хочу сюда!
 

Sweetlana

44 года, дева, познакомится с парнем в возрасте 33-45 лет

Заметки с меткой «дали буде»

Смерти нет, - говорит он (сказка)

Мы с Лялей прожили хорошую жизнь. Действительно хорошую. Ни разу не поссорились. Кроме потери родителей, пожалуй, и не было особых огорчений. Работа радовала, дети росли, мы не обременяли их воспитанием, а они нас возрастными кризисами. Отличные, кстати, выросли. Манька в Германии теперь декорации для разных шоу создает, а Филька сеть магазинов открыл. На золотую свадьбу они подарили нам единственное в нашей жизни свадебное путешествие. Кругосветное.
 
Два года мы не возвращались домой. Были в Китае и в Индии, Европу исколесили вдоль и поперек, одно лето провели на юге Франции, дегустируя все, что предлагали местные сомелье,  другое - на побережье в Австралии. Отыскали Затерянный город, без всяких гидов и экскурсоводов. Ныряли с дайверами рука об руку. Чуть не заблудились в джунглях. Но мы были вместе и поэтому выжили. На исходе третьего дня нарвались на аборигенов и те вывели нас к деревне. Оказалось, мы на двенадцать километров отклонились от пути нашей группы. И откуда только силы взялись, непонятно. 

Мы, наверное, за всю жизнь откуролесили за эти длинные, увлекательные, непредсказуемые два года. Но вот когда вернулись, Лялька вдруг заболела. Диагноз какой-то невнятный – года, мол, что вы хотите, восемьдесят это вам не тридцать. 
Не тридцать, конечно, кто ж спорит, но и не девяносто. Однако Лялька медленно уходила. Ее голос становился глухим и вязким, она с трудом выговаривала слова, когда просила меня ничего не говорить детям, пока… Пока что? – кричало мое сердце, но вслух я лишь успокаивал жену: «мол, кто тут умирать собрался, я тебе…». Светло-голубые Лялькины глаза стали совсем белыми, в них отражались облака, бегущие за окном, и снег, осевший на стекле, а вовсе не море, как месяц назад. Когда она засыпала, на ее лице не было всегдашней улыбки, губы складывались в болезненную дугу, но для меня она оставалась молодой и прекрасной, не смотря ни на что.

Как-то она мне сказала: 
- Я хочу, чтобы ты записал самые счастливые моменты нашей жизни. Все. Я знаю, их было много, но ты уж постарайся, пожалуйста. Я бы сама, но уже не вижу почти. Это очень важно. И читай мне, все, что запишешь, ладно? Я блокнот специальный купила. Там, в тумбе, посмотри. Если продавец не соврал, очень красивый.
- Для чего тебе это нужно, Лялька, любимая? – спросил я, доставая из пошкрябанного больничного ящика синий с вычурным золотым тиснением, как на средневековых книгах, блокнот. – Действительно красивый.
- Не знаю для чего. Просто сделай, как я прошу, ладно?
- Всяких радостных моментов, и даже не моментов, в нашей жизни было ого-го! Десять лет не хватит, чтобы все записать, - проворчал я. 
- Я в тебя верю, - смеется Лялька.  А смех безжизненный уже, тусклый. 
Я взял ее за сухую прохладную руку и, преодолевая предательский ком в горле, пообещал:
- Начну сегодня же вечером. 
- Сейчас, пожалуйста. 

Вместо ответа я открыл блокнот. И задумался с чего начать. С нашей первой встречи в метро? С рождения дочери? С простой, совсем непраздничной свадьбы? С далекого заката на Днепровской набережной? С часов, которые я продал, чтобы купить Ляльке кольцо с изумрудом, вместо обычного обручального? С мороженной на Прорезной?..
Лялька уснула, бессильно свесив руку с кровати, а я все сидел с ручкой в одной руке и пустым блокнотов в другой. Пятьдесят три года, которые мы прожили вместе, накатили огромной теплой волной. Это было похоже солнечную лавину, на купание в горячих источниках Залакароша, на вязкую жару Дакка, на сладкий зимний сон под тремя одеялами, на картадо, на все это вместе и ни на что вообще. Просто. Наша. Жизнь. 

