Політ.

  • 10.02.10, 15:30

ПОЛЁТ

Мечты сбываются... Хорошо это или не очень? - Если все и сразу - не знаю, не испытывал. Скорее всего так не бывает, но думаю, что жизнь тогда становится пресной, неинтересной. Все удачи наверное воспринимаются, как само собой разумеющееся и, видимо, совершенно не радуют. Да и о чём, собственно, тогда мечтать?... Если же мечты сбываются так редко, что воплощение любой ерунды бурно радует, - это тоже грустно. Удача по–моему только тогда приносит настоящую радость и удовлетворение, когда она добросовестно заработана, а не преподнесена на “блюдечке с голубой каёмкой”, или тяжко выстрадана. Помню, когда я, наконец, после десятилетней пытки наконец вошёл в свою собственную квартиру, у меня уже не было сил на ликование и радость. Ничего, кроме вдруг навалившейся, накопленной за эти годы, огромной усталости.  

         Мне скука не заработанных удач не грозит, грусть по поводу сплошного невезения, слава Богу, - тоже. Вся жизнь, видимо, складывается из цепочки того, что получилось и того, что не получилось, причём не всегда то, что получилось – хорошо, а то, что не получилось – плохо. Часто бывает наоборот… “Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло”… Честно говоря, меня самого несколько удивляет, но при этом  нисколько не огорчает то, что сейчас, вспоминая былое, вижу всё плохое каким-то затуманенным, неконкретным, зато, всё хорошее делается помимо моей воли всё рельефнее и красочнее, обрастает подробностями, может быть  имевшими место в совершенно иной ситуации. Мне, порой, самому бывает трудно припомнить, какому именно событию принадлежит тот, или иной эпизод. Тут я, возможно, допускаю некоторые неточности, на которые, впрочем, мне могут указать лишь те, кто прошёл рядом со мною, плечом к плечу через всё это. Для всех остальных же, как и для меня самого, верен веками выверенный закон, гласящий, что от перемены мест слагаемых, сумма не меняется. Во всяком случае не должна меняться...

Итак, об исполнении желаний. Собственно не вообще желаний, а лишь об исполнении одного из них, вызвавшего целый фейерверк мыслей и эмоций, которыми мне и хочется поделиться.

Судьбе было угодно, чтобы точка в моей бродяжной биографии была поставлена не забытых Богом моевках – махаринцах, а в загранкомандировке в Монголии. С первого же дня по прибытию в Эрдэнэт, мы с головой окунулись в привычную монтажно – пуско – наладочную круговерть. Экзотики, ожидание встречи с которой нас   будоражило всю дорогу, было так ничтожно мало, всё вокруг было настолько обыденным, что трудно было поверить в то, что именно отсюда некогда, страшным, сметающим всё на своём пути валом хлынули на мою Родину неисчислимые беды, последствия, которых до сих пор дают о себе знать. Мы напряжённо вглядывались в степное раздолье, в скалистые вершины сопок, в лица местных жителей, пытаясь рассмотреть хотя бы отблеск, хотя бы еле уловимый след того страшного времени.  Но степь, опутанная паутиной автомобильных трасс покорно стелилась под колёса славянских грузовиков, каменистые вершины сопок были пришпилены к своему основанию булавками антенн, а облик и сам жизненный уклад местных жителей не наводил на мысль об их кровном родстве с властными, жестокими завоевателями “поднебесной”… И всё же, несмотря ни на что, что-то было в самом воздухе. Во мне день ото дня крепла уверенность, что стоит подняться повыше, и передо мною наконец-то откроется настоящая Монголия, во всей её, истинной, не тронутой цивилизацией, красе.  Очень хотелось полетать над Монголией на самолёте, да не на современном “ТУ”, а на чем - то медленном и низколетящем, типа Фармана - Ньюпора, чтобы детальнее рассмотреть всё, что меня здесь уже год окружает, а заодно и удовольствие продлить. Не знаю, удалось бы мне самому реализовать эту мою мечту, но на завершающем этапе, когда после всех моих усилий вопрос нашего вылета из Улан - Батора в Эрдэнэт всё ещё оставался открытым, резко и напористо вмешался Виктор - мой соратник и один из самых близких “однополчан”, разрешив этот вопрос по своим спортивным каналам за несколько минут. Как футбольного судью его знала вся спортивная общественность Монголии и диспетчер, являясь безусловным болельщиком своей команды не осмелился испытывать судьбу... И судьба улыбнулась нам, предоставив видавший виды “штурмовик” - десантный вариант АН - 2, прозванный лихими ребятами из нашего строительно – монтажного управления “штурмовиком”, потому, что право полёта на нём завоёвывалось штурмом. На этот раз по непонятным причинам штурма не было. Пассажирами были только мы с Виктором. Пилот был уже в кабине. За нами вошёл пожилой флегматичный бортмеханик - бурят, небрежно бросил на пол два армейских карабина, закрыл дверь, и, повергнув нас в лёгкий шок, прикрутил ручку двери к скобе проволокой, видимо для того, чтобы дверь на ходу не хлопала. Затем улёгся на лавку, всем своим видом подчёркивая обыденность происходящего, и крепко уснул. Самолёт недовольно заворчал, как бы слегка протестуя, чихнул несколько раз, потом что - то быстро и взволнованно пробормотав, вздрогнул всем корпусом, пару раз подпрыгнул разминая крылья и вдруг весь земной шар оторвался от нас и стремительно уменьшаясь полетел куда – то вниз. Под крылом блеснула, косо уплывая в туманную мглу Тола, за ней нелепо посыпались кубики человеческого муравейника.

