, окаймлённая на горизонте далёкими сопками. Слева от нас за окраиной посёлка высилась огромная одинокая сопка, чем–то напоминающая выросший до исполинских размеров постамент памятника Богдану Хмельницкому.  Над сопкой, в глубоком, синем, утреннем небе парил огромный орёл. Мы шли по тропинке к далёкой цепочке зелёных кустов, рассекавших пополам равнину. Ничто не напоминало 20-й век. Будоража воображение, белели то тут то там надетые на вбитые в землю колья, лошадиные черепа. Такой же пейзаж открывался путнику и сто и двести и тысячу лет тому назад… Я вдруг остро ощутил себя воином далёкой Руси Киевской, попавшим в плен и угнанным за многие тысячи вёрст от родного дома и семьи, каким - то чудом вырвавшимся на волю и вот теперь упивавшимся своей призрачно–хрупкой свободой, которую на всём моём многотрудном пути в любой момент у меня могут отнять и уже навсегда…Захотелось скользить ужом в этом разнотравье – уж больно я заметен на этой равнине… …И как бы отвечая моим мыслям, вдали послышался тройной перестук копыт мчащейся лошади. Взгляд инстинктивно судорожно заметался в поисках укрытия и не найдя ничего подходящего, стал шарить по земле в поисках того, чем можно было бы хоть как – то попытаться отстоять свою свободу…Мы оглянулись. К нам быстро приближался, приветливо помахивая рукой, всадник. А, это Уланху, - узнал Володя, что это ему не спится?  И поймав мой вопросительный взгляд, пояснил: - Уланху - начальник электроцеха. Уланху оказался худощавым приветливым человеком лет 28 . Он круто осадил коня и, нагнувшись, поздоровался за руку с каждым из нас. Его европейская одежда, а особенно велюровая шляпа, ставшая в Монголии чуть ли не национальным мужским головным убором, резко контрастировала с украшенной монгольской символикой сбруей и сложившимся в моём представлении стереотипом монгольского всадника. На очень хорошем русском, извиняющимся тоном, Уланху сказал, что наш дарга (начальник), не найдя нас утром в гостинице, послал его найти “новенького” и привести для беседы… Предчувствие меня не обмануло… Вот она эфемерность свободы. С каким трудом она достаётся и как легко теряется. Ещё минуту назад ты вдыхал аромат степи, до боли в глазах вглядывался в парящего в вышине орла, а цепкая рука неволи уже сжималась на твоём горле… Первым нашёлся Володя: - Уланху, а ты ведь мог бы нас и не найти?… Да! Да! Горячо поддержал я. – Ты пасматри, дарагой, проговорил я почему–то с грузинским акцентом, - пасматри, какое агромное пространство, ведь мы же могли быть и там, и там, и там, говорил я, тыча пальцем в разных направлениях. Уланху сочувственно улыбнулся – куда бы вы ни пошли, везде вы были бы видны одинаково хорошо…- Как вошь на гребешке – уточнил Володя. - Как, что? – Заинтересовался Уланху. - Да не, это я так, к слову, ты лучше подскажи выход, уклонился от ответа Володя. Уланху немного подумал, а потом, сдвинув концом арапника шляпу с затылка на лоб и хитровато блеснув глазами, сказал: - ладно, скажу, не нашёл, но вы скажете, что пошли сначала на Хырхынцыг – он указал арапником на громоздящуюся уже позади нас сопку, - а я искал вас тут и он ткнул арапником в землю. – Спасибо, от души пожал я руку Уланху, щедро даровавшего мне едва не отнятую свободу. - Сочтёмся! Весело крикнул он, вздыбливая коня и разворачивая его в обратную сторону. Снова удаляющийся перестук копыт, и снова первозданная тишина окутывает нас. Мы долго идём молча. Первым тишину нарушаю я: - Итак, первый заговор против существующей власти… - Какой там первый, машет рукой Володя. Этот человек своим поведением провоцирует такое поведение подчинённых. – Нет, ну, правда, он демонстративно пощёлкал ногтём по стеклу своих наручных часов, 8 часов утра, выходной, а он… и Володя снова отрешённо махнул рукой. – Давай лучше делом займёмся, Володя вытащил из кармана пустой спичечный коробок, и мы стали ловить кузнечиков – излюбленную наживку для хариусов.

Вот, наконец, и цель нашего похода. Поигрывая белыми гребешками, журча прохладными струями, в густом зелёном обрамлении верболоза перед нами лежала Хара. Меня поразила непривычная прозрачность её вод. Если бы не живость струй, на глубине до метра можно было бы рассмотреть каждый камешек, каждую рыбку. Выбрав крохотную заводь, где вода неслась не так стремительно, мы забросили свои удочки. А вот и первый хариус. За ним второй, третий…  По моим понятиям, рыбалка более чем успешна, но Володя недовольно хмурится: - Что–то сегодня клюёт плохо… - Как это плохо? – Недоумеваю я, а это что, если не клёв? - Сейчас на каждую рыбку приходится до десяти забросов, и тратится от  5 до 7 минут, приводит статистические данные Володя, а обычно заброс – рыбка. Я недоверчиво хмыкаю и выуживаю очередного красавца. Однако клёв и действительно начинает заметно ухудшаться. Рыба клюёт всё реже и реже, а во всей природе нарастает какое–то тревожное ожидание.  Клёв почти прекратился, и у меня появилось время внимательнее рассмотреть  этот новый мир, в котором мне суждено провести все четыре времени года. Вдали необыкновенно чётко вырисовывался наш посёлок. Он был, как бы разделён на две части:  старый, состоящий из серых бревенчатых домов с частыми зелёными вкраплинами плодовых деревьев в “местнорусских” усадьбах и бело – жёлтый, заводской, состоящий из четырехэтажных домов, примыкавшим к корпусам завода. Казалось, что белый буксир с высоченной трубой тащит за собою по серо–зелёному морю серую баржу. За посёлком крутым берегом вставала гряда сопок. Они широким зубчатым кольцом окружали всю долину и немного расступались лишь на востоке, уступая напору Хары. Но что это? Там вдали, над сопками, во всю ширину видимого горизонта возникла тонкая чёрная полоска. След реактивного самолёта? Но почему чёрный? Что за неведомая аномалия природы? Странное облако быстро приближалось, катясь на нас вдоль Хары, заметно увеличиваясь в размерах. Мы с Володей во все глаза смотрели на это удивительное явление, не испытывая ни тени беспокойства так, как за полосой, диаметр которой мы определили как 400 – 500 метров, снова просвечивало белесое небо. Ну, проплывёт невесть как образовавшееся облако над нашими головами, снова начнётся клёв, проверю показания Володи о «настоящем» клёве… А клёв, между тем, совершенно прекратился, ветер полностью утих, замолкли кузнечики и только Хара всё пыталась нам что–то рассказать, о чём–то предупредить. Наступила мёртвая тишина, но со стороны облака уже значительно приблизившегося к нам, стал доноситься глухой непрерывный рокот, который мы вначале приняли за гул невидимого самолёта. Но самолёта не было, а гул креп и нарастал. В лицо дохнул влажный ветерок и вдруг мы одновременно с ужасом увидали, что «белесое небо», остающееся позади облака не что иное, как сплошная стена воды…

Страшная клубящаяся мгла, пронизанная сотнями молний, уже начинала обвально рушиться на наши головы. Свежо и резко запахло озоном. За зловеще  потемневшей Харой простиралась такая же широкая равнина без малейшего намёка на укрытие, как и та, что лежала за нашей спиной. Лишь очень далеко, чуть ли не на самом горизонте, но всё же ближе, чем наш посёлок, темнели строения госхоза. Форсировать Хару вброд, чтобы бежать к госхозу, было бессмысленно, поэтому мы, не разбирая складных удочек, а лишь обернув несколько раз леску вокруг удилищ, выскочили на невысокий бережок и побежали сквозь редкий прибрежный кустарник по направлению к нашему посёлку. Посреди цветущей равнины, по которой мы совсем недавно шли, наслаждаясь теплом и необычно  сильным запахом  цветов, на крохотном, не более полуметра, возвышении стоял невесть кем, невесть для чего построенный сарайчик размером 2 Х 4 метра. Стены его были сложены из горизонтально уложенных жердей толщиною с руку со щелями между ними в 1 – 2 пальца. Строение это было сориентировано своей продольной осью по ходу надвигающегося кошмара. Этот сарайчик был для нас, как обломок мачты в бушующем океане и мы, не сговариваясь, помчались к нему. Едва мы успели забежать за дальний торец сарайчика, как стихия всей своей необузданной яростью обрушилась на нас. Струи воды не падали сверху, они неслись параллельно земле, они влетали в щели между жердями, пронзали весь сарайчик насквозь и хлестали из щелей нам в спины. Казалось, мы стоим у дырявой плотины. Взглянув вверх, я увидел сплошной поток воды, срывавшийся с крыши.  Было ощущение, что, свесившись с кормы мчащегося катера, смотришь вниз… Видимость упала до полутора метров. Не знаю даже, как правильнее сказать – стемнело, или стало светло, как днём… Эти оба взаимоисключающих состояния присутствовали одновременно… Ураган принёс среди белого дня кромешную ночь, но ночь, пронизанную непрерывными  разрядами сотен слепящих молний. Раскаты громов слились в один ужасающей силы грохот, в котором уже не различались отдельные удары. Мне вспомнился случай, когда сухая гроза застала меня и двух моих друзей на вершине Карагача. Тогда было всего несколько ударов молнии, но странно было видеть вставшие дыбом, опушенные тончайшим голубоватым ореолом, волосы на головах моих друзей. Это нас сначала позабавило, но потом, уяснив, что мы представляем собою не что иное, как один из полюсов небесной электрической машины, подобной той, которую нам когда-то демонстрировали на школьных уроках физики и что вот–вот между нами и небесами может проскочить «искорка»… мы чуть ли не по-пластунски сползли с вершины и успокоились лишь тогда, когда исчезло сияние и наши «ёжики» превратились в обычные причёски. Теперь же наше положение было в чём-то схожим, но совершенно безвыходным, так как даже «сползти» нам было некуда. Сарайчик наш представлял собою единственную в своём роде мишень для разбушевавшейся стихии, а выйти из-за нашего укрытия в несущийся со скоростью курьерского поезда сплошной поток воды – не лучший вариант спасения… Оставалось только ждать, молиться и верить в чудо. Мы стояли, прижавшись спинами к стене сарайчика находясь как бы в водяном мешке. Водяные струи, обтекая нас слева, справа и сверху смыкались в трёх– четырёх метрах перед нами. Бешеные потоки воды окружали нас с трёх сторон. В таком состоянии простояли мы более получаса и уже начали, было привыкать к своему положению, как вдруг Володя толкнул меня локтём и прокричал что-то, указывая в сверкающий мрак. Ничего не расслышав, я посмотрел в том направлении и с ужасом увидел как, переворачивая полёгшую от урагана траву в противоположную сторону, на нас широким фронтом устремился белопенный поток воды. Кольцо сомкнулось. Теперь вода была с четырёх сторон… Как я уже говорил, сарайчик наш стоял на крохотной возвышенности, и поток, а это была мгновенно вышедшая из берегов Хара, обтекал наш островок, борясь со встречным ураганным ветром и ливнем, с каждой минутой всё ближе и ближе подбираясь к нашим ногам. Вода, на удивление, была тёплая. Когда она скрыла наш островок и дошла до щиколоток, я подумал, что, если всё же нам придётся плыть, то гибель от переохлаждения нам не угрожает. Как ни странно, эта мысль меня не то, чтобы успокоила, но усилила надежду на благополучный исход. А между тем непрерывный мерцающий магниевый свет разрядов стал понемногу распадаться на хоть и очень частые, но всё же отдельные вспышки. Непрерывный рёв урагана тоже начал дробиться на отдельные раскаты. Горизонтальные струи воды стали заметно менять угол падения, и вода перестала хлестать в наши спины из щелей между жердями. Весь этот кошмар, перешагнув через нас, стал явно удаляться в сторону верховий Хары. Вот уже ветер стих настолько, что струи ливня стали падать под углом в 45*. Такой ливень на Украине считался бы бедствием, но всё познаётся в сравнении. – Всё, дождь окончился, сказал я Володе и вышел из-за нашего укрытия. Видимость с полутора метров увеличилась до 100 –150, но уровень воды продолжал неуклонно подниматься. – Пошли, а лучше побежали, а то, боюсь, плыть придётся - поддержал Володя, и высоко подняв руки с удочками и уловом, первым вошёл в мутный, кипящий и пузырящийся под ударами дождевых струй, поток. Водой было залито всё видимое пространство, но вода не неслась, как в горных реках, а широко и привольно разлившись по равнине, несла кусты и целые деревья, вырванные с корнем. Мы шли то по колено, то, судорожно взмахивая руками с удочками и уловом, погружались по пояс. Мы шли, уворачиваясь от бесчисленных «плавсредств», с тревогой всматриваясь в сторону удаляющегося урагана, откуда вот-вот мог прийти до поры сдерживаемый ураганным ветром вал воды, не хуже, чем на картине Айвазовского. Бежать мы, естественно, не могли, но старались изо всех сил идти как можно быстрее. Мы казались сами себе двумя торпедными катерами, возвращающимися с задания, по счастливой случайности, целыми и невредимыми. Это нам так казалось, но если бы мы попались на глаза постороннему наблюдателю, измученные, мокрые, грязные, бредущие наугад в сторону предполагаемого жилья, вряд ли у него возникли бы подобные ассоциации… За сплошной пеленой дождя ничего не было  видно. Единственным ориентиром для нас был ветер, но уверенности в том, что он не меняет своего направления, у нас не было, поэтому мы несказанно обрадовались, когда под ногами зачавкала грязь и почти сразу же обозначились туманные контуры посёлка. К нашему большому удивлению, мы входили в улочку, по которой всего часа четыре тому вышли в залитую жарким солнцем, лежащую в дремотной истоме степь. А сейчас грязные, рваные тучи неслись бесчисленным обозом вслед за передовыми частями небесной армии. Ливень, на который мы давно уже перестали обращать внимание, не прекращался. Мы шли, с жадным любопытством отмечая следы недавнего урагана. Пострадали только дома – развороченные крыши, битые стёкла, но ни одной перевёрнутой, или хотя бы повреждённой юрты. Опыт степной кочевой жизни сотен поколений отшлифовал это изобретение до абсолюта. На улицах и дворах было пустынно. На ветвях уцелевших деревьев белело развешанное, унесенное невесть откуда бельё. Вокруг по-прежнему шипела падающая вода, но тяжкий рокот уходящего урагана доносился уже издалека. Мы, чудом вырвавшиеся из кромешного ада, гордо шагали по обезлюдевшему посёлку, чувствуя себя победителями. Так с удочками и пластиковыми пакетами с уловом в скрюченных пальцах, грязные, промокшие, замёрзшие, но просто переполненные какой-то весёлой, бьющей через край энергией, оставляя за собою целые озёра воды, мы вошли в нашу гостиницу, шокировав своим видом всерьёз обеспокоенных коллег. Наш рассказ был переполнен каким – то излишне бравурным весельем. Нам уже просто не верилось, что всего час-полтора тому наш пепел мог начать стремительный бег к Селенге, а потом в ней, без предъявления виз и паспортов, через погранзаставы на родину - в Байкал… Но мы живы, мы пропитаны запахом дождя и грозы, запахом мокрых трав дикой степи и сознание обладания бесценным даром жизни, только что чуть было не отнятой, пьянит нас. За окном по-прежнему всё льёт и льёт дождь. Из ванны доносится весёлая капель из развешенной на верёвках одежды, а мы, переодетые в сухое, сидим возле окна, пьём горячий чай, заботливо приготовленный Кудиным, смотрим на бесконечный дождь и молчим... Мне вспоминается апрельский буран, который настиг нас по дороге из Эрдэнэта в Улан-Батор и я пытаюсь, сравнивая, определить, когда ситуация была страшнее и безысходнее. О чём задумался? – возвращает меня в действительность Володя. – Ведь всё окончилось благополучно… - Потому и задумался, что, слава Богу, ещё не всё закончилось, - отвечаю я. Володя смотрит на меня долгим понимающим взглядом, вздыхает и говорит, - да, ещё пока не всё, ещё повертимся… А я думаю, что, собственно, вся наша жизнь состоит из случайных её продолжений. Какие только испытания не обрушиваются на эту тоненькую ниточку, удерживающую нас на этом свете и именуемую жизнью… Совсем недавно испытание жестоким снежным бураном, сегодня – крещение огнём и водой… Согласно поговорке – остаются ещё медные трубы… Но мне не хочется философствовать. Чай допит. Дождь и не думает утихать. Свет нашего окна выхватывает длинные сверкающие, уже вертикальные, струи, возникающие из мрака неба и исчезающие во мраке земли. Ещё не очень поздно, но мы размякли в тепле и поднятые по тревоге защитные силы начинают всеобщую демобилизацию. Наваливается усталость. – А что, если сыграть отбой? - Выражает общую мысль Володя. – Единогласно! Подвожу черту я, и мы, пожелав друг другу спокойной ночи, расходимся по своим комнатам. Дождь убаюкивающе барабанит в стёкла, я думаю, что ещё приятнее было бы слушать ночной дождь, когда он барабанит по крыше палатки при условии, конечно, что лежишь в сухом спальном мешке… и уже, погружаясь в сон, вдруг вспоминаю о нашем спасителе – сарайчике, как о живом создании. Он сделал для нас всё, что смог, а мы бросили его в самый критический для него момент, даже не поблагодарив…  И с этим странным чувством невыполненного долга засыпаю.