Где-то на исходе третьего часа, я решил не следовать хронологии, а начать с того, что перовое вспомнилось. 

***
Лялька покинула меня хмурым морозным утром. Я не проливал слезы над ее телом, не бился в истерике после похорон. Не напивался. Не пытался повеситься. Не бродил загнанным зверем по пустой квартире. Я ждал.

Бабка в детстве рассказывала разные жуткие истории. О том, как мертвецы возвращаются за своими родными. И если, мол, тебе приснится дед и позовет с собой, ни за что не иди, даже если будешь спать крепко-крепко. Вспомни, говорила она, что ты живой, вспомни, что тебя здесь ждет мама с папой, а не то случится страшное. И вот сейчас я ждал этого «страшного», как дети ждут Нового года. Ждал, когда она придет за мной. Почти не просыпался.

Силился представить, засыпая, как возвращается моя Лялька, сияющая и молодая как прежде, берет меня за руку, уводит с собой в неизведанное будущее, в счастливое прошлое, в рай, в ад (хотя, что нам там делать?), в ноосферу, в марсианскую алую зыбь, в Бардо Дхарматы, в куда-нибудь, где мы вечно будем вместе. 
Если бы не дети, кто знает…

Дети беспокоились за меня. Манька звонила два раза в день, Филька приезжал каждое утро. И только это заставляло меня просыпаться на несколько часов в сутки. Я раздражался, ел из-под палки. Филька думал, настало его время «за маму-за папу» и насильно впихивал в меня овсяную кашу. Я покорялся, но когда он уезжал не пил даже чай. Суп, который он варил для меня на обед, я выливал, а следующим утром врал без зазрения совести, что поел. А когда сын уходил, я снова возвращался в ледяную постель и, дрожа от холода, с остервенением и надеждой пускался в свои сны-медитации.

Тщетно.  День сменялся ночью, ночь - утром, а утро - вечером, надежда покидала меня, а вместе с ней мне изменяла и фантазия. Сон стал больше похож на падение в черную яму, а бодрствование на тяжкое похмелье. 
Все это время, исписанный до последней страницы синий блокнот, прятался под подушкой Ляли, рядом с моей головой.

В таком полусне я провел остаток зимы и всю весну. Фильке только в первые дни июня удалось уговорить меня выйти на улицу. Там сияло солнце, цвели деревья, пахло молотым кофе и  свежескошенной травой, бегали счастливые дети и тополиный пух, как первый снег, оседал на отцветающую сирень - все это жалкая насмешка над пустотой, которая царила в моем сердце. 

Филька оставил меня на лавочке в парке, чтобы в «ближайшем» гастрономе купить фисташкового мороженого мне и холодного пива себе. Я с облегчением выдохнул. Надоело делать вид, что все в порядке, что тоска улеглась, а на ее место пришло успокоение. 

Я достал из кармана вязаной кофты блокнот, собираясь, как впервые, спасительно нырнуть в свои записи. Как будто я не зачитал его до дыр еще зимой, пока Лялька была жива, как будто не проживал все это день за днем после ее ухода. 
Блокнот был девственно чист. Я специально пролистал его от первой страницы до последней. Ни одного слова. Ни одной буквы. Даже следа того, что я когда-то (всего четыре месяца назад) натер болезненные мозоли шариковой ручкой, чтобы порадовать любимую, не было. 

Черт его знает почему, мне это показалось хорошим знаком. Как грузовик с картошкой от сердца отпал, - следуя детской формулировке Филиппа.  Теплая волна встряхнула мое дряхлое тело, а надежда, солнцем, вернулась в сплетение нервных межреберных окончаний.  Я откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза. Сидел так долго-долго, пока родные теплые руки не обвили мои плечи.
- Меня долго не было, да?
- Слишком долго, - ответил я сиплым от волнения голосом.
- Прости меня, давай руку, пойдем…