...Улан - Батор... Всего месяц назад, многотрудная, через неистовый буран, дорога к тебе едва не стоила мне жизни, и вот ты снова уходишь в небытие... Сейчас нас разделяет широкая каменистая долина с узенькой речушкой Толой посредине. Когда я впервые увидел этот ручеёк не более 30 метров в ширину и капитальный мост через него длиной около двух километров, я очень удивился, но старожилы мне объяснили, что этот невзрачный ручеёк, в сезон дождей, в считанные минуты превращается в ревущее море воды, сносящее всё на своём пути, ворочающее огромные камни и поэтому никто не отваживается бросить вызов стихии. Город теснится на небольшой возвышенности, но на огромное пустующее пространство долины Толы не посягает.  …Вот под крыло уходит крохотная сопочка у подножья мощного горного массива, узнать которую мне помогло еле заметное колечко пронизанное  винтовочным штыком на её вершине. Это Зайсан - памятник советским воинам, погибшим при освобождении Монголии от японцев. Высота сопки метров триста. От подножья с лицевой стороны сопки наверх ведут бесконечные ступени, а с тыльной, более пологой стороны - серпантин автомобильной дороги, заканчивающийся на смотровой площадке находящейся ниже вершины метров на двадцать. Меня поразил тот факт, что несмотря на достаточно интенсивное автобусное движение, автобусами пользовались практически исключительно зарубежные экскурсанты да советские специалисты, монголы же целыми семьями, от самого подножья до самой вершины, вне зависимости от возраста и состояния здоровья шли пешком, выполняя ритуал поклонения и благодарности погибшим. Стыдно и горько, но приходится признать тот факт, что мы настолько не чтим своё прошлое, не уважаем самих себя, что очень удивляемся, ощутив на себе проявляемые знаки чужого внимания.

“Штурмовик” наш, между тем, натужно гудя, поднимался всё выше и выше. Я с некоторой тревогой посматривал то на проволочку, которой была прикручена дверь, то на мирно похрапывающего бортмеханика. Почему – то большинству из нас кажется, что техника такого рода должна обслуживаться людьми особого склада, и уж конечно же методы и приёмы обслуживания должны быть на несколько порядков выше, тех которыми пользуемся мы в своём сером быту и на работе. Нас не удивят всяческие хитроумные приспособления, придуманные для нашей безопасности и комфорта, мы отнесёмся к этому, как к должному, но проволочки – верёвочки на технике, которой мы вверяем свою жизнь… Лозунг – “А, и так сойдёт!” вездесущ, как закон земного тяготения. Он действует и в армии, и в авиации, и во флоте. Когда на рентгеновском снимке видишь кость, привинченную шурупами для сращивания  к стальной полосе  , приглаживая вздыбленные ужасом волосы думаешь – а не столяр ли по призванию приложил здесь свою руку? Вполне вероятно, что и та пресловутая “ядерная кнопка” прибита ржавым гвоздиком в непотребном месте, а Бермудский треугольник придуман клерками навигационных служб лишь для оправдания собственного разгильдяйства.