0%, 0 голосов

10%, 1 голос

10%, 1 голос

80%, 8 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

Возвращение

В О З В Р А Щ Е Н И Е

часть 1

 

               Тридцать суток отпуска пролетело незаметно. В нашем купе с самой Москвы нас трое. Мой попутчик с десятилетним сыном едет до Улан-Батора, а оттуда куда–то далее в сторону Баганура. Мне же нужно выходить где-то после Дархана, в неведомой мне Дзун–Харе. Попутчик мой, Иван Степанович, щупленький, лысоватый, агрессивно отягощённый надуманными проблемами относительно своей невзрачности, всю дорогу безуспешно пытался обучить меня правильному произношению названия своего родного города Сыктывкара… (столица Коми АССР). Я  переписываю это название из атласа автомобильных дорог, поскольку у меня до сих пор нет уверенности, в правильности написания: – Сык-тык, Сыв-тык, или Сык-втык… Иван Степанович решительно отказывался верить, что я не способен запомнить такое простое и красивое название и стал подозревать меня в шовинизме. На всякий случай, упреждая мои возможные коварные замыслы, Иван Степанович предупредил меня, что он верный сын и патриот своего народа и каждому мерзавцу, который посмеет назвать его «комиком», с удовольствием набьёт морду… Оценив физические данные Ивана Степановича, я подумал, что хотя его агрессивные надежды относительно меня явно бесперспективны, и удовольствие во время выяснения отношений со мной он получит лишь в том случае, если страдает мазохистскими склонностями,  всё же не стоит подрывать у «верного сына своего народа» веру в себя. Поэтому большую часть светлого времени я проводил вне своего купе, опасаясь в беседе с Иваном Степановичем нечаянно упомянуть слова «комедия», «комично»… Таким образом, сам особо к тому не стремясь, я перезнакомился со всеми обитателями нашего вагона и за пять дней пути знал почти всё о почти всех. В отличие от первого раза, когда в нашем вагоне, выражаясь армейским жаргоном, были одни «деды - старослужащие», на этот раз «дедом», притом единственным, был я. Теперь уже я отвечал на сотни сверхнаивных вопросов, давал бесчисленные интервью и был единственным источником достоверной информации. Вообще-то и в первый раз я тоже был центром внимания. Тогда всё население моего вагона развлекалось, испытывая на мне разнообразные способы лечения ячменя, который я заработал благодаря своему ненасытному любопытству. Оторвать меня от окна было почти невозможно. Дня два я стоял, высунув как можно дальше голову из окна, боясь пропустить что-либо интересное, за что и был наказан. На нижнем веке левого глаза расцвёл лиловый, невиданных размеров, ячмень. Это было немедленно замечено, скучающими от вынужденного безделья соседями по вагону, и началось… Каждый новый эскулап, ругая своего предшественника, решительно отменял его снадобья, удивляясь, как можно доверяться всяким шарлатанам, и требовал применять единственно правильный, его способ… Теперь же скучающим «дедом» оказался я, но как только по вагону прошёл слух, что в вагоне едет человек, который уже однажды побывал «там», моё одиночество не просто исчезло, а даже сменилось ритмом напряжённой, хотя и не слишком обременительной, работы…                     

 Солнце, тем временем вставало и заходило всё раньше и раньше. Приближалась Государственная граница. Несмотря на некоторый мой опыт, это достаточно волнующее событие. Я подсознательно готовился к нему всю дорогу, однако прощание с Родиной, в самый последний момент было смято международным  скандалом в соседнем купе. Четверо западных немцев, побывав в добром десятке европейских стран, включая Францию, Испанию, Италию, Грецию, объездив Кавказ и наши азиатские республики, после Ленинграда и Москвы направлялись через Монголию и Китай в Японию. Перед границей эти законопослушные граждане, готовясь к таможенному досмотру, выложили на столик в два, или три слоя, отснятую в этом дивном путешествии цветную фотоплёнку. Наш таможник, окинув беглым взглядом всё это сокровище, козырнул и, пожелав счастливого пути, удалился. Поезд тронулся и через несколько сот метров снова остановился, по крыше вагона прогромыхали сапоги, на этот раз, монгольских пограничников, а в купе вошёл, лучезарно улыбаясь всей своей блестящей физиономией, монгольский таможник. После обычной, речитативом произнесенной фразы – "оружиедрагоценностинаркотики есть? Нет!"  Молча подошёл к столику и, открыв объёмистый саквояж, стал сгребать в него все, лежащие на столике плёнки. Немцы, робко запротестовали, так как принадлежность плёнок была аккуратно разграничена листочками бумаги, но монгол всё так же улыбаясь, щёлкнул замком саквояжа и ушёл, оставив немцев в растерянности. Поезд, простояв около двух часов, вот–вот должен был продолжить свой путь. Судя по звукам, доносившихся из соседнего купе, тревога немцев росла от минуты к минуте.  Оставалась единственная надежда на справедливость Советской власти, всю полноту и величие которой, в глазах совершенно обескураженных немцев, олицетворяла наша проводница. Выбрав из своей среды самого достойного, немцы назначили его парламентёром и отправили объяснять весь ужас сложившейся ситуации «вагонфюрерше». Проводница  выслушала жуткую историю на жутком русском и, уразумев суть, вынуждена была пойти в здание  монгольской таможни для оказания посильной помощи. Немцы журавлиным клином потянулись за ней. Вряд ли делегация успела объяснить суть своего визита, потому, что через несколько минут тепловоз прогудел отправление. Проводница вылетела из дверей таможни, словно выброшенная катапультой, за ней жидкой цепью, то и дело оглядываясь, всё ещё надеясь на чудо, бежали немцы. Чудо не произошло, бесценные трофеи, полного приключений путешествия, были безвозвратно утеряны. На немцев было жалко смотреть. Такое отчаяние, мольба и ругань были, пожалуй, только на гибнущем Титанике. Солнце устало опускалось на бурые лохматые спины древних сопок, колёса нехотя отщёлкивали первые десятки километров монгольской территории. Покоем и умиротворением после тягот жаркого дня веяло в открытые окна, но я никак не мог настроиться на соответствующий лад: - За тонкой переборкой по–прежнему то, слегка стихая, то, разгораясь вновь, бушевал ураган страстей.

Поезд понемногу погружался в монгольскую ночь, а я из видавшего виды «деда» превращался в зелёного салажонка. Никто, в том числе и наша проводница, не могли сказать мне, когда же будет та станция, от которой мне надо будет добираться до расположенной высоко в горах Дзун–Хары. Эту, как потом выяснилось географическую галиматью, поведал мне сановный клерк из Загранпоставки, никогда далее Ярославля, в сторону Монголии не ездивший. На самом же деле Дзун-Хара представляла собою небольшой посёлок, расположенный посреди широкой долины и железнодорожный путь рассекал его на две неравные части. Станция находилась почти в центре посёлка. А в 20 минутах неспешной ходьбы от станции находился  спиртокрахмалопаточный комбинат, на который я и был командирован.  Хорошо было бы знать всё это заранее, но где же взять столько соломы, чтобы везде подстелить...

Прорезаясь сквозь густой и вязкий монгольский мрак, поезд делал частые, неожиданные остановки. Мои добровольные помощники, обещавшие помощь при десантировании в нужной точке планеты, давно уже крепко спали. Спала и проводница. Не спали только немцы, но на их помощь и содействие трудно было рассчитывать, тем более что они, несмотря на свою европейскую добропорядочность, с горя жестоко напились и буянили пуще прежнего. На каждой остановке я выскакивал в тамбур, напряжённо вглядываясь во мрак, тщетно пытаясь определить, хотя бы название станции. Моё состояние уже приближалось к отчаянию, когда на очередной безымянной остановке в вагон вошёл единственный за всю дорогу по монгольской земле, пассажир. Господь послал мне не просто монгола, не просто монгола, хорошо владеющего русским языком, а  коренного жителя Дзун– Хары, к тому же  ещё и занимающего ответственный пост в аймачном комитете партии. Айтхан – так звали моего нового спутника, успокоил меня, сообщив, что до Дзун–Хары ещё около часа пути и можно ещё немножко поспать. Сам Айтхан спать не собирался, а я при всём моём желании не смог бы уснуть под пьяные импортные вопли, поэтому мы перетащили все мои вещи в тамбур, закурили и стали знакомиться. Айтхан был кряжистым, широкоплечим, круглолицым, как большинство монголов улыбчивым и доброжелательным. Он хорошо знал Эрдэнэт, и мы быстро нашли много общих знакомых. Завязался настолько оживлённый разговор, что когда наша старушка–планета, кряхтя, доставила к двери нашего вагона нужную нам точку своей поверхности, мы были даже несколько огорчены тем, что такая интересная беседа должна быть прервана.

Дзун–Хара встретила нас мелким моросящим дождиком, тусклыми огнями станции и полным безлюдьем. Айтхан помог мне выгрузиться и отправился на поиски кого–либо из дежурного персонала станции. Поезд, равнодушно покачивая хвостовыми огнями, уходил в ночь. Мне почему-то вспомнился вопрос моего сына Максима, когда ему было лет 6-7: - папа, а почему в заднем вагоне поезда метро тоже сидит дядя? Тогда я не задумываясь ответил ему: - А это для того, чтобы корчить рожи, показывать язык и фиги тем, кто опоздал… Теперь я стоял на пустынном перроне, прикованный к своим вещам, сложенными пирамидой, чтобы дождь намочил не всё, смотрел вслед растворяющимся в ночи огням и мне чудилось, что я вижу того дядю… От нечего делать  я стал репетировать знаменитый цирковой номер «курение под душем». Время от времени Айтхан внезапно возникал из самых неожиданных мест, жизнерадостно сообщал об очередной неудаче и, полный оптимизма, исчезал вновь. Дождь сеял мелкой водяной пылью, аттракцион с курением всё никак не удавался, об обещанной в Загранпоставке встрече и думать не хотелось. Хотелось сесть на обратный поезд, пусть даже полностью забитый обиженными пьяными немцами и ехать  назад… Время тянулось немыслимо медленно, но в конце концов, невесть откуда вытащенная Айтханом заспанная дежурная по станции, тихо ворча в мой адрес различные монгольские дифирамбы, открыла зал ожиданий, запертый на замок таких же размеров, как тот, ключи от которого безуспешно ожидал Наполеон после взятия Москвы. Впустив меня  вместе с моими вещами она водворила замок на прежнее место и пошла досматривать прерванный сон.