***
Девушка, сидевшая на соседней скамье, завороженно наблюдала, как пара стариков теряется в глубине парка. Она подумала: такую любовь редко встретишь. Подумала: счастье, дожить до таких лет и не состариться сердцем. Подумала: счастливая семья, у них, наверное, дети и внуки. Подумала: а у меня никогда не будет детей и непонятно как об этом сообщить мужу. Подумала: бросит он меня теперь, точно бросит. Подумала: стоп, а куда они подевались, я не отводила от них взгляда, даже не моргала… 

Девушка вздохнула и встала. Домой ей не хотелось, а на улице, хоть и июнь, как-то зябко. Она поежилась, передернула плечами, и уже собралась уходить, как заметила на соседней скамье синий блокнот, оставленный парой стариков. Она взяла его в руки,  оглянулась вокруг несколько раз, но возвращать блокнот уже было некому. Она присела на место, с которого только что встал исчезнувший старик, раскрыла его и вдруг поняла, что все у нее еще будет. Двое детей – девочка и мальчик – Маша и Филипп. Нечего нюни распускать, доктор предлагал же ЭКО, еще много чего предлагал, но она, уткнувшись носом в плечо своей беды, всего не слышала. Рыдала только беззвучно, внутри, не слыша и не понимая слов утешения. 

Она выпрямилась, тряхнула головой, прогоняя дурные мысли, положила блокнот на место и ушла, не зная, кого или что благодарить за свою нынешнюю надежду.

***
Согбенная старушка шла по аллее парка. Ноги гудели от напряжения; на плечах, не то, чтобы крест, а целый мамонт прилег отдохнуть, поэтому выровнять спину давно не представлялось возможным. 
Последние двадцать лет каждый шаг давался ей с большим трудом. В молодости она была слишком горда, чтобы прощать другим их ошибки и теперь, к старости, не было никого, кто смог бы сходить за нее в магазин или помочь ей добраться до поликлиники. 

Старушку это особо не трогало. Больше всего ее волновало, что за всю жизнь она так и не увидела моря, поэтому умирать было не страшно, а как-то обидно, что ли. 

Море ей снилось каждую ночь. Она представляла себя на пляже, наполовину зарытой в теплый песок. Недвижимой и умиротворенной. Как смотрит на бело-голубой маяк вдалеке и одинокую рыбацкую лодку, преодолевающую сопротивление легкого шторма. И вокруг тихо-тихо, только прерывистый крик чаек и шум прибоя, вместо музыкального сопровождения ее мечтаний. Ей виделось, как встает она, стройная, длинноногая, как в молодости, небрежно стряхивает с себя песок, медленно, по-кошачьи грациозно, идет к линии, отделяющей берег от голубой соленой воды, потягивается, как после долгого сна и, наконец – какое счастье!-  пальцев ее ног нежно касается первая горячая волна.

Старушка вздохнула. Обидно все же. Скорее потому, что не быть ей уже молодой и грациозной, но и потому что все ее мечтания тщетны. Все равно, что пытаться выжать свежий чай из спитого пакетика. Сколько мужчин в молодости, даже в зрелости, предлагали ей «прокатиться» и сулили теплый прибой, разбавленный горячей страстью. Она же, привыкшая быть самостоятельной и «держать марку», лишь улыбалась равнодушно и продолжала строить карьеру. Где теперь эти мужчины и, главное, где теперь эта карьера?.. Все пошло прахом. Вся ее жизнь. Вроде и не жила вовсе, так, мимо проходила. Даже моря ни разу не видела…

Старушка присела на лавочку, положила ладони на потертую трость, сверху примостила тяжелую от мыслей голову. Закрыла глаза, вздохнула тяжело, и снова послышался ей далекий шум прибоя и прерывистый крик чаек. 

Взгляд ее из полуопущенных век наткнулся на синий с золотым тиснением блокнот. Она протянула дрожащую от старческой слабости руку и попыталась близорукими глазами прочесть, что в нем написано. Очки она забыла дома, поэтому строчки подпрыгивали, менялись местами и липли друг к другу и снова, отскакивая друг от друга, разлетались в разные стороны. Но старушка читала о море, о своей несбывшейся мечте, о чайках и бело-голубом маяке, о счастье двух влюбленных друг в друга людей и сердце ее наполнялось радостью. 