…Но умничай, не умничай, а дверь прикручена проволокой, и мы в воздухе. Обшивка внутри самолёта местами сорвана, и видны непрестанно двигающиеся по роликам тросики, приводящие в нужное положение киль, элероны и прочее, а главное, свидетельствующие, что пилот не последовал примеру своего бортмеханика и шансы на мягкую посадку у нас ещё есть…

Слегка всхолмлённая серовато – бурая пустыня под крылом, пустыня в воздухе. Во время работы в Мариуполе, мне частенько удавалось взять билет на полулегальный рейс который выполнял самолёт “Морава 200”. Это был двухмоторный, двухкилевой самолёт чешского производства, салон, которого не превышал размерами салон автомобиля “Волга”, и отличался от него пожалуй  только баранкой, виноват, штурвалом, да необычной коробкой скоростей… Я обычно занимал место рядом с пилотом и был в курсе всей навигационной кухни. За  полтора часа полёта нам встречалось два – три десятка всевозможных летательных аппаратов. Пилот то и дело связывался с очередным, пересекающим наш курс самолётом или вертолетом, и договаривался, кто на этот раз будет выше, а кто ниже. А сейчас, вот уже более получаса и внизу и вверху – пустыня. Не в силах более сдерживать своё разочарование я повернулся к Виктору, который сидел у противоположного борта чуть позади меня и тоже смотрел вперёд. Мой взгляд скользнул по иллюминаторам правого борта и слова, которыми я собирался выразить свою досаду, застряли в горле. С противоположной стороны пустынных, безжизненных сопок была настоящая тайга, а то, что я, глядя вперёд, принимал за редкие, чахлые кустики, было вершинами могучих кедров и лиственниц. Здесь, по вершинам сопок проходила невидимая линия фронта. Здесь многие тысячелетия кипит бескомпромиссная, жестокая война между северным ветром и лесом. Лес накапливает основные свои силы в лощинах и распадках, откуда и высылает свои штурмовые отряды на завоевание жизненного пространства к вершинам сопок. Кое – где лесу удавалось захватить небольшие плацдармы, по ту сторону гребня, и вступив в неравную схватку со свирепым противником, десант погибал, но не сдавался. Даже после гибели своей деревья старались своими омертвевшими ветвями – руками остановить ветер и защитить идущую им на смену новую, молодую поросль, “За павшим строем новый строй штыки смыкает”. Таков закон жизни, а жизнь обязательно должна победить.

Сопки, между тем, становились всё мельче и мельче, словно морские волны после пронёсшейся бури. Ещё немного и наступил полный штиль. В какую сторону не глянь, всюду ровная, как стол, серо-бурая равнина. Лес отступил. Ни деревца, ни кустика. Не приведи Господь идти по такой равнине, где даже взгляду зацепиться не за что. Ветер тут полновластный хозяин и только мелкая рябь волн ковыля слегка оживляла этот пейзаж. Но что это? Уже порядком надоевший монотонный бурый цвет степи вдруг резко стал угольно-чёрным, будто кто-то накрыл степь огромным полотнищем чёрной замши. Пейзаж стал абсолютно безжизненным и даже зловещим. Мы во все глаза смотрели вниз, безуспешно пытаясь найти хотя бы один единственный уцелевший островок. Минут десять мы дивились масштабам степного пожара, прикидывая что, когда и где могло бы остановить эту огненную беду, пока на горизонте наконец не обозначился, окаймлённый тоненькой красной нитью, волнистый край этого исполинского чёрного лоскута. – Смотри-ка, сколько сгорело, а горит-то слабенько и совсем без дыма, сказал Виктор. Действительно, огненная полоска, которая была уже почти под нами, ничем не напоминала не раз виденный в фильмах смертоносный огненный вал степного пожара. Самолёт наш вдруг резко встряхнуло, и прямо таки швырнуло вверх. Из неплотно закрытой двери запахло гарью. Я снова повернулся к Виктору поделиться ощущениями и увидел в иллюминаторах странную картину. Я назвал бы её облакопадом наоборот. Мощный поток раскалённого воздуха, подбросивший наш самолёт, поднимал круто вверх и облачный слой, после чего облака плыли дальше, но уже  выше прежнего метров на 300. Ничего себе  “слабенько горит” - подумал я. Далее пока ещё бурая степь сменилась живописными скалистыми разломами, и мы с удовлетворением отметили, что огонь дальше не пройдёт. Я много раз читал, что степной пожар, мчащийся со скоростью курьерского поезда, несёт верную гибель не только пешему, но даже конному. Единственное спасение – это в свою очередь поджечь степь, чтобы потом на выгоревшем участке, упав ничком  и втиснувшись в ещё горячую землю, спастись от основного огненного вала. Судя по тому, как швырнуло наш самолёт и по “облакопаду”, пожар внизу был нешуточный, но какими игрушечными и совсем неопасными кажутся подобные кошмары издали… Где-то гремят выстрелы, идёт кровавая бойня, где-то наводнениями или землетрясениями стёрты с лица земли сотни человеческих жизней, а мы в своих теплых норах попивая чаёк с вареньем, спокойно читаем об этом в газетах, которые и сообщают-то об этом, похоже, только для того, чтобы развеять нашу скуку. А когда беда вломится в наш дом, те, другие, которые далеко, так же спокойно будут почитывать о нас в своих газетах, попивая чаёк, чтобы развеять свою скуку…