Темень в зале, благодаря дальним огням, была не абсолютная и это позволило мне в общих чертах рассмотреть моё пристанище. Несколько стоявших у стены устройств, изображавших места для сидения, были изуродованы настолько, что напрочь утратили своё первоначальное функциональное назначение, зато стены были богато украшены лозунгами о беспрецедентном прыжке Монголии из феодализма в социализм. Плакаты, заключённые в крепко сколоченные деревянные рамы, изображали скачущего во весь опор всадника, конь которого в лихом прыжке из жёлтой полосы, перелетал чёрную, собираясь приземлиться на красную… Подумалось, - Куда ты скачешь, гордый конь и где откинешь ты копыта?.. Но надпись под плакатами гласила – Капитализм алгасч! Эту вездесущую надпись в первые дни пребывания в Монголии мы трактовали как – «Капитализм неизбежен», однако на самом деле это значило – «Минуя капитализм»…Минуя, так минуя, устало пробормотал я, раскуривая наконец-то сухую сигарету, - в конце концов, это ваше личное дело, а вот что делать мне? Как до утра хоть чуть–чуть вздремнуть? Кочевая жизнь наладчика, требовавшая неприхотливости во всём, научила меня не создавать себе проблем ни в еде, ни во сне, ни во многом другом. Трудно даже перечислить все экзотические места, где мне приходилось устраиваться на ночлег. И в стогу ночевал, и под перевёрнутой лодкой, и в бульдозере на какой-то московской стройке и на парковой скамейке у памятника Дюку в Одессе, и в душевой одесского Дома колхозника на намертво привинченной к полу ржавыми анкерными болтами скамейке под непрерывно капающим душем, даже на дереве, пристегнувшись к стволу солдатским ремнём, даже под снегом, упакованный в кокон из полихлорвиниловой плёнки… Похоже, настало время пополнить мою коллекцию, подумал я, изо всех сил напрягая зрение, пытаясь отыскать на полу подходящее местечко. Китайская поговорка, гласящая, что не стоит искать в тёмной комнате чёрную кошку, особенно, если её там нет,… была придумана специально для моего случая. Положение моё осложнялось тем, что весь пол был залит какой – то липкой дрянью. Пытаясь определить границы этой гигантской липучки, я отправился бродить по залу, прислушиваясь к звуку отклеивающихся от пола подошв, но липкое пространство оканчивалось только у стен. На всякий случай я потрогал и стену, но вместо стены внезапно наткнулся на стоящую у стены раму не менее двух метров высотой с натянутой на ней грубой тканью. Рама стояла между окнами и тусклый свет, падавший сквозь них, кое-как освещал противоположную стену, здесь же царил полный мрак. Я чиркнул спичкой и увидал перед собою мчащегося на меня всадника. На полу белели куски штукатурки, а посреди рамы бессильно болтался на обвисшей верёвке костыль из семейства тех, которыми прибивают рельсы к шпалам...  - Что, допрыгался? Укоризненно спросил я всадника и погладил лошадь по напряжённой, вытянутой стрелою шее. Ни один из шедевров мировой живописи не приводил меня в большее восхищение. Эта картина покорила меня своими размерами, а главное, своей совершенно не липкой поверхностью. Недолгие мое сомнения окончились тем, что я уложил и коня и всадника на пол, а затем, устроив себе ложе на них из двух чемоданов и рюкзака в качестве подушки, пожелал им обоим спокойной ночи и вознамерился уснуть, в надежде проснуться прежде, чем замок откроется вновь. Моим планам не суждено было сбыться. Короткая июльская ночь подходила к концу. Небо за окном уже начинало сереть, но прежде, чем проснулась дежурная, проснулись станционные мухи… Их было сотни, а скорее тысячи. Отмахиваясь от них, я стал походить на пропеллер. Какой уж тут сон… Окончательно распростившись с надеждой хоть чуть–чуть вздремнуть, я собрал свои вещи и, пожелав всаднику доброго утра, установил его на прежнее место. Остаток ночи я провёл в телодвижениях, которым очень не хватало музыки Хачатуряна, "танец с саблями" из Гаянэ… Но, что ни говори, а любое явление имеет, как свою плохую, так и свою хорошую сторону, надо только уметь найти и порадоваться ей. Мухи, в конце концов, подняли и дежурную, которая, зевая и почёсываясь, выпустила меня, наконец, из камеры пыток на волю. Мухи, вполне удовлетворённые представлением приезжего гастролёра, не стали меня преследовать, а остались в зале для того, наверное, чтобы обсудить увиденное. Всё дело в том, что местные жители реагируют на мух куда спокойнее, сгоняя их лишь тогда, когда из–за них уже не видно дороги…

Я вышел из дверей зала ожидания, словно из шлюза космического корабля на неведомую планету. Вошёл я в этот космический корабль тёмной ночью, в сырую, слякотную погоду, потом был нескончаемо долгий, утомительный полёт и вот, наконец, мягкая посадка. Створки шлюза открылись, в глаза ударил яркий свет. А что за воздух за бортом? Можно ли им дышать? - Воздух оказался вполне пригодным. Утренняя прохлада была напоёна пряным ароматом пробуждающейся степи, перемешанным с запахом шпал, отработанного дизтоплива и ещё чем–то незнакомым и настораживающим. Лёгкий свежий ветерок взбодрил меня. Бессонной, наполненной треволнениями и отрицательными эмоциями ночи – как не бывало. Небо сияло первозданной синевой. Чисто вымытый ночным дождём асфальт платформ приятно контрастировал с липким полом зала ожидания. За станционными строениями виднелись четырёхэтажные дома небольшого посёлка, а далее, на самом горизонте вставала в зеленовато – голубой дымке волнистая гряда сопок. Куда–то туда, согласно сведениям, полученным в Москве, и нужно мне каким–то образом попасть… Как я уже говорил, союзпищезагранпоставковский клерк, не знаю уж из каких побуждений, не только не сообщил в Дзун–Хару о моём прибытии, но и убедил меня, будто бы спиртокрахмалопаточный комбинат и, собственно, сама Дзун–Хара, находится в 80 километрах от одноимённой железнодорожной станции… Поэтому, проведя в безуспешном ожидании встречающих до 9 часов и осознав всю бесперспективность этого занятия,  я стал теребить появившихся, наконец, станционных служащих, пытаясь на убогом  русско-монгольском суржике объяснить свои проблемы. Монголы внимательно и доброжелательно выслушивали меня, одаривая самыми дружескими улыбками с сотнями сочувственных оттенков и… уходили,  на прощанье, ткнув пальцем куда - то в противоположную, от синеющих на горизонте сопок, сторону… А солнце, между тем, поднималось всё выше и выше, уничтожая вместе с утренней свежестью и последние резервы моих сил.

Когда я в пятый, а может пятнадцатый раз обратился всё к той же даме в форменной фуражке, деловито снующей по перрону, она посмотрела на меня, как не ребёнка, отказывающегося от материнской груди, и поманила пальчиком за собою. Я пересёк уже хорошо знакомый мне зал пыток, подмигнул всаднику, который, несмотря на бессонную ночь и наплывавший зной, выглядел значительно бодрее меня и вошёл за нею в крохотное служебное помещение с зарешёченными грязными окнами, насквозь пропитанное ароматом прогорклого бараньего жира. У окна стоял стол, употребляемый, видимо, и для ведения деловых бумаг, так как на нём были видны намертво приклеившиеся к его поверхности обрывки каких – то таблиц. На столе стоял старинный телефон, (не по нему ли некогда балтийский матрос кричал: “Барышня, барышня, дайте Смольный»)… Монголка, вновь одарив меня солнечной улыбкой, широким жестом указала на телефон – звоните! Я недоумённо развёл руками. Кому? Куда? – Снова каскад самых доброжелательно – снисходительных улыбок, недолгий разговор по телефону и протянутая мне трубка… Алло… На той стороне глуховатый мужской голос – Байна? (да) Я растерянно, совершенно не надеясь быть понятым, под одобрительное кивание монголки, изложил в трубку своё краткое досье и пожелания. Голос в трубке после небольшой паузы ответил - Сайн (хорошо), и короткие гудки… Ничего толком не поняв, устало благодарю монголку, нечаянно перепутав «баярла» - спасибо с «баяртай» - до свиданья, чем вызываю бурный приступ веселья. Выхожу, чавкая по липкому полу  на перрон, устраиваюсь в тени, подальше от начинающего свирепствовать солнца и флегматично подсчитываю: - если мой звонок всё же достиг цели, то: 30 минут на поиск машины, 80 км по сопкам при скорости 30 – 40 км/час… значит, при самом благоприятном раскладе мне придётся загорать на этом перроне никак не менее…- …Алло, здравствуйте! Это вы к нам на спирткомбинат? На меня приветливо смотрит круглолицый, широкоскулый представитель моего бледнолицего племени. Голубая, в полосочку тенниска, серые брюки… Я вкладываю в рукопожатие всю радость по поводу неожиданно благополучного окончания путешествия  вникуда.   – Леонид Кондратьевич Торбышевский, руководитель группы советских специалистов за рубежом, представляется он. -  А я и есть тот самый специалист, руководитель вы которого. – Неуклюже каламбурю я. Леонид Кондратьевич оценивающе смотрит на меня, а потом, словно спохватываясь, командует – ну, ладно, пошли, и с  интересом наблюдает, как я навьючиваю на себя тяжеленный рюкзак и беру чемоданы. - Далеко? Да тут, – отвечает он, широким спортивным шагом направляясь за здание вокзала. Еле поспевая за своим новым начальником, выхожу на небольшую площадку позади вокзала, там стоит очень хорошо знакомое мне по Эрдэнэту транспортное средство – ГАЗик -  спиртовоз с дезориентирующей надписью на цистерне «УС» – вода. Водитель – пожилой монгол с обветренным лицом цвета старой бронзы, сидел в традиционной позе - на корточках, прислонясь к переднему колесу своей машины неторопливо посасывая трубку с крохотным чубуком и тонким длиннющим мундштуком. При нашем появлении, он вскочил и, наскоро выбив трубку об колесо, бросился помогать мне снять рюкзак и установить весь мой багаж «на броню» – крохотные площадки, почти равные ширине моих чемоданов, расположенные по обеим сторонам цистерны. – Поехали! Я с сомнением посмотрел на свой рюкзак, подозрительно перевешивавшийся через низкое перильце, ограждавшее площадку. – А привязать? – Да куда он денется! Беспечно машет рукой Леонид Кондратьевич, забираясь в кабинку. Ну, мало ли куда, растерянно тяну я, прикидывая, нельзя ли использовать в качестве верёвки лямки рюкзака. - Алло, кончайте, время бегит, не отнимайте его ерундою, раздраженно произносит Леонид Кондратьевич, патетически потрясая простёртой из кабины, перевёрнутой вверх ладонью рукой. Эта фраза лишила меня дара речи и, бросив прощальный взгляд на рюкзак, я поднялся на ступеньку, обречённо прикидывая, как буду обходиться без части тщательно подобранного «джентльменского комплекта» целый год.  На сиденье оставалось место для комфортного размещения не более двух пачек махорки. Это не смутило меня, поскольку, немыслимая для европейца теснотища в кабине, – явление для Монголии вполне нормальное, однако начальник мой, заметно уплотнённый моими габаритами, имел мнение диаметрально противоположное моему. Мотор взревел и я сквозь шум услыхал бормотанье Леонида Кондратьевича, что ГАИ в Монголии нет и, что вполне можно было бы и на ступеньке, на ветерке… Тихо начинаю закипать: - совсем недавно в Улан – Баторе секретарь Государственного комитета экономического содействия около часа объяснял мне необходимость моего присутствия при монтажно-наладочных работах  в Дзун–Харе и убеждал вообще отказаться от отпуска. Сошлись мы на том, что братский монгольский народ всё же войдёт в моё положение, немного потерпит и позволит мне немного отдохнуть и повидать семью. А я со своей стороны не буду слишком испытывать его великодушное терпение и откажусь от положенного мне 45-дневного отпуска и уеду домой только на 30 суток, после чего, сгорающие от нетерпения увидеть меня монголы, чуть ли не на руках донесут меня к месту работы. … А что же получилось в результате? Я своё обещание выполнил, но где же обещанная «зелёная улица»? Где народное ликование по поводу моего прибытия? После длиннейших бесед, которые проводил со мною советник Посла по экономическим вопросам об интернациональном долге, о патриотизме, о высоком звании советского инженера, бумажные мытарства в столице, забывчивость московских клерков,  неудачные попутчики, а теперь мне ещё предлагается «с ветерком» 80 км на ступеньке спиртовоза…   Ну нет, это уже слишком, я сюда не напрашивался. А ты ещё раз вякнешь, начальничек, и я уже не смогу сдержаться, объясню доходчиво, что почём, и кто есть кто... Я уже всерьёз начинаю рассуждать на тему: - А кто, собственно, кому больше нужен… Спиртовоз, между тем, переехав железнодорожные пути и немного попетляв по улицам посёлка, остановился.  - Всё, прибыли, вылезайте… - Как прибыли? Куда? – Алло, как куда? Вот гостиница, где будете пока жить, а вон там, метров 300, завод, куда будете работать. …Вот тебе и 80 км…. Ещё часов девять тому назад я мог бы быть здесь без всяких кондратьевичей с их водоспиртовозами… Ну что ж, за всякое знание нужно платить. Снова навьючиваюсь и, попрощавшись с водителем, поднимаюсь за начальником на второй этаж, щёлкает замок и я, наконец, сбрасываю с себя опостылевший груз уже окончательно. Дома!!! Моё очередное временное жильё, (сколько их уже было, сколько ещё будет…), представляло собою двухкомнатную квартиру, используемую, как общежитие. В маленькой комнате стояли две солдатские койки, в большой – четыре. – Тут двое москвичей живут - наладчики, тут проектанты,  тоже из Москвы и тоже двое, а эта теперь твоя, переходит на «ты» начальник, указывая на одну из свободных коек. А теперь давай поговорим и, указывая на стул напротив, усаживается за стол. – Алло, значит так, скорпулёзно выслушай меня, я расскажу тебе, как, значит, тебе надо будет здесь себя вести, чтобы удовлетворить  монголов в смысле их требований… Терпение моё иссякает. Чувствую, как непроизвольно сжимаются кулаки. – Слушай, перебиваю я, - давай перенесём этот разговор часов на пять - шесть. Я пять суток трясся в поезде, последнюю ночь вообще не спал…  - Алло, кончай, это тебе не Союз, как некоторым, а поэтому слушай меня здесь, как я говорю. … - Слушай, снова перебиваю я и, чеканя каждое слово, продолжаю, медленно поднимаясь, упёршись побелевшими кулаками в стол. – В Монголию я вернулся из отпуска, а до того в Эрдэнэте был профоргом группы, участвовал в пуско-наладочных работах на четырёх объектах, имею благодарности от Советника по экономическим вопросам и монгольского министерства пищевой и лёгкой промышленности. Самому Цэдэнбалу был представлен во время торжественного приёма по поводу успешного досрочного пуска пищекомбината. Вводные беседы с новичками   проводить приходилось неоднократно, так, что я не думаю, что услышу от тебя что ни будь новенькое. – Алло, несколько растерянно произнёс он, поднимаясь вслед за мною из–за стола, где так было удобно и надолго, как в президиуме, расположился. – Ну, если дело состоит так, то надо было мне сразу доложить… Ну ладно, отдыхайте… и медленно пошёл к двери. Ага, уже «отдыхайте» с вялым удовлетворением отметил я, но тут же вторая мысль резко вытеснила первую: - А ведь впереди целый год один на один с этим Аллокончаем, да ещё и семья приедет… Дверь закрылась и я рухнул, не раздеваясь, на указанную койку. Вот звук второго упавшего туфля, приятное покачивание,… но в этот момент с улицы донеслось: - Алло! Мужик! Киповец! Последним осознанным усилием я сложил фигу и провалился в крепкий глубокий сон без сновидений.

Проснулся я уже на закате бодрым и отдохнувшим. Усталость, как рукой сняло. Спал, видимо, согласно определению «как убитый», так, как с удивлением отметил, что лежащая на груди рука всё ещё свёрнута в фигу…  В воздухе носился аромат чего–то очень–очень съестного. Сквозь приоткрытую дверь доносились мужские голоса; двое обсуждали кого–то третьего, наперебой удивляясь его непрофессионализму и безграмотности. - Алло, кончай! Сказал один, что ты мне всё это рассказываешь? Пойди и расскажи  в консульстве.- Пошли вместе, предложил второй.  - А не лучше ли послать его самого, отозвался первый. - Не лучше, но безопаснее, подытожил второй, и они замолчали. Я встал, ещё нетвёрдой походкой подошёл к двери на кухню, вошёл в неё и увидел двух мужчин 40 – 45 лет. Один стоял у плиты, помешивая какое – то загадочное варево, другой сидел на стуле у стенки в позе роденовского мыслителя, облокотившись локтями в широко расставленные колени. Доброе утро… сейчас в Москве – выдал я эрдэнэтский афоризм. Доброе, хором отозвались они. - Киев, Владимир, представился я, протягивая руку. - Ты глянь, разгибается, обрадовался один, отвечая крепким рукопожатием. – Юра Кудин, Москва. Действительно, кто бы мог подумать, поддержал второй, уставившись на мою правую руку. - Должно быть, это рудиментарная память молочного детства, хотя, может быть, он так выражает своё отношение к нашим реалиям, - Юра из Москвы, но в отличие от некоторых, - Барсов, представился второй, раскладываясь, как перочинный ножик во весь свой двухметровый рост. Очень, очень приятно, сказал я, обращая каждое «очень» к каждому из Юр, только я не понял, о чём это вы? – Да о той комбинации из трёх пальцев, которую ты часа четыре держал на груди. Знаешь, грудные дети спят, непременно сжав пальчики в кулачки. Вот мы подумали, не оттуда ли это у тебя. Или это отношение вообще ко всему вокруг сущему? - Нет, ребята, слегка смутился я, - это я так выразил своё отношение пока только к вашему Аллокончаю. К кому? удивился длинный Юра. – Ух ты, восхитился Кудин. Он и тебя уже успел достать? – Только учти, Аллокончай, как ты его окрестил, уже не только наш, он уже и твой, на целый год, или сколько там…- Сознаю этот факт с прискорбием, вздохнул я и поведал новым братьям – сокамерникам свою многотрудную дорожную историю. Что и говорить, скоро только сказка сказывается, да котята родятся.

Знакомство с остальными членами группы состоялось через час на стадионе, так называлась стандартная по размерам, относительно ровная площадка, покрытая разнокалиберной щебёнкой, один вид, которой, навевая мысли о последствиях падения, отбивала всякую охоту к демонстрации своих спортивных достижений. На площадке, между тем, шёл футбольный матч. Игроки, учитывая особенность покрытия поля, особой прыти не выказывали. Наибольшей активностью отличался игрок в уже знакомой мне полосатой тенниске. Он без устали бегал по полю в разных направлениях, пытаясь руководить игрой обеих команд одновременно. Алло, кончайте топтаться в одном месте… Алло, уйди с моего переда…- то и дело неслось с площадки. На импровизированных трибунах флегматично сидели редкие зрители. Моё появление внесло в их ряды некоторое оживление, они понемногу стали оставлять свои места и, в недолгом времени, вокруг меня образовался плотный кружок из моих будущих коллег и их жён. При виде странного поведения болельщиков, команды заиграли ещё более сумбурно, вскоре игра смялась, а затем, к большому неудовольствию руководителя и вовсе прекратилась. Игроки присоединились к моему окружению. Все наперебой стали представляться мне, а я им. Посыпались вопросы типа «Ну, как там? Какие новости?» Я крутился волчком, отвечал, как умел. Понемногу страсти улеглись, и я сам смог задать несколько вопросов. Оказалось, что медпомощь здесь может быть оказана фельдшером из советского стройбата, дислоцированного «там, вдали, за рекой». Школы здесь три, но классы перегружены, а обучение, за небольшим исключением, проводится хотя и на русском, но монгольскими преподавателями. Работы для жён нет. Даже начальство пристроить своих ненаглядных не может. Зато рыбалка тут фантастическая. Невероятно рыбная река Хара протекает всего в двух километрах от посёлка, а в окружающих Дзун - Хару скалах, по слухам, есть мумиё…Одним словом, из стекавшейся ко мне информации понемногу складывалась довольно невесёлая перспектива ещё одного года без семьи, да ещё и под руководством человека, при котором любые успехи возможны не благодаря его руководству, а только вопреки…

Солнышко село. Такой долгий день окончился. Со стороны далёких гор потянуло ледяным дыханием. Давал о себе знать резко континентальный климат – совершенно непонятный до недавнего времени термин снова превращался с суровую реальность. Снова кожа на руках будет напоминать наждачную бумагу, снова потрескавшиеся и кровоточащие губы. Стержней для шариковых ручек в продаже нет, а привезти с собою запас бессмысленно – пока одним пишешь, паста в остальных превращается в нечто, напоминающее битум …Летом дневная температура обычно за +30*С, ночью +5*С. Зимние морозы за –40*С.. снова ещё год без семьи… И это все должно компенсировать счастье каждый день слышать: «Алло, кончай! Слушай меня здесь скорпулёзно!»…Правда выстиранная телогрейка высыхает всего за несколько часов, да и рыбы здесь, говорят, больше чем воды… Ну, что ж, этим, видимо, и придётся утешаться. 

Друга частина : - http://blog.i.ua/user/1963168/524724/


11%, 1 голос

11%, 1 голос

0%, 0 голосов

78%, 7 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

ДОРОГИ

ДОРОГИ

 

                                      Друга, что в путь собрался  

                                Не провожай со вздохом.

                                Камень, который катится

                       Не обрастает мохом.

 

Дороги, дороги… сколько тысяч километров намотано вас на колёса моей судьбы. Сколько еще осталось? Вот и сейчас поезд Эрдэнэт - Улан-Батор мчит меня из такого недавно родного и привычного Эрдэнэта «домой» в Дзун-Хару. Возвращаюсь из очередной командировки. Много всякого связано с тобою, мой Эрдэнэт, но плохое, либо исчезает из памяти, либо как-то незаметно переходит в разряд комического, несущественного, поскольку было преодолено, а изначально хорошее, которого было достаточно много, врезается в память навсегда, как основное  из всего, что было.

На этот раз Эрдэнэт предстал перед нами в пыльном мареве полдня. Не зря Эрдэнэт называли монгольской Швейцарией, - сразу за перевалом нас встретили альпийские цветы в зеленеющей траве. До того вся дорога, а мы выехали из Дзун-Хары в три часа утра, проходила по бурому от прошлогодней травы ландшафту. Но не было в этот раз у меня слёз умиления. В глаза лезли мусорники, свалки и прочие следы жизнедеятельности нахального и нечистоплотного «царя природы». Когда жил во всём этом, как-то не ощущал его, как рыбка не ощущает, что вода мокрая... Печально сознавать, что человек ко всему привыкает, утрачивает чистоту, остроту, свежесть первых ощущений, что ему свойственно за суетой будней забывать о звёздах, о голубом небе, о цветах... Теперь же разлука с тем местом, где было трудно, но где выстоял, преодолел, произвела в памяти очищение от всего наносного, синтезировала идеализированный стереотип, который вот теперь не совпал с реальностью. Больно, обидно, и лучшее лекарство от этого - дорога. Как завидовали эрдэнэтские, как завидуют дзун - харинские коллеги моей  возможности так часто менять координаты, однако зависть завистью, но очень немногие из них смогли бы после двух - трех таких поездок попроситься снова в путь. Я могу. И  могу только потому, что, несмотря на все трудности и даже немалый риск, мне это очень нравится. Когда не хватает новизны ощущений, жизнь для меня становится бессмысленной. Я с ужасом смотрю на тех, кто волей судьбы был заброшен за тысячи километров от родного дома и за год выучил только дорогу от дома к месту работы, да от дома к магазину и к почте. А ведь были у нас такие, которые даже на речку Хару, протекавшую в трёх километрах от нашего посёлка за всё время так и не собрались: - «А чего я там не видел?»... Хочется спросить, а что ты, собственно, в жизни видел? Такие  люди и в жизни очень неинтересны, да и забрались они в такую даль, потому только, что просто хотели заработать. Они всегда брюзжат, всем завидуют, и являются вариантом улитки, заброшенной за тысячи километров от родного болота. Улитка и на реактивном лайнере остаётся улиткой...

...За окном проплывает Монголия, такая и однообразная и разнообразная одновременно. Сильный боковой ветер создает с подветренной стороны состава разрежение, и перед моим окном бушует настоящая метель из вырванной прошлогодней травы. Трава здесь, отмирая, перестаёт держаться за скудную монгольскую почву, и ветер срывает её так как она росла,- кустиками. Временами травы так много, что за травяной метелью совершенно пропадает пейзаж. За окном сплошная жёлто-бурая кутерьма. Порой мелькают, уносясь ввысь, и большие кусты, вырванные с корнем. Ветер надсадно воет, стараясь перевернуть нежданное препятствие, но хоть это ему и не под силу, временами кажется, что состав идет только по одному рельсу... Сейчас за окном сплошная клубящаяся стена. Не видно даже придорожных телеграфных столбов. Но вот поезд изменил направление и теперь идет с попутным ветром, можно парус ставить. Метель немедленно прекратилась. Открылся Орхон. Свинцовая поверхность его пенится белыми гребешками. Вскоре ему надоело бежать наперегонки с поездом, и он стремительно нырнул под железнодорожное полотно. Вода очень мутная после весеннего паводка и сезона пыльных бурь. Пыльные бури не только в воздухе, но и в воде.  Птицы не могут осилить скорость ветра и, натужно взмахивая крыльями, висят над прибрежными деревьями.

Берега Орхона - лесистые сопки с живописнейшими скальными выходами, медленно уплывают к линии горизонта. Едем по слегка всхолмленной равнине, укрытой бурой прошлогодней травой. Местами проплывают ярко-зеленые пятна молодой травы - это те места, где осенью или ранней весной бушевало пламя пожара. Только что проехали горелый участок у самого пути. Гарь едва чернеет сквозь яркую зелень молодой травы, а вся гарь похожа на клумбу. Белые, голубые, желтые цветы, как символ торжества жизни над тленом... Совсем, как у Грибоедова: - «пожар способствовал ей много к украшенью»... Почему мы со школьных лет приводим это выражение, подчеркивая тупость и ограниченность  Скалозуба? Там, где огненная беда не коснулась природы, там сонное запустение. Отжившее не даёт жить молодому... В чём тут мудрость природы? Неужели варварская  жестокость уничтожения так необходима для быстрейшего прихода «цветущего  будущего», которое, впрочем, ожидает та же участь?...