…А бортмеханик, в обязанности которого входило закручивание и раскручивание проволочки всё это время спал сном праведника. Наконец на горизонте появилась родная “ромашка” – радиально расходящиеся отвалы горно – обогатительного комбината “Эрдэнэт”. Наш “штурмовик” круто проваливаясь вниз, выполняет небольшой вираж и через минуту – касание всеми тремя точками. Небольшая пробежка, рулёжка и вот уже скрипнув в последний раз, замерли тросики-колёсики, фыркнув пару раз, словно усталый конь, остановился мотор. Открыл свои узкие глаза бортмеханик. Сейчас будет раскручена проволочка, и… 

…Здравствуй Эрдэнэт! 


75%, 6 голосов

25%, 2 голоса
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

Медогляд

  • 26.08.09, 09:50

Медогляд.

Проходимо щорічний медичний огляд. На черзі огляд у хірурга. Заходимо для швидкості по двоє. Першим іде електрик Борис. Високий, жилавий з довгими, зашкарублими, мозолястими руками, що живуть неначе своїм власним життям, незалежним від волі хазяїна - то ловлять одна одну за спиною, то заправляють за широкий солдатський ремінь джинсів і без того натягнуту як струна сорочку, то пестливо куйовдять непокірну сиву чуприну. Хірург – міцної статури молодиця в тісненькому напіврозстібнутому халатику, який був абсолютно не в змозі втримати її розкішні груди що, здавалось, ось - ось випорснуть з глибокого вирізу декольте на волю, звичним рухом руки запросила Бориса до огляду. Боря підійшов до столу, ліва рука його простягла лікарці аркуш огляду, права навіщось перевірила стан блискавки на джинсах і заходилася крутити вус. Занотувавши Борисові данні до журналу, лікарка наказала підняти холоші джинсів. Боріні руки розгублено заметушилися хапаючи то ґудзики сорочки, то бляху ременя. А як це штани вгору? Це ж не спідниця, я так на зможу… - Не штани, а холоші, вени на ногах покажіть. А – а – а  вени розчаровано пробурмотів Боря піднімаючи холоші джинсів, - нічого там цікавого. Цікаве попереду, - пообіцяла лікарка. Отож, отож… пожвавішав Боря. Попереду і трохи вище… припиніть балачки, розстібніть пояс і сорочку. Приспустіть джинси і підніміть майку. Отак би зразу, а то вени, вени – не вгавав Боря. Не відповідаючи, лікарка зосереджено помацала Борін пуп, щось записала в аркуші огляду, а потім, нахилившись до Борі, від чого груди її загрозливо налились, готуючись перестрибнути умовну межу декольте, відтягнула резинку його трусів і стрімко встромила туди обидві руки, шукаючи можливу пахову грижу, а може щось інше.… В ту ж мить обидві груди лікарки гарбузиками загойдались в Боріних долонях. Ай! Ви куди? – скрикнула лікарка висмикуючи руки з Боріних трусів. А ви куди? В свою чергу запитав Борис, неохоче випускаючи з рук несподіване диво. Що значить, куди? Я ж повинна подивитись… Так і мені ж дуже цікаво – розвів, вже порожніми руками, Борис.