Между тем ветер утих, а тучи набухли дождём, и вот хлынул ливень, может впервые за эту весну. Иссохшая степь мгновенно впитывает влагу и, через час после дождя, уже ничто не будет напоминать о ливне. Помню, в Эрдэнэте нас поначалу поражало то, что регулярно, за очень редким исключением, в пять часов утра, словно открывался небесный кран - на землю в полном безветрии отвесно падали тонны воды. Улицы города превращались в ревущие белопенные потоки, и было совершенно ясно, что на работу мы добраться не сможем. В шесть часов утра кран внезапно перекрывался и в семь, когда мы выходили из дома в сухое, уже жаркое утро, в траве   вовсю трещали кузнечики и пыль носилась в воздухе...

Здесь я просто обязан сделать небольшое отступление: - Когда эти строки читал мой старинный друг, биолог по призванию, большой знаток окружающей нас природы, на лице его появилась снисходительно – ироничная улыбка – кузнечики, говоришь… а тебе известно, что трещат, как ты выражаешься, не кузнечики, а кобылки? Я представил себе, как выглядели бы монгольские кобылки в полёте, и тут уж настал мой черёд иронично улыбаться. Если бы монгольские кобылки, не дай Бог, ещё и летали бы… Весьма сомнительно, что эти строки были бы когда либо мною написаны…

Так вот: - треща оранжево-жёлтыми крыльями, кузнечики высоко подпрыгивали и тут же переходили в горизонтальный полёт, а так как вес их достигал 4-5 граммов, а изменять направление полёта они не могли, попадания их в открытые части тела были весьма чувствительны, даже синяки появлялись. Так что хорошо, что это были всё же кузнечики, а не кобылки…   

Поезд делает частые и длительные остановки. Каждый раз подолгу всматриваюсь сквозь пелену дождя, пытаясь выяснить причину остановки, и никак не могу разобраться. Тренированный глаз моего спутника - главного механика спиртокрахмалопаточного комбината - Даны безошибочно различает где-то в распадке сопок серые пуговицы юрт, а два столба с натянутой на высоте двух метров веревкой между ними обозначают «стоянку такси» - коновязь. Туда приезжают монголы с запасными лошадьми для пассажиров поезда, выходящих на этой «станции». Все очень просто. Я теперь часто езжу в командировки. Езжу, почти как барон Мюнхаузен на пушечном ядре, на моторизованной бочке со спиртом, на которой хитрющие монголы пишут «УС» т.е. ...вода. Эту хитрость знают даже дети, но все делают вид, что думают, что это и впрямь «УС».

В тот раз мы выехали из Дзун - Хары на двух бочках. В нашей машине нас было трое - шофер, гл. механик и я, а во второй семь или восемь, словом - не счесть. Не кабина, а консервная банка, где вместо бычков в томатном соусе монголы в собственном соку... К слову сказать, способность беспредельно набиваться в ограниченный объём у монголов просто феноменальна. В обычный «газик», где по нашим меркам может быть только один пассажир, кроме шофёра размещается еще 5 - 6 человек...  Мне как-то удалось добыть «бичиг» - разрешение на зимнюю рыбалку, и пришлось ехать в такой «консервной банке». Я и ещё один из наших, строитель из Дархана, должны были в 3 часа ночи быть в центре, возле магазина, где нас будет ждать машина. Шофёр убедительно просил не опаздывать т.к. дорога дальняя, а чем раньше приедем, тем богаче будет улов... Нужно ли говорить, что машина пришла за нами только в 6 утра... Интересно другое: в кабине двухместного «газона» с будкой, уже сидело, кроме шофера, еще трое пассажиров. Дверца открылась, и монголы приветливо замахали нам руками, приглашая нас присоединиться к ним...  Поскольку это даже теоретически невозможно было себе представить, мы, предельно вежливо изобразив максимальную доброжелательность, отказались и, сославшись на то, что мы тепло одеты и что на свежем воздухе нам будет лучше, полезли в кузов. Тронулись. На, начинающем сереть, экране проёма над задним бортом запрыгали, смешиваясь со звёздами, огни уходящей вдаль Дзун - Хары, Монгольская зимняя ночь это минимум -35.*С, а днём, если -20*С, - то это тепло. Мы провели в такой «теплыни» весь день, и когда пришло время возвращаться, монголы вознамерились, было занять  прежние места. Тут я уже возмутился: - поездка всё-таки была организована для нас двоих, а не для родственников и друзей шофера, и везли нас всё-таки на рыбалку, а не чтоб проветрить в кузове. Да к тому же и поездка оказалась неудачной, привезли нас на «слоёнку» - это когда между водой и поверхностью кроме основного метрового льда ещё три, четыре слоя по четыре-пять сантиметров с водой в промежутках. Такой «наполеон» пробить пешнёй невозможно. Лёд становится как резина, вода льётся под валенки, а их промочить - потерять ноги... -  Так что, вы снова в тепле, а нам опять в кузов?!!! Не выйдет, а ну вылазь! Монголы так быстро и безропотно вылезли, что мы даже удивились, но причина такой странной покорности стала ясной через несколько секунд после того, как мы вдвоём, относительно комфортно разместились на одном сиденье. Через нас перелез один монгол и уселся верхом на рычаг коробки скоростей, надёжно заблокировав его перемещение, второй уселся мне на колени, третий - на колени строителя... Всё это они проделали быстро, сосредоточенно и так профессионально, что мы пришли в себя, когда машина уже тронулась. Да, это правда, что монголы мелковаты, да и весом до шестидесяти, но попробуйте подержать такой груз на собственных коленях в течение 5 - 6 часов в машине, мчащейся по монгольскому бездорожью... На сиденье возле шофёра нас сидело трое и на коленях у нас ещё двое. Тому, который сидел между мною и шофёром, как я уже говорил, рычаг коробки скоростей приходился как раз между ног... Интересно было наблюдать за выражением его глаз в момент переключения скоростей...

 

О монгольских дорогах я уже писал, но описать все, что я видел невозможно. Дороги, как реки, реки, как дороги. Дорог, в нашем понимании, практически нет. Если бы вода днепровских заливов могла хранить на своей поверхности следы моторных лодок в течение, скажем месяца, - получилось бы что-то аналогичное карте дорог в монгольской степи. Сколько езжу, не устаю удивляться способности монгольских водителей ориентироваться в этой паутине дорог в любое время суток. Через каждые 200 - 400 метров дорога веером расходится в разные стороны, но шоферов никогда не одолевает тягостное раздумье наших былинных витязей... может потому и не одолевает, что камни на раздорожьях все сплошь без надписей... Хотя нет, не все, но об этом позже.

Как только в пределах видимости появляется юрта, и при единственном условии, что возле неё уже не стоит ранее прибывшая машина, водители непременно в любое время суток подъезжают к ней. Шофёр и его пассажиры идут в юрту, где их неизменно принимают, как долго ожидаемых, горячо любимых родственников. В ответ на наше «Сайн байцгана уу!» - Здравствуйте! Звучит не привычное - "Сайн, сайн байцгана уу!», а «Тавтай морилно уу!» - если дословно: - да будет благословен, приехавший на коне! Наиболее почетным гостям предлагаются низенькие табуреточки, остальные рассаживаются на полу, подвернув под себя одну ногу, как при стрельбе с колена, или сложив обе по-турецки. Начинается неспешная беседа между гостями и хозяевами - мужчинами. Женщины тем временем, приветливо улыбаясь, молча разносят пиалы с чаем и подают их с лёгким поклоном, поддерживая кистью левой руки локоть правой. Чем богаче юрта, тем жирнее чай. Зелёный плиточный чай заваривается в полувёдерных заварниках особой формы, которые, являясь семейной реликвией, передаются из поколения в поколение и представляют предмет особой гордости семьи. Потом в чай добавляют молоко, солят и заправляют бараньим жиром. Мне, как европейцу, учитывая наши извращенные привычки, непременно предлагают сахар или конфеты. Я всегда отказываюсь, от сладостей, вызывая своим отказом уважение хозяев и становясь в какой - то степени более «своим», чем раньше. Иногда за ритуальным чаепитием следует более  серьёзное угощение: - это вареные бараньи ребра, или бозы. Бозы это нечто напоминающее наши вареники на пару, но совершенно от них отличающееся как вкусовыми качествами, так и особенностями их приготовления. Ритуал чаепития никому нарушать не дано. Если спешишь - проезжай  мимо, но уж, коль завернул на огонёк, всем своим видом показывай, что нет у тебя дел важнее, чем посещение этой семьи. Попив чай, обсудив текущие новости, гости, благодарят хозяев и уходят. Уже усевшись на сиденье, не торопись заводить мотор. Поделись с провожающими своими соображениями по поводу состояния пастбищ, по поводу других жизненных проблем. Особым шиком считается уже заведя двигатель, заглушить его и ещё поговорить о погоде или еще, о чём-либо очень важном. Только после этого гости, провожаемые напутствием: - Сайн явараай! - Счастливого пути! могут ехать дальше. Юрта круглая и, казалось бы, нет большой разницы, где сесть, но там есть мужская половина, есть женская и, если гостя занесет на женскую половину, или если он взгромоздится на место хозяина, то к нему обратятся недоуменные взгляды присутствующих: - что он хочет этим сказать??? Приходится во все глаза смотреть на хозяина, и неукоснительно выполнять все его указания, чтобы не допустить оплошности. Со мною всегда фотоаппарат, но монголы видимо отчетливо осознают всю глубину своей нищеты и отсталости и настороженно смотрят на зачехленный аппарат. Я сначала, в знак благодарности предлагал сфотографироваться на память и удивлялся дружному и испуганному отказу, тем более непонятному для меня, что на улице от желающих сфотографироваться - отбою нет. Доходило до того, что я был вынужден, в целях экономии плёнки и, чтобы не обидеть позирующих, громко щёлкать барашком обратной перемотки, имитируя фотографированиеНо потом мне объяснили, что кроме стеснения есть более важная причина: - наличие в юрте предметов, передаваемых из поколения в поколение, с каждым витком наращивающих свою магическую силу, но могущих в одночасье всё потерять под взглядом иноверца, а тем более его фотоаппарата... В ламаистский храм вход свободен всем желающим, там бог силён, ему нельзя повредить, а семейное божество легкоранимо и взлелеянное многими поколениями мгновенно увядает под нескромным взглядом чужого.

 

Несмотря на то, что за пределами городов дорог, как таковых нет, в степях Монголии гаишники всё-таки водятся. Во время этой нашей поездки произошёл анекдотический случай: - наш водитель на подъезде к какому-то крохотному юрточному посёлочку, направил нашу машину мимо камня, размером в три собачьих будки,  не по правую, а по левую его сторону. Едва мы приблизились к камню настолько, что в нашем умысле не осталось никаких сомнений, как из-за камня, как чертик из табакерки, выскочил монгол и отчаянно замахал руками, требуя, чтобы мы остановились. Лишь только водитель затормозил, монгол, тут же круто повернувшись, помчался, путаясь в длинных полах своего дэла к камню и, через секунду, вышел не спеша оттуда, уже с милицейской фуражкой на голове, остановился, исполненный собственного достоинства, и пальчиком поманил к себе нашего перепуганного водителя. Оказывается, на камне был прилеплен листочек из тетрадки в клеточку, на котором был нарисован шариковой ручкой какой-то запрещающий знак. Это «грубое нарушение правил уличного (степного бездорожного) движения» обошлось нашему водителю в 20 тугриков – (бутылка водки - 45тг)  Гаишник, он и в Монголии гаишник...

Рассказывать о монгольских дорогах и не сказать ни слова о монгольских машинах – значит выбросить из песни, которую мне довелось петь два года подряд, целый куплет. Должен сразу пояснить, что монгольских, в смысле производства, машин в природе не существует, но зато существует множество машин, изготовленных как на заводах Союза, так и других стран, которые эксплуатируются монгольскими водителями. Машины эти (я здесь говорю только о грузовых машинах), внешне от обычных практически ничем не отличаются, но внутри… Прежде всего из кабины удаляется всё то, что может пригодиться в хозяйстве. Первым делом снимается сиденье и спинка. Из них в юрте оборудуется место хозяина и место для почётного гостя. Вместо сиденья, как правило, укладываются туго скрученные валиком два – три зимних халата – дэла на случай непредвиденной ночёвки в степи. Затем снимается абсолютно вся обшивка  кабины. Снимается практически всё, что непосредственно не участвует в процессе движения. На то место, где была спинка, навешивается ящик, и формой и размерами напоминающий те, что используются на наших балконах в качестве цветочных. В этом ящике, нижняя грань, которого находится как раз на уровне третьего шейного позвонка, хранится что-то отдалённо напоминающее подушку, вода, еда, всё то, что надо передать родственникам и знакомым, а также,  почти, всегда немецкий карабин, почему-то непременно образца 1939 года. Помню, как я был шокирован, когда он впервые свалился мне на голову…  Кабина с обнажёнными в самых неожиданных местах рёбрами жёсткости и карабином, готовым в любой момент упасть, при скорости 50 – 60 км/час, превращалась в камеру пыток. Зимой ещё спасала тёплая одежда, принимавшая на себя и смягчавшая сотни жёстких ударов. А летом… нет, сейчас мне самому не верится, что я не только выдерживал дорогу в 350 – 450 км., исполняя при этом роль теннисного шарика, попавшего в камнедробилку, но и выполнял командировочное задание, навещал друзей, разносил письма и посылки, а бывало, что уезжал назад в день приезда прямо из монгольского театра…

Счастливая мысль посетить монгольский оперный театр долгое время не давала мне покоя, потому что, однажды услыхав могол ардын дуу - монгольскую народную  песню в исполнении церегов – солдат - стройбатовцев работавших на стройках Эрдэнэта, я навсегда полюбил её. Усталые, голодные, оторванные от привычных занятий, от дома, от родных, сбившись поплотнее, чтобы хоть чуть-чуть согреться, совсем ещё дети, спрятавшись от холодного ветра в ящике из под оборудования, они пели… Сколько глубины, сколько чувства было в той песне. Был конец рабочего дня. Автобус отправлялся от проходной завода в сторону городка через несколько минут, но я повернул в противоположную сторону и, как завороженный, пошёл на звуки песни. Мне почему-то показалось, что поют на украинском, а увидеть вдали от Родины сразу целую группу земляков, да ещё поющих с детства родное - невероятное счастье. Я понял свою ошибку только тогда, когда оказался в непосредственной близости от поющих. Несмотря на то, что пели на монгольском, мотив был явно украинском, что-то очень похожее на «украинскую баркаролу», которая обычно звучит в исполнении трио бандуристок сестёр Байко. При моём появлении солдаты, прервав песню, испуганно вскочили. Я, как мог, постарался успокоить их, раздал сигареты и попросил спеть ещё. Но то ли они не поняли меня, то ли при чужом уже так не пелось, то ли просто петь с сигаретой в зубах сложно, но песня тогда больше не получилась. Зато теперь, во время частых командировок в Улан-Батор, уже садясь в автомобиль, я требовал: - Ардын дуу крихтэ! И мы пели. Пели по очереди, всю дорогу. Я свои родные украинские ардын дуу, водитель – свои. Не знаю, нравился ли моим водителям мой вокал, или они терпели мои издевательства все 450 км, но монгольские народные песни я всегда слушал с огромным удовольствием в любом исполнении.  А театр… о-о-о, театр  окончательно утвердил меня в мысли, что искусство национально по форме и интернационально по существу. Это  известная цитата, но я не беру её в кавычки потому, что пришёл к такому выводу самостоятельно и считаю эту мысль почти своею. Несмотря на то, что я не понял ни единого слова во всей опере, суть происходящего объяснять не требовалось. Сюжет, благодаря искренней и непринуждённой игре артистов был предельно ясен. Я окунулся  в красочный, неведомый мне мир и, как ни странно не ощутил себя там чужим, напротив, я возмущался и радовался, переживая хитросплетения сюжета наравне с местными ценителями этого жанра. Казалось, так называемый языковый барьер напрочь отсутствовал. Совершенно неважно было, что говорят или поют артисты, важно было, как они это делают. Я совершенно растворился в красках, песне, музыке и только антракт вывел меня из этого дивного состояния. А в антракте меня ждало ещё одно потрясение. Казалось, не я пришёл посмотреть театр, а люди пришли в театр посмотреть на меня… Я никак не мог понять, откуда такая предупредительность, такая невероятная вежливость, я не мог идти в толпе, в давке, которая, как,  наверное, в любом театре возникает у выхода из зала или в очереди в буфет. В какую толчею не направлялся бы я, вокруг меня немедленно возникало небольшое, но совершенно пустое пространство, но это не было похоже на зону отчуждения, лица окружающих людей цвели улыбками, они негромко переговаривались, одаривая меня долгими удивлённо подбадривающими взглядами. Окружённый таким неожиданным вниманием, я чувствовал себя настолько неловко, что большую часть второго акта не мог сосредоточиться и войти в прежнее состояние. В чём же дело?  Что так могло привлечь ко мне всеобщее внимание? Может  быть 450 км. дороги оставили  на мне определённый отпечаток? Пыль? Грязь? Запах? Повреждения одежды, незаметные для меня, но откровенно очевидные для окружающих? Но сколько бы я не ощупывал и не обнюхивал себя, ничего предосудительного обнаружить не удалось. В полной растерянности я уже был близок к тому, чтобы, пользуясь темнотой, незаметно улизнуть из театра, но вдруг озарило: - да ведь я в этом очаге монгольской национальной культуры единственный из моего великого просвещённого и могучего племени бледнолицых и круглоглазых!…  Остальным моим соотечественникам, судя по всему, здесь не очень интересно … А чего я там не видел… Видимо, поэтому моё появление, а особенно моя реакция на происходящее, произвели такую сенсацию. Мысль оказалась хоть и не очень приятной, но спасительной, и это позволило мне досмотреть оперу до конца, потом долго стоя аплодировать артистам и, чинно, благородно вместе со всеми, уже почти совсем своим, покинуть гостеприимное здание театра. К моему удивлению водитель уже ждал меня на условленном месте, сидя на корточках у подножки машины, мирно посасывая  свою микроскопическую люльку с длиннющим мундштуком. Он знал о моём намерении посетить театр, но к моим восторженным отзывам отнёсся недоверчиво. Не подозревая, что  приходится сдавать экзамен на лояльность, я подробно рассказал либретто, как сам его понял. В моём рассказе были некоторые неточности, но экзамен был сдан. Водитель мой, как оказалось, был ещё и народным певцом и знал не только либретто… Сначала спел несколько арий он, потом за дело взялся я, обрушив на водителя весь мой репертуар украинских народных песен… Ну, словом, пели мы всю дорогу, всю ночь, всё утро и расстались недовольные тем, что дорога оказалась слишком короткой…

 

Пока я предавался воспоминаниям, за окном стемнело. Этот термин «стемнело» ничего не скажет тому, кто не видел монгольской ночи. Это не просто темнота. Это первозданный мрак. Так темно, наверное, было лишь тогда, когда света вообще ещё не было. Помню, как эта темень окутала нас, лишь только мы пересекли границу. Мы ехали в последнем, восемнадцатом вагоне. Единственным нашим развлечением в течение пяти суток было времяпровождение с сигаретой у «телевизора» - окошка в двери заднего тамбура. На стандартный шуточный вопрос - «Ну, что там сегодня показывают», стандартный шуточный ответ - «Да снова Юра Сенкевич, кинопутешествия»... А если дело происходит вечером или ночью, добавляется еще «А почему чёрно - белый?» Ответ «да что-то испортился - послали за мастером, обещал утром прийти...» Так вот, пока ехали даже сквозь нашу тайгу,  ночью, «телевизор» всё равно «показывал»... То огонёк, то зарево - небо всё равно никогда абсолютно чёрным не было. ... И вот ярко освещенная арка таможенного поста в Наушках уплывает, постепенно растворяясь во мраке ночи и, наконец, скрывается за поворотом. Теперь весь свет мира сосредотачивается в нескольких огоньках сигарет. Мрак многочасовый и абсолютный... Вот и сейчас, как тогда. Движение прекратилось, просто кто-то покачивает вагон, да ритмично стучит молотком по колёсам. Передо мною на противоположной стенке, под трафарет нарисован красный сапог, перечёркнутый косым синим крестом. Сапог изображен с «гармошкой», как принято носить по монгольской моде. Этот символ, по мнению железнодорожной администрации, должен предупреждать тех, у кого с грамотой напряжёнка, что в сапогах лежать на сиденье не рекомендуется. На сиденье под символом лежит монгол в сапогах. За столиком справа от меня сидит другой монгол, его грязные сапоги стоят на противоположном сиденье, над ними та же символика... Закон есть закон, а жизнь есть жизнь...

@


8%, 1 голос

8%, 1 голос

85%, 11 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

Політ.

  • 10.02.10, 15:30

ПОЛЁТ

Мечты сбываются... Хорошо это или не очень? - Если все и сразу - не знаю, не испытывал. Скорее всего так не бывает, но думаю, что жизнь тогда становится пресной, неинтересной. Все удачи наверное воспринимаются, как само собой разумеющееся и, видимо, совершенно не радуют. Да и о чём, собственно, тогда мечтать?... Если же мечты сбываются так редко, что воплощение любой ерунды бурно радует, - это тоже грустно. Удача по–моему только тогда приносит настоящую радость и удовлетворение, когда она добросовестно заработана, а не преподнесена на “блюдечке с голубой каёмкой”, или тяжко выстрадана. Помню, когда я, наконец, после десятилетней пытки наконец вошёл в свою собственную квартиру, у меня уже не было сил на ликование и радость. Ничего, кроме вдруг навалившейся, накопленной за эти годы, огромной усталости.  

         Мне скука не заработанных удач не грозит, грусть по поводу сплошного невезения, слава Богу, - тоже. Вся жизнь, видимо, складывается из цепочки того, что получилось и того, что не получилось, причём не всегда то, что получилось – хорошо, а то, что не получилось – плохо. Часто бывает наоборот… “Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло”… Честно говоря, меня самого несколько удивляет, но при этом  нисколько не огорчает то, что сейчас, вспоминая былое, вижу всё плохое каким-то затуманенным, неконкретным, зато, всё хорошее делается помимо моей воли всё рельефнее и красочнее, обрастает подробностями, может быть  имевшими место в совершенно иной ситуации. Мне, порой, самому бывает трудно припомнить, какому именно событию принадлежит тот, или иной эпизод. Тут я, возможно, допускаю некоторые неточности, на которые, впрочем, мне могут указать лишь те, кто прошёл рядом со мною, плечом к плечу через всё это. Для всех остальных же, как и для меня самого, верен веками выверенный закон, гласящий, что от перемены мест слагаемых, сумма не меняется. Во всяком случае не должна меняться...

Итак, об исполнении желаний. Собственно не вообще желаний, а лишь об исполнении одного из них, вызвавшего целый фейерверк мыслей и эмоций, которыми мне и хочется поделиться.

Судьбе было угодно, чтобы точка в моей бродяжной биографии была поставлена не забытых Богом моевках – махаринцах, а в загранкомандировке в Монголии. С первого же дня по прибытию в Эрдэнэт, мы с головой окунулись в привычную монтажно – пуско – наладочную круговерть. Экзотики, ожидание встречи с которой нас   будоражило всю дорогу, было так ничтожно мало, всё вокруг было настолько обыденным, что трудно было поверить в то, что именно отсюда некогда, страшным, сметающим всё на своём пути валом хлынули на мою Родину неисчислимые беды, последствия, которых до сих пор дают о себе знать. Мы напряжённо вглядывались в степное раздолье, в скалистые вершины сопок, в лица местных жителей, пытаясь рассмотреть хотя бы отблеск, хотя бы еле уловимый след того страшного времени.  Но степь, опутанная паутиной автомобильных трасс покорно стелилась под колёса славянских грузовиков, каменистые вершины сопок были пришпилены к своему основанию булавками антенн, а облик и сам жизненный уклад местных жителей не наводил на мысль об их кровном родстве с властными, жестокими завоевателями “поднебесной”… И всё же, несмотря ни на что, что-то было в самом воздухе. Во мне день ото дня крепла уверенность, что стоит подняться повыше, и передо мною наконец-то откроется настоящая Монголия, во всей её, истинной, не тронутой цивилизацией, красе.  Очень хотелось полетать над Монголией на самолёте, да не на современном “ТУ”, а на чем - то медленном и низколетящем, типа Фармана - Ньюпора, чтобы детальнее рассмотреть всё, что меня здесь уже год окружает, а заодно и удовольствие продлить. Не знаю, удалось бы мне самому реализовать эту мою мечту, но на завершающем этапе, когда после всех моих усилий вопрос нашего вылета из Улан - Батора в Эрдэнэт всё ещё оставался открытым, резко и напористо вмешался Виктор - мой соратник и один из самых близких “однополчан”, разрешив этот вопрос по своим спортивным каналам за несколько минут. Как футбольного судью его знала вся спортивная общественность Монголии и диспетчер, являясь безусловным болельщиком своей команды не осмелился испытывать судьбу... И судьба улыбнулась нам, предоставив видавший виды “штурмовик” - десантный вариант АН - 2, прозванный лихими ребятами из нашего строительно – монтажного управления “штурмовиком”, потому, что право полёта на нём завоёвывалось штурмом. На этот раз по непонятным причинам штурма не было. Пассажирами были только мы с Виктором. Пилот был уже в кабине. За нами вошёл пожилой флегматичный бортмеханик - бурят, небрежно бросил на пол два армейских карабина, закрыл дверь, и, повергнув нас в лёгкий шок, прикрутил ручку двери к скобе проволокой, видимо для того, чтобы дверь на ходу не хлопала. Затем улёгся на лавку, всем своим видом подчёркивая обыденность происходящего, и крепко уснул. Самолёт недовольно заворчал, как бы слегка протестуя, чихнул несколько раз, потом что - то быстро и взволнованно пробормотав, вздрогнул всем корпусом, пару раз подпрыгнул разминая крылья и вдруг весь земной шар оторвался от нас и стремительно уменьшаясь полетел куда – то вниз. Под крылом блеснула, косо уплывая в туманную мглу Тола, за ней нелепо посыпались кубики человеческого муравейника.

...Улан - Батор... Всего месяц назад, многотрудная, через неистовый буран, дорога к тебе едва не стоила мне жизни, и вот ты снова уходишь в небытие... Сейчас нас разделяет широкая каменистая долина с узенькой речушкой Толой посредине. Когда я впервые увидел этот ручеёк не более 30 метров в ширину и капитальный мост через него длиной около двух километров, я очень удивился, но старожилы мне объяснили, что этот невзрачный ручеёк, в сезон дождей, в считанные минуты превращается в ревущее море воды, сносящее всё на своём пути, ворочающее огромные камни и поэтому никто не отваживается бросить вызов стихии. Город теснится на небольшой возвышенности, но на огромное пустующее пространство долины Толы не посягает.  …Вот под крыло уходит крохотная сопочка у подножья мощного горного массива, узнать которую мне помогло еле заметное колечко пронизанное  винтовочным штыком на её вершине. Это Зайсан - памятник советским воинам, погибшим при освобождении Монголии от японцев. Высота сопки метров триста. От подножья с лицевой стороны сопки наверх ведут бесконечные ступени, а с тыльной, более пологой стороны - серпантин автомобильной дороги, заканчивающийся на смотровой площадке находящейся ниже вершины метров на двадцать. Меня поразил тот факт, что несмотря на достаточно интенсивное автобусное движение, автобусами пользовались практически исключительно зарубежные экскурсанты да советские специалисты, монголы же целыми семьями, от самого подножья до самой вершины, вне зависимости от возраста и состояния здоровья шли пешком, выполняя ритуал поклонения и благодарности погибшим. Стыдно и горько, но приходится признать тот факт, что мы настолько не чтим своё прошлое, не уважаем самих себя, что очень удивляемся, ощутив на себе проявляемые знаки чужого внимания.