 

 

Бувальщина

 

Пляж Биостанции у самого Карагача. Я купил билет на «круиз» Биостанция – Планерское - Биостанция вдоль берега Кара-Дага, но катер только что отчалил, а до следующего рейса оставалось более полутора часов. Я спустился на пляж, не спеша, прошёл по узкой полосе хрустящей гальки между морем и каменистым обрывом Карагача, мимо, отчаянно роющихся в камнях пляжников, почти до начала запретной зоны. Да, никогда не возвращайтесь на круги своя…

В юности я уже был здесь. Сразу после защиты диплома я с тремя своими друзьями предпринял поход по южному берегу Крыма. Тогда запретных зон вдоль берега моря, кроме территорий маяков и погранзастав, не существовало. Мы планировали за месяц, добравшись до Планерского, одолеть Карадаг, выйти к Биостанции, а далее, где тропой, где дорогой, где морем, где попуткой, особо нигде не задерживаясь, добраться до Севастополя, а оттуда уже поездом на Киев.

Реальность поломала наши планы сразу после тяжелейшего перехода через Карадаг. У каждого из нас это было первое в жизни, так сказать, «автономное» плавание. Поэтому мы собирались в этот поход как на Северный полюс. Наши неподъёмные рюкзаки были доверху набиты банками тушенки, концентратами, галетами, сухарями… Ведь будем идти безлюдными (это в Крыму-то!) местами… не обессилеть и не опухнуть бы с голоду… А ещё две палатки, резиновые надувные матрасы, спальники ласты, маски-трубки, подводные ружья, фотоаппараты, кинокамера, подводные боксы для них. Инструмент для ремонта всего, что может выйти из строя… Ну, словом, когда наш багаж взвешивали в Жулянах, рюкзачки наши потянули по 32 – 35 килограмм. С таким весом мы одолели перевал, вышли к морю, нашли ровную площадку в совершенно диком, сказочном по красоте месте, разбили лагерь, и отправили самого сильного и выносливого из нас, кажется Юру, в разведку. Разведданные ошеломили нас; Юра принёс 4 пачки мороженого и сказал, что в 100 метрах от нашего лагеря магазин, где «всё-всё есть». На экстренно созванном «военном совете» было принято решение: пока не будут «съедены все рюкзаки» - ни шагу вперёд! мы «ели рюкзаки» полторы недели и за это время изучили и флору, и фауну и ландшафты, как на суше, так и под водой.

Прошло 30 лет и вот я снова в этих местах. Еле заметной извивистой канавкой опускается из-за запретки заросшая выгоревшей травой тропинка, по которой мы каждый день по нескольку раз спускались к морю и возвращались назад. Где-то там, в запретке, под старой уже акацией зарыта бутылка из-под сухого вина с письмом потомкам. Каждый, кто, дурачась, а кто всерьёз написал несколько строк в будущее. Попробовать пойти, откопать? Но найду ли? Откопаю ли? – ведь бутылка зарыта была в каменистый грунт сапёрной лопаткой. (И такая у нас была…) А что скажу егерю, который сидит вон в той зелёной будке и обязательно захочет, как написано на плакате, прибитом к столбу ограждения, снять с меня 100 гривен за пребывание в запретной зоне? Ладно, письмо-то не мне, а потомкам, хотя, как сказать, может я, нынешний, для того меня из 1969 и являюсь прямым потомком? Так вот размышляя и философствуя, я разделся, (слава Богу, море пока ещё не было запретным), переобулся в ласты, надел маску, пропустил под ремешок трубку шноркеля (мы в те годы боготворили Кусто, я до сих пор стараюсь пользоваться его терминологией) и, почти на четвереньках, опасаясь повредить ноги в скользком хаосе камней, добрался до подходящей глубины и опустился в прохладную волну.

Да, никогда не возвращайтесь на круги своя…Где та, зеленовато голубая кара-дагская бездна? Я отчётливо помню, как лёжа на поверхности воды опускал наживку на крючке на 10 метровую глубину, стараясь подвести её под нос лобану. Вода была настолько прозрачна, что временами возникало чувство, что висишь на тоненькой верёвочке над пропастью и, если, вдруг, верёвочка не выдержит… Сейчас прозрачность воды не достигала и трёх метров. Всё, что находилось дальше,  тонуло в ржавом тумане. Ржавая трава, ржавая мелкая рыбёшка. Ни одного рапана, ни одного краба, даже зеленушки, которые в те далёкие годы поразили нас своей радужной раскраской, были какими-то тусклыми. Ржавая пустыня… С совершенно испорченным настроением я выбрался на берег, уселся на перевёрнутый ласт и стал с отвращением наблюдать за одержимыми «каменной болезнью» соседями. И дети и взрослые всех полов и возрастных групп увлечённо переворачивали тонны гальки, что-то выбирая и откладывая на пляжные полотенца, в разовые стаканчики, в панамки и бейсболки. Заставить бы их делать это за право находиться здесь на пляже – вот бы вой поднялся! А вот такое бессмысленное собирательство, - это, пожалуйста! До чего же могуч древний атавизм пещерной эпохи, накрепко засевший в этих бедных головах на генном уровне, высокомерно подумал я и вдруг обнаружил, что в горсть левой руки уже не помещается очередной очень красивый камешек, который, совершенно автоматически, подаёт правая рука… Осознав бессмысленность борьбы с генами, я высыпал добычу в свободный ласт и… всерьёз, уже вполне осмысленно, занялся собиранием красивых камешков… Между камнями обнаружился обломок лопасти старого весла и я, сразу на много веков, опередил своих соплеменников, поскольку из простого собирателя стал собирателем, который для сбора использует инструмент… Соседи бросали на меня завистливые взгляды, но обломок был один на весь пляж… Я выбирал интересные камешки, а затем сгребал веслом отработанную мелкую гальку с берега в воду. Галька заполняла промежутки между большими камнями и, со временем в районе моих изысканий образовался очень удобная, усыпанная мелкой галькой дорожка, уходящая примерно на метр в глубину. Теперь можно было зайти в воду без риска побить ноги на скользких камнях, но плавать уже не хотелось, да и подходило время экскурсии вдоль Карадага.  Плавки уже высохли, можно было бы отправляться к причалу, но один ласт всё ещё оставался влажным. Я оделся, повернул ласт в такое положение, чтобы солнце и ветерок побыстрее сделали своё дело, и стал ждать, пристально разглядывая скалы, море, пляж. Нет, тогда всё было не так. Тогда тут вообще кроме нас никого не было. А тем более этого пляжа, густо усеянного поднятыми задами роющихся искателей сокровищ. Между этими задами, ямами, целыми траншеями и идти-то надо, как по минному полю. А, вот и подтверждение моих мыслей; по пляжу, зигзагами, обходя рукотворные препятствия, балансируя на крупных булыжниках, (ну, просто Пикассо «девочка на камне») в мою сторону двигалась молодая белокурая женщина. Лёгкий цветастый сарафанчик на бретельках, пляжная сумка. Среди загорелых животов и спин, коричневато-серого камня, она привлекала внимание резким цветовым контрастом к окружающему фону. Мой прииск был самой дальней точкой пляжа. Дальше только столбы с ржавой проволокой ограждения запретной зоны. От меня до первого «старателя» было метров 10-15. Это место пустовало, так как отличалось крайне неудобным рельефом, как для лежания, так и для вхождения в воду и его посещали только бродячие искатели сокровищ. Женщина прошла половину этой мёртвой зоны, оглянулась назад, посмотрела вперёд и, видимо осознав, что сегодня не её день, бросила свою сумку на большой округлый камень, видимо решая вопрос: то ли позагорать часик то стоя, то сидя, или прийти сюда завтра, пораньше. Я окликнул её. Девушка! Я, вот, с самого утра, занял это место для Вас, а теперь ухожу, занимайте! Я сделал рукой широкий жест, даря ей от щедрот своих и это лежбище, и эту удобную дорожку для купания, и эти скалы вместе с запретной зоной и это ржавое море…  Почему я так сказал? А я всегда так говорю, даже, когда уступаю своё место в транспорте бабушке или дедушке. Она блеснула белозубой улыбкой – ой, правда? И, подойдя быстрым шагом, (как бы я не передумал), оценивающе окинув взглядом мою многотрудную работу, одарила меня благодарной улыбкой – Спасибо, большое спасибо! - Ну, что вы, достаточно маленького. Женщина, всё так же улыбаясь, расстелила, вынутое из сумки пляжное полотенце и, повернувшись ко мне лицом, сделала рукой какое-то неуловимое движение, после которого сарафанчик не упал, а, как-то струясь, сполз к её ногам, обнажив крепкое загорелое тело в белоснежном купальнике. – Как занавес в театре, подумал я, хотя это было больше похоже на открытие памятника. Впрочем,  первое сравнение оказалось более верным, потому, что следующим неуловимым движением лифчик был, как бы это точнее передать, не снят, не сорван, - отстрелен, вырвавшейся на волю упругой, загорелой грудью. Я стоял в нелепой позе с сумкой в одной руке и с ластом в другой, а представление передвижного театра продолжалось. Следующее движение было вполне уловимым и даже замедленным, слишком замедленным… И вот она стоит в каких-то полутора метрах от меня уже во всей своей первозданной красе… Пальцами обеих рук не спеша, расчёсывая, отводит непокорные пряди к затылку. Груди разъезжаются в стороны и вновь смыкаются в такт движений рук. Золотистые волосы странно контрастируют с угольно-чёрными волосами на лобке, выбритыми таким образом, что образуют длинный, узкий прямоугольник… Нисколько не смущаясь, женщина спокойно, чуть насмешливо, смотрит на меня, явно собираясь вдоволь насладиться моей растерянностью. В голове проносится вихрь вариантов выхода из пикантного положения. В мозгу метрономом стучит фраза из анекдота: - Дядьку, та робіть же щось… Какой же найти достойный выход? И пока мозг выбирает, удрать поскорее, или какой лепет можно произнести, язык сам, не дождавшись указаний из центра, с великолепной галантной небрежностью бросает: - О, у вас такая оригинальная причёска!... А рука, так же небрежно, лёгким движением ласта, указывает на чёрный прямоугольник… Но девочка не из тех, кого легко можно смутить, она вновь одаривает меня чарующей улыбкой: - вам нравится?  И, разведя руки в стороны, слегка выпячивает для наилучшего рассмотрения, вызвавшее мой интерес, место. Мозг говорит: ну, всё, ты сам ввязался, сам и выпутывайся. Я умываю руки… Язык мнётся: ну, нравится - не нравится… Мне вообще-то нравится только натуральное, а то вот тут золотистое, а вот там чёрное… значит что-то из них крашеное, не натуральное. Нас, мужиков, постоянно дурят; то у вас вставные зубы, вставные глаза, а краска, – радуга отдыхает, да ещё и силикон этот… Вот в ресторане, скажем, спрашивают понравилось ли не тогда, когда меню показывают, а уже после… Это же надо пощупать, попробовать, а уже потом «нравится - не нравится…» Женщина удивлённо тряхнула золотом волос. - Это ж надо, какой гурман! Нет! У меня всё натуральное! А убедиться? – Так нет вопросов! Она шагнула ко мне и, слегка коснувшись грудью, (не, не силикон, подумал я) указала пальцем туда, где когда-то стояли наши палатки, - вон видишь, за будкой егеря зелёная крыша? - Вижу. - Приходи сегодня вечерком… - Так это ж другой разговор! Уверенно сказал я и подумал: мы уже на «ты»… - Извини, - мой катер. - Ну, пока! - Пока! - До вечера? - До вечера!