“Штурмовик” наш, между тем, натужно гудя, поднимался всё выше и выше. Я с некоторой тревогой посматривал то на проволочку, которой была прикручена дверь, то на мирно похрапывающего бортмеханика. Почему – то большинству из нас кажется, что техника такого рода должна обслуживаться людьми особого склада, и уж конечно же методы и приёмы обслуживания должны быть на несколько порядков выше, тех которыми пользуемся мы в своём сером быту и на работе. Нас не удивят всяческие хитроумные приспособления, придуманные для нашей безопасности и комфорта, мы отнесёмся к этому, как к должному, но проволочки – верёвочки на технике, которой мы вверяем свою жизнь… Лозунг – “А, и так сойдёт!” вездесущ, как закон земного тяготения. Он действует и в армии, и в авиации, и во флоте. Когда на рентгеновском снимке видишь кость, привинченную шурупами для сращивания  к стальной полосе  , приглаживая вздыбленные ужасом волосы думаешь – а не столяр ли по призванию приложил здесь свою руку? Вполне вероятно, что и та пресловутая “ядерная кнопка” прибита ржавым гвоздиком в непотребном месте, а Бермудский треугольник придуман клерками навигационных служб лишь для оправдания собственного разгильдяйства.

…Но умничай, не умничай, а дверь прикручена проволокой, и мы в воздухе. Обшивка внутри самолёта местами сорвана, и видны непрестанно двигающиеся по роликам тросики, приводящие в нужное положение киль, элероны и прочее, а главное, свидетельствующие, что пилот не последовал примеру своего бортмеханика и шансы на мягкую посадку у нас ещё есть…

Слегка всхолмлённая серовато – бурая пустыня под крылом, пустыня в воздухе. Во время работы в Мариуполе, мне частенько удавалось взять билет на полулегальный рейс который выполнял самолёт “Морава 200”. Это был двухмоторный, двухкилевой самолёт чешского производства, салон, которого не превышал размерами салон автомобиля “Волга”, и отличался от него пожалуй  только баранкой, виноват, штурвалом, да необычной коробкой скоростей… Я обычно занимал место рядом с пилотом и был в курсе всей навигационной кухни. За  полтора часа полёта нам встречалось два – три десятка всевозможных летательных аппаратов. Пилот то и дело связывался с очередным, пересекающим наш курс самолётом или вертолетом, и договаривался, кто на этот раз будет выше, а кто ниже. А сейчас, вот уже более получаса и внизу и вверху – пустыня. Не в силах более сдерживать своё разочарование я повернулся к Виктору, который сидел у противоположного борта чуть позади меня и тоже смотрел вперёд. Мой взгляд скользнул по иллюминаторам правого борта и слова, которыми я собирался выразить свою досаду, застряли в горле. С противоположной стороны пустынных, безжизненных сопок была настоящая тайга, а то, что я, глядя вперёд, принимал за редкие, чахлые кустики, было вершинами могучих кедров и лиственниц. Здесь, по вершинам сопок проходила невидимая линия фронта. Здесь многие тысячелетия кипит бескомпромиссная, жестокая война между северным ветром и лесом. Лес накапливает основные свои силы в лощинах и распадках, откуда и высылает свои штурмовые отряды на завоевание жизненного пространства к вершинам сопок. Кое – где лесу удавалось захватить небольшие плацдармы, по ту сторону гребня, и вступив в неравную схватку со свирепым противником, десант погибал, но не сдавался. Даже после гибели своей деревья старались своими омертвевшими ветвями – руками остановить ветер и защитить идущую им на смену новую, молодую поросль, “За павшим строем новый строй штыки смыкает”. Таков закон жизни, а жизнь обязательно должна победить.

Сопки, между тем, становились всё мельче и мельче, словно морские волны после пронёсшейся бури. Ещё немного и наступил полный штиль. В какую сторону не глянь, всюду ровная, как стол, серо-бурая равнина. Лес отступил. Ни деревца, ни кустика. Не приведи Господь идти по такой равнине, где даже взгляду зацепиться не за что. Ветер тут полновластный хозяин и только мелкая рябь волн ковыля слегка оживляла этот пейзаж. Но что это? Уже порядком надоевший монотонный бурый цвет степи вдруг резко стал угольно-чёрным, будто кто-то накрыл степь огромным полотнищем чёрной замши. Пейзаж стал абсолютно безжизненным и даже зловещим. Мы во все глаза смотрели вниз, безуспешно пытаясь найти хотя бы один единственный уцелевший островок. Минут десять мы дивились масштабам степного пожара, прикидывая что, когда и где могло бы остановить эту огненную беду, пока на горизонте наконец не обозначился, окаймлённый тоненькой красной нитью, волнистый край этого исполинского чёрного лоскута. – Смотри-ка, сколько сгорело, а горит-то слабенько и совсем без дыма, сказал Виктор. Действительно, огненная полоска, которая была уже почти под нами, ничем не напоминала не раз виденный в фильмах смертоносный огненный вал степного пожара. Самолёт наш вдруг резко встряхнуло, и прямо таки швырнуло вверх. Из неплотно закрытой двери запахло гарью. Я снова повернулся к Виктору поделиться ощущениями и увидел в иллюминаторах странную картину. Я назвал бы её облакопадом наоборот. Мощный поток раскалённого воздуха, подбросивший наш самолёт, поднимал круто вверх и облачный слой, после чего облака плыли дальше, но уже  выше прежнего метров на 300. Ничего себе  “слабенько горит” - подумал я. Далее пока ещё бурая степь сменилась живописными скалистыми разломами, и мы с удовлетворением отметили, что огонь дальше не пройдёт. Я много раз читал, что степной пожар, мчащийся со скоростью курьерского поезда, несёт верную гибель не только пешему, но даже конному. Единственное спасение – это в свою очередь поджечь степь, чтобы потом на выгоревшем участке, упав ничком  и втиснувшись в ещё горячую землю, спастись от основного огненного вала. Судя по тому, как швырнуло наш самолёт и по “облакопаду”, пожар внизу был нешуточный, но какими игрушечными и совсем неопасными кажутся подобные кошмары издали… Где-то гремят выстрелы, идёт кровавая бойня, где-то наводнениями или землетрясениями стёрты с лица земли сотни человеческих жизней, а мы в своих теплых норах попивая чаёк с вареньем, спокойно читаем об этом в газетах, которые и сообщают-то об этом, похоже, только для того, чтобы развеять нашу скуку. А когда беда вломится в наш дом, те, другие, которые далеко, так же спокойно будут почитывать о нас в своих газетах, попивая чаёк, чтобы развеять свою скуку…

…А бортмеханик, в обязанности которого входило закручивание и раскручивание проволочки всё это время спал сном праведника. Наконец на горизонте появилась родная “ромашка” – радиально расходящиеся отвалы горно – обогатительного комбината “Эрдэнэт”. Наш “штурмовик” круто проваливаясь вниз, выполняет небольшой вираж и через минуту – касание всеми тремя точками. Небольшая пробежка, рулёжка и вот уже скрипнув в последний раз, замерли тросики-колёсики, фыркнув пару раз, словно усталый конь, остановился мотор. Открыл свои узкие глаза бортмеханик. Сейчас будет раскручена проволочка, и… 

…Здравствуй Эрдэнэт! 


75%, 6 голосов

25%, 2 голоса
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

Медогляд

  • 26.08.09, 09:50

Медогляд.

Проходимо щорічний медичний огляд. На черзі огляд у хірурга. Заходимо для швидкості по двоє. Першим іде електрик Борис. Високий, жилавий з довгими, зашкарублими, мозолястими руками, що живуть неначе своїм власним життям, незалежним від волі хазяїна - то ловлять одна одну за спиною, то заправляють за широкий солдатський ремінь джинсів і без того натягнуту як струна сорочку, то пестливо куйовдять непокірну сиву чуприну. Хірург – міцної статури молодиця в тісненькому напіврозстібнутому халатику, який був абсолютно не в змозі втримати її розкішні груди що, здавалось, ось - ось випорснуть з глибокого вирізу декольте на волю, звичним рухом руки запросила Бориса до огляду. Боря підійшов до столу, ліва рука його простягла лікарці аркуш огляду, права навіщось перевірила стан блискавки на джинсах і заходилася крутити вус. Занотувавши Борисові данні до журналу, лікарка наказала підняти холоші джинсів. Боріні руки розгублено заметушилися хапаючи то ґудзики сорочки, то бляху ременя. А як це штани вгору? Це ж не спідниця, я так на зможу… - Не штани, а холоші, вени на ногах покажіть. А – а – а  вени розчаровано пробурмотів Боря піднімаючи холоші джинсів, - нічого там цікавого. Цікаве попереду, - пообіцяла лікарка. Отож, отож… пожвавішав Боря. Попереду і трохи вище… припиніть балачки, розстібніть пояс і сорочку. Приспустіть джинси і підніміть майку. Отак би зразу, а то вени, вени – не вгавав Боря. Не відповідаючи, лікарка зосереджено помацала Борін пуп, щось записала в аркуші огляду, а потім, нахилившись до Борі, від чого груди її загрозливо налились, готуючись перестрибнути умовну межу декольте, відтягнула резинку його трусів і стрімко встромила туди обидві руки, шукаючи можливу пахову грижу, а може щось інше.… В ту ж мить обидві груди лікарки гарбузиками загойдались в Боріних долонях. Ай! Ви куди? – скрикнула лікарка висмикуючи руки з Боріних трусів. А ви куди? В свою чергу запитав Борис, неохоче випускаючи з рук несподіване диво. Що значить, куди? Я ж повинна подивитись… Так і мені ж дуже цікаво – розвів, вже порожніми руками, Борис.

 

 

Бувальщина

 

Пляж Биостанции у самого Карагача. Я купил билет на «круиз» Биостанция – Планерское - Биостанция вдоль берега Кара-Дага, но катер только что отчалил, а до следующего рейса оставалось более полутора часов. Я спустился на пляж, не спеша, прошёл по узкой полосе хрустящей гальки между морем и каменистым обрывом Карагача, мимо, отчаянно роющихся в камнях пляжников, почти до начала запретной зоны. Да, никогда не возвращайтесь на круги своя…

В юности я уже был здесь. Сразу после защиты диплома я с тремя своими друзьями предпринял поход по южному берегу Крыма. Тогда запретных зон вдоль берега моря, кроме территорий маяков и погранзастав, не существовало. Мы планировали за месяц, добравшись до Планерского, одолеть Карадаг, выйти к Биостанции, а далее, где тропой, где дорогой, где морем, где попуткой, особо нигде не задерживаясь, добраться до Севастополя, а оттуда уже поездом на Киев.

Реальность поломала наши планы сразу после тяжелейшего перехода через Карадаг. У каждого из нас это было первое в жизни, так сказать, «автономное» плавание. Поэтому мы собирались в этот поход как на Северный полюс. Наши неподъёмные рюкзаки были доверху набиты банками тушенки, концентратами, галетами, сухарями… Ведь будем идти безлюдными (это в Крыму-то!) местами… не обессилеть и не опухнуть бы с голоду… А ещё две палатки, резиновые надувные матрасы, спальники ласты, маски-трубки, подводные ружья, фотоаппараты, кинокамера, подводные боксы для них. Инструмент для ремонта всего, что может выйти из строя… Ну, словом, когда наш багаж взвешивали в Жулянах, рюкзачки наши потянули по 32 – 35 килограмм. С таким весом мы одолели перевал, вышли к морю, нашли ровную площадку в совершенно диком, сказочном по красоте месте, разбили лагерь, и отправили самого сильного и выносливого из нас, кажется Юру, в разведку. Разведданные ошеломили нас; Юра принёс 4 пачки мороженого и сказал, что в 100 метрах от нашего лагеря магазин, где «всё-всё есть». На экстренно созванном «военном совете» было принято решение: пока не будут «съедены все рюкзаки» - ни шагу вперёд! мы «ели рюкзаки» полторы недели и за это время изучили и флору, и фауну и ландшафты, как на суше, так и под водой.

Прошло 30 лет и вот я снова в этих местах. Еле заметной извивистой канавкой опускается из-за запретки заросшая выгоревшей травой тропинка, по которой мы каждый день по нескольку раз спускались к морю и возвращались назад. Где-то там, в запретке, под старой уже акацией зарыта бутылка из-под сухого вина с письмом потомкам. Каждый, кто, дурачась, а кто всерьёз написал несколько строк в будущее. Попробовать пойти, откопать? Но найду ли? Откопаю ли? – ведь бутылка зарыта была в каменистый грунт сапёрной лопаткой. (И такая у нас была…) А что скажу егерю, который сидит вон в той зелёной будке и обязательно захочет, как написано на плакате, прибитом к столбу ограждения, снять с меня 100 гривен за пребывание в запретной зоне? Ладно, письмо-то не мне, а потомкам, хотя, как сказать, может я, нынешний, для того меня из 1969 и являюсь прямым потомком? Так вот размышляя и философствуя, я разделся, (слава Богу, море пока ещё не было запретным), переобулся в ласты, надел маску, пропустил под ремешок трубку шноркеля (мы в те годы боготворили Кусто, я до сих пор стараюсь пользоваться его терминологией) и, почти на четвереньках, опасаясь повредить ноги в скользком хаосе камней, добрался до подходящей глубины и опустился в прохладную волну.