Когда я дохожу до этого момента, меня обычно спрашивают: - Ну, и? Что «и»? «не понимаю» я.  - Ну, что вечером? Так вот, рассказываю:

 Была весна. Сыро, мокро, грязь, распутица. Я шёл по тротуару, а по противоположной стороне улицы, по другому тротуару, навстречу мне шла женщина. Когда мы почти поравнялись, она крикнула мне: - извините, вы не скажете, который час?  - Скажу, бодро ответил я и, зажав между ног дипломат, стал расстёгивать обшлаг левого рукава сначала куртки, затем рубашки, чтобы добраться до часов. Не дождавшись мгновенного ответа, женщина, скользя по грязи, шлёпая по лужам, перебралась на мою сторону и подошла ко мне. К тому времени я уже добрался до того места, где должны были быть часы, но… Ой, извините, я сегодня забыл их взять… Женщина посмотрела на меня, покачала головой, и сказала: - Вы НАСТОЯЩИЙ мужчина! – В смысле? Не понял я. Ну, как же, заманили, наобещали и обманули…

Так вот, дорогие, с тех пор я не изменился. Я и в Крыму был НАСТОЯЩИМ мужчиной!...


19%, 3 голоса

13%, 2 голоса

69%, 11 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.

КАЗКА ПРО ТУМАН ( для не остаточно дорослих...)

                        КАЗКА ПРО ТУМАН

А трапилося це не дуже давно і не в тридев”ятім царстві, тридесятій державі, а в славнозвісному місті Ерденеті, де мені з моїми друзями-побратимами довелося брати участь в будівництві дуже важливого для Монгольської держави заводу.

Була зима. Мороз лютовав у повну силу, і вітер допомагав йому, а треба сказати, що в зимову вітряну погоду в Монголії не те, що працювати, - дихати важко було. Коли ж вітер летів кудись у своїх вітряних справах, мороз помітно слабшав і тоді з сопок, що оточували місто, до нас приходив погрітися Туман. Він, як  величезний білий кіт, крався, нечутно ступаючи  ярами між сопок, а потім  довго лежав за найближчим каміним пасмом, спостерігаючи за розсипом вогнів Ерденета в темряві ночі. Коли опівночі вогні, як вуглі у ватрі, починали згасати, Туман перемагаючи власну боязкість,  обережно простягав до міста свою м'яку пухнату лапу. Переконавшись, що ніхто не збирається заподіяти йому зло, він обережно вповзав весь, і пестився, гріючись у нічних вогнях Ерденета. Він давно вже перестав нас боятися. За довгу зиму ми навіть звикли один до одного. Єдиний, хто завдавав Туманові силу -силенну прикростей, був Вітер. Вітер весь час полював за Туманом, нишпорив між сопками, залітав у наше містечко, навіть у комини будинків, дивак, заглядав і злісно завивав там від розчарування і нетерплячки.  Коли ж Вітру вдавалося захопити Туман зненацька, він шаленіючи, наче той пес, що побачив кота, кидався на Туман і рвав його на лахміття.

     Якось уночі я став мимовільним свідком того, як моя сорочка, моя проста робоча сорочка, що я повісив її після прання сушитися на балконі, врятувала  Туман від значних прикростей.  В ту ніч Туман, як звичайно, тихесенько пробрався погрітися в місто і, затишно розташувавшись на його вулицях, задрімав. Він був такий великий, пухнатій і ніжний і так сподобався моїй Сорочці, що  дивлячись на нього, вона стала відтаювати душею. Над нею навіть легенький пар з'явився. Буває ж таке! Сорочка дивилася на Туман і не могла надивитися. Вона навіть всерйоз сохнути почала. Крізь Туман не було видно ні заводу, куди рано вранці їй потрібно було йти зі мною на роботу, ні навіть протилежної сторони вулиці з брудними сміттєвими баками. Навкруги був тільки пухнатий, білосніжний Туман, і зорі, посилаючи з вершин далеких сопок свої мерехтливі промені, надавали Туманові райдужне сяйво. Моя Сорочка так зачаровано задивилася на це чудове сяйво, що не відразу помітила, як на верхів”ях сопок загелготів голим чорним гіллям  дерев Вітер, що раптово налетів, а коли помітила, зойкнула від несподіванки, вдарила рукавами по полах і забігала по мотузку туди - сюди вздовж балкону. Сорочка підняла такий гамір, що Туман прокинувся, усе відразу зрозумів і швидко сховався під кущі, у траншеї,  ями, і коли Вітер увірвався в Ерденет, Тумана вже ніде не було видно. Вітер відчував, що Туман десь тут, але ніяк не міг його знайти. Він зі свистом носився по Ерденету з усього маху наштовхуючись на дерева, стовпи і будинки, але усе було дарма, і отут він помітив мою Сорочку, що, дивилася на його марні пошуки і загадково посміхалась. Кинувся Вітер до Сорочки, люто схопив її за груди - А ну, кричить, відповідай, де такий-сякий Туман? Куди від мене сховався? А Сорочка як заматляє рукавами, - полетів, мовляв, Туман туди, за Зміїну сопку ! ... Свиснув Вітер по-разбійному та й полетів навздогін, за сопку. Стало тихо. Виповз тоді Туман із своїх укриттів, підповз до Сорочки і довго-довго про щось з  нею розмовляв, Сорочка ж тільки плічиками сором”язливо поводила...

      … А ранком не пізнав я своєї скромної робочої сорочки. Передімною висів царський одяг, весь розшитий дорогоцінним виблискуючим камінням, сріблом та чистим золотом. Я так і не зважився вдягти її і пішов на роботу у светрі.  Ввечері, повернувшись з роботи, я першим ділом пішов на балкон, але не побачив на моїй сорочці, жодного, навіть найкрихітнішого діамантика. Мабуть Сорочка сховала  кудись всі ті коштовності, що подарував їй Туман ... Соромиться, мабуть, носити їх...

     А чого соромитись ?  Заслужила - носи!

     Я так розумію.


14%, 1 голос

86%, 6 голосов
Авторизируйтесь, чтобы проголосовать.
Страницы:
1
3
4
5
6
7
предыдущая
следующая