Да, никогда не возвращайтесь на круги своя…Где та, зеленовато голубая кара-дагская бездна? Я отчётливо помню, как лёжа на поверхности воды опускал наживку на крючке на 10 метровую глубину, стараясь подвести её под нос лобану. Вода была настолько прозрачна, что временами возникало чувство, что висишь на тоненькой верёвочке над пропастью и, если, вдруг, верёвочка не выдержит… Сейчас прозрачность воды не достигала и трёх метров. Всё, что находилось дальше,  тонуло в ржавом тумане. Ржавая трава, ржавая мелкая рыбёшка. Ни одного рапана, ни одного краба, даже зеленушки, которые в те далёкие годы поразили нас своей радужной раскраской, были какими-то тусклыми. Ржавая пустыня… С совершенно испорченным настроением я выбрался на берег, уселся на перевёрнутый ласт и стал с отвращением наблюдать за одержимыми «каменной болезнью» соседями. И дети и взрослые всех полов и возрастных групп увлечённо переворачивали тонны гальки, что-то выбирая и откладывая на пляжные полотенца, в разовые стаканчики, в панамки и бейсболки. Заставить бы их делать это за право находиться здесь на пляже – вот бы вой поднялся! А вот такое бессмысленное собирательство, - это, пожалуйста! До чего же могуч древний атавизм пещерной эпохи, накрепко засевший в этих бедных головах на генном уровне, высокомерно подумал я и вдруг обнаружил, что в горсть левой руки уже не помещается очередной очень красивый камешек, который, совершенно автоматически, подаёт правая рука… Осознав бессмысленность борьбы с генами, я высыпал добычу в свободный ласт и… всерьёз, уже вполне осмысленно, занялся собиранием красивых камешков… Между камнями обнаружился обломок лопасти старого весла и я, сразу на много веков, опередил своих соплеменников, поскольку из простого собирателя стал собирателем, который для сбора использует инструмент… Соседи бросали на меня завистливые взгляды, но обломок был один на весь пляж… Я выбирал интересные камешки, а затем сгребал веслом отработанную мелкую гальку с берега в воду. Галька заполняла промежутки между большими камнями и, со временем в районе моих изысканий образовался очень удобная, усыпанная мелкой галькой дорожка, уходящая примерно на метр в глубину. Теперь можно было зайти в воду без риска побить ноги на скользких камнях, но плавать уже не хотелось, да и подходило время экскурсии вдоль Карадага.  Плавки уже высохли, можно было бы отправляться к причалу, но один ласт всё ещё оставался влажным. Я оделся, повернул ласт в такое положение, чтобы солнце и ветерок побыстрее сделали своё дело, и стал ждать, пристально разглядывая скалы, море, пляж. Нет, тогда всё было не так. Тогда тут вообще кроме нас никого не было. А тем более этого пляжа, густо усеянного поднятыми задами роющихся искателей сокровищ. Между этими задами, ямами, целыми траншеями и идти-то надо, как по минному полю. А, вот и подтверждение моих мыслей; по пляжу, зигзагами, обходя рукотворные препятствия, балансируя на крупных булыжниках, (ну, просто Пикассо «девочка на камне») в мою сторону двигалась молодая белокурая женщина. Лёгкий цветастый сарафанчик на бретельках, пляжная сумка. Среди загорелых животов и спин, коричневато-серого камня, она привлекала внимание резким цветовым контрастом к окружающему фону. Мой прииск был самой дальней точкой пляжа. Дальше только столбы с ржавой проволокой ограждения запретной зоны. От меня до первого «старателя» было метров 10-15. Это место пустовало, так как отличалось крайне неудобным рельефом, как для лежания, так и для вхождения в воду и его посещали только бродячие искатели сокровищ. Женщина прошла половину этой мёртвой зоны, оглянулась назад, посмотрела вперёд и, видимо осознав, что сегодня не её день, бросила свою сумку на большой округлый камень, видимо решая вопрос: то ли позагорать часик то стоя, то сидя, или прийти сюда завтра, пораньше. Я окликнул её. Девушка! Я, вот, с самого утра, занял это место для Вас, а теперь ухожу, занимайте! Я сделал рукой широкий жест, даря ей от щедрот своих и это лежбище, и эту удобную дорожку для купания, и эти скалы вместе с запретной зоной и это ржавое море…  Почему я так сказал? А я всегда так говорю, даже, когда уступаю своё место в транспорте бабушке или дедушке. Она блеснула белозубой улыбкой – ой, правда? И, подойдя быстрым шагом, (как бы я не передумал), оценивающе окинув взглядом мою многотрудную работу, одарила меня благодарной улыбкой – Спасибо, большое спасибо! - Ну, что вы, достаточно маленького. Женщина, всё так же улыбаясь, расстелила, вынутое из сумки пляжное полотенце и, повернувшись ко мне лицом, сделала рукой какое-то неуловимое движение, после которого сарафанчик не упал, а, как-то струясь, сполз к её ногам, обнажив крепкое загорелое тело в белоснежном купальнике. – Как занавес в театре, подумал я, хотя это было больше похоже на открытие памятника. Впрочем,  первое сравнение оказалось более верным, потому, что следующим неуловимым движением лифчик был, как бы это точнее передать, не снят, не сорван, - отстрелен, вырвавшейся на волю упругой, загорелой грудью. Я стоял в нелепой позе с сумкой в одной руке и с ластом в другой, а представление передвижного театра продолжалось. Следующее движение было вполне уловимым и даже замедленным, слишком замедленным… И вот она стоит в каких-то полутора метрах от меня уже во всей своей первозданной красе… Пальцами обеих рук не спеша, расчёсывая, отводит непокорные пряди к затылку. Груди разъезжаются в стороны и вновь смыкаются в такт движений рук. Золотистые волосы странно контрастируют с угольно-чёрными волосами на лобке, выбритыми таким образом, что образуют длинный, узкий прямоугольник… Нисколько не смущаясь, женщина спокойно, чуть насмешливо, смотрит на меня, явно собираясь вдоволь насладиться моей растерянностью. В голове проносится вихрь вариантов выхода из пикантного положения. В мозгу метрономом стучит фраза из анекдота: - Дядьку, та робіть же щось… Какой же найти достойный выход? И пока мозг выбирает, удрать поскорее, или какой лепет можно произнести, язык сам, не дождавшись указаний из центра, с великолепной галантной небрежностью бросает: - О, у вас такая оригинальная причёска!... А рука, так же небрежно, лёгким движением ласта, указывает на чёрный прямоугольник… Но девочка не из тех, кого легко можно смутить, она вновь одаривает меня чарующей улыбкой: - вам нравится?  И, разведя руки в стороны, слегка выпячивает для наилучшего рассмотрения, вызвавшее мой интерес, место. Мозг говорит: ну, всё, ты сам ввязался, сам и выпутывайся. Я умываю руки… Язык мнётся: ну, нравится - не нравится… Мне вообще-то нравится только натуральное, а то вот тут золотистое, а вот там чёрное… значит что-то из них крашеное, не натуральное. Нас, мужиков, постоянно дурят; то у вас вставные зубы, вставные глаза, а краска, – радуга отдыхает, да ещё и силикон этот… Вот в ресторане, скажем, спрашивают понравилось ли не тогда, когда меню показывают, а уже после… Это же надо пощупать, попробовать, а уже потом «нравится - не нравится…» Женщина удивлённо тряхнула золотом волос. - Это ж надо, какой гурман! Нет! У меня всё натуральное! А убедиться? – Так нет вопросов! Она шагнула ко мне и, слегка коснувшись грудью, (не, не силикон, подумал я) указала пальцем туда, где когда-то стояли наши палатки, - вон видишь, за будкой егеря зелёная крыша? - Вижу. - Приходи сегодня вечерком… - Так это ж другой разговор! Уверенно сказал я и подумал: мы уже на «ты»… - Извини, - мой катер. - Ну, пока! - Пока! - До вечера? - До вечера!

Когда я дохожу до этого момента, меня обычно спрашивают: - Ну, и? Что «и»? «не понимаю» я.  - Ну, что вечером? Так вот, рассказываю:

 Была весна. Сыро, мокро, грязь, распутица. Я шёл по тротуару, а по противоположной стороне улицы, по другому тротуару, навстречу мне шла женщина. Когда мы почти поравнялись, она крикнула мне: - извините, вы не скажете, который час?  - Скажу, бодро ответил я и, зажав между ног дипломат, стал расстёгивать обшлаг левого рукава сначала куртки, затем рубашки, чтобы добраться до часов. Не дождавшись мгновенного ответа, женщина, скользя по грязи, шлёпая по лужам, перебралась на мою сторону и подошла ко мне. К тому времени я уже добрался до того места, где должны были быть часы, но… Ой, извините, я сегодня забыл их взять… Женщина посмотрела на меня, покачала головой, и сказала: - Вы НАСТОЯЩИЙ мужчина! – В смысле? Не понял я. Ну, как же, заманили, наобещали и обманули…

Так вот, дорогие, с тех пор я не изменился. Я и в Крыму был НАСТОЯЩИМ мужчиной!...


19%, 3 голоса

13%, 2 голоса

69%, 11 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

КАЗКА ПРО ТУМАН ( для не остаточно дорослих...)

                        КАЗКА ПРО ТУМАН

А трапилося це не дуже давно і не в тридев”ятім царстві, тридесятій державі, а в славнозвісному місті Ерденеті, де мені з моїми друзями-побратимами довелося брати участь в будівництві дуже важливого для Монгольської держави заводу.

Була зима. Мороз лютовав у повну силу, і вітер допомагав йому, а треба сказати, що в зимову вітряну погоду в Монголії не те, що працювати, - дихати важко було. Коли ж вітер летів кудись у своїх вітряних справах, мороз помітно слабшав і тоді з сопок, що оточували місто, до нас приходив погрітися Туман. Він, як  величезний білий кіт, крався, нечутно ступаючи  ярами між сопок, а потім  довго лежав за найближчим каміним пасмом, спостерігаючи за розсипом вогнів Ерденета в темряві ночі. Коли опівночі вогні, як вуглі у ватрі, починали згасати, Туман перемагаючи власну боязкість,  обережно простягав до міста свою м'яку пухнату лапу. Переконавшись, що ніхто не збирається заподіяти йому зло, він обережно вповзав весь, і пестився, гріючись у нічних вогнях Ерденета. Він давно вже перестав нас боятися. За довгу зиму ми навіть звикли один до одного. Єдиний, хто завдавав Туманові силу -силенну прикростей, був Вітер. Вітер весь час полював за Туманом, нишпорив між сопками, залітав у наше містечко, навіть у комини будинків, дивак, заглядав і злісно завивав там від розчарування і нетерплячки.  Коли ж Вітру вдавалося захопити Туман зненацька, він шаленіючи, наче той пес, що побачив кота, кидався на Туман і рвав його на лахміття.

     Якось уночі я став мимовільним свідком того, як моя сорочка, моя проста робоча сорочка, що я повісив її після прання сушитися на балконі, врятувала  Туман від значних прикростей.  В ту ніч Туман, як звичайно, тихесенько пробрався погрітися в місто і, затишно розташувавшись на його вулицях, задрімав. Він був такий великий, пухнатій і ніжний і так сподобався моїй Сорочці, що  дивлячись на нього, вона стала відтаювати душею. Над нею навіть легенький пар з'явився. Буває ж таке! Сорочка дивилася на Туман і не могла надивитися. Вона навіть всерйоз сохнути почала. Крізь Туман не було видно ні заводу, куди рано вранці їй потрібно було йти зі мною на роботу, ні навіть протилежної сторони вулиці з брудними сміттєвими баками. Навкруги був тільки пухнатий, білосніжний Туман, і зорі, посилаючи з вершин далеких сопок свої мерехтливі промені, надавали Туманові райдужне сяйво. Моя Сорочка так зачаровано задивилася на це чудове сяйво, що не відразу помітила, як на верхів”ях сопок загелготів голим чорним гіллям  дерев Вітер, що раптово налетів, а коли помітила, зойкнула від несподіванки, вдарила рукавами по полах і забігала по мотузку туди - сюди вздовж балкону. Сорочка підняла такий гамір, що Туман прокинувся, усе відразу зрозумів і швидко сховався під кущі, у траншеї,  ями, і коли Вітер увірвався в Ерденет, Тумана вже ніде не було видно. Вітер відчував, що Туман десь тут, але ніяк не міг його знайти. Він зі свистом носився по Ерденету з усього маху наштовхуючись на дерева, стовпи і будинки, але усе було дарма, і отут він помітив мою Сорочку, що, дивилася на його марні пошуки і загадково посміхалась. Кинувся Вітер до Сорочки, люто схопив її за груди - А ну, кричить, відповідай, де такий-сякий Туман? Куди від мене сховався? А Сорочка як заматляє рукавами, - полетів, мовляв, Туман туди, за Зміїну сопку ! ... Свиснув Вітер по-разбійному та й полетів навздогін, за сопку. Стало тихо. Виповз тоді Туман із своїх укриттів, підповз до Сорочки і довго-довго про щось з  нею розмовляв, Сорочка ж тільки плічиками сором”язливо поводила...

      … А ранком не пізнав я своєї скромної робочої сорочки. Передімною висів царський одяг, весь розшитий дорогоцінним виблискуючим камінням, сріблом та чистим золотом. Я так і не зважився вдягти її і пішов на роботу у светрі.  Ввечері, повернувшись з роботи, я першим ділом пішов на балкон, але не побачив на моїй сорочці, жодного, навіть найкрихітнішого діамантика. Мабуть Сорочка сховала  кудись всі ті коштовності, що подарував їй Туман ... Соромиться, мабуть, носити їх...

     А чого соромитись ?  Заслужила - носи!

     Я так розумію.


14%, 1 голос

86%, 6 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.
Страницы:
1
3
4
5
6
7
предыдущая
следующая