Когда она подняла голову, то увидела ее. Свою мечту. Близко-близко. Телесную вялость, вместе со следами лет на теле, унесло ветром, она расправила плечи, взглянула, мечтательно улыбаясь, на левую руку, без морщин и печеночных пятен, все еще сжимающую трость, откинула ее, аккуратно положила синий блокнот обратно на лавочку, встала и направилась к линии, отделяющей берег и теплую соленую воду.

***
По аллее парка шел мужчина средних лет. Женщина, которую он любил всю жизнь, сбежала с детьми и любовником за тридевять… ладно, в Америку…и он мечтал только об одном – оказаться в каком-нибудь монастыре, очень желательно, буддийской, лучше бы сразу в Сливовой деревне, и спокойно зализать раны, не прерываясь на разборки с адвокатами и нудную работу. 

Он представлял, как резные древними заклинаниями деревянные ворота закрываются за ним; как звонит колокол, созывая жителей деревни на медитацию или обед; как поет его сердце под бесконечные мантры монахинь или монахов; как тишину, царящую вокруг, нарушает только дыхание медитирующих и далекий щебет птиц; как уходит боль и на ее смену приходит утешение. 

Мужчина присел на лавочку, чтобы перевести дух и выпить теплого от жары пива. Его взгляд упал на синий, с золотым тиснением блокнот, и рука сама потянулась к нему…
(с)его дня

Добро пожаловать в зазеркалье (сказка)

Добро пожаловать в зазеркалье

Маленькая мансарда красного домика-карандаша на рыночной площади приняла двух путников, пришедших с востока.

Он умел зарабатывать на жизнь карандашными портретами прохожих. В нарисованных глазах  случайных натурщиков мечты и помыслы открывались как на исповеди. Некоторые пугались и покупали свой портрет из страха – не дай бог, кто увидит; другие – восхищались проницательностью художника;  но бывало, едва взглянув на грифельную копию себя, человек вдруг понимал кто он, зачем родился и куда идет. Ошеломленный, уходил он, прижав к груди простой карандашный рисунок, а денег оставлял столько, что хватало на неделю безбедного отдыха или на километры комфортного путешествия.

Она умела плести каменные бусы и браслеты, заговаривать их на счастье и удачу, здоровье и долголетие. Заговоры всегда срабатывали, удивляя новых владельцев внезапными находками, выздоровлениями и нежными встречами. Собранные по пути разноцветные агаты, шлифованные волнами и горнами ветрами, в ее руках становились теплыми и слегка светились. Стоило ей выложить на старенькую куртку свое рукоделие, оно тут же раскупалось, через полчаса не оставалось ни одного браслета или бус.

Едва окончив школу, они дали друг другу клятву верности, покинули стены детского дома и больше ни разу за десять лет не оглянулись назад. Так они оказались гостями старенькой мансарды на крыше красного дома на рыночной площади.

Семь дней они отъедались, отсыпались  и штопали истертые о дороги кеды; расчесывали волосы, спутанные северным ветром, который пятка к пятке сопровождал их от самого дома. Он и здесь не давал им покоя: звенел в стоках, шуршал цветастыми обоями, отправлял вихри пыли в окно и остужал буйные головы, уже грезящие о продолжении пути.

Северный ветер был их попутчиком, помощником и самым настоящим прорицателем их дороги на перепутьях, вокзалах и перекрестках. Подгонял в спину, толкал в бок, листал страницы их гадательной книги (сборника виленских сказок), остужал им кофе и отгонял комаров. А иногда вдруг улетал и возвращался с уловом украденных слов и песен. Спал в его  рукаве, а в карманах ее куртки отогревался в морозные дни. Они называют его «братишкой» и покупают личный беляш или булку на каждой остановке – он просто обожает запахи свежей выпечки.  

Оказалось, что кроме этих троих, в мансарде есть и свой обитатель – маленький пучеглазый зеркальный двойник уехавшего к морю домового. Они обнаружили его случайно,  протерев пыльную поверхность большого зеркала в резной деревянной раме в дальнем углу мансарды.

- Вы кто такие? – строго спросил зеркальный двойник домового, она тихо охнула и выронила тряпку. Ветер угрожающе свистнул из пыльной трубы граммофона.

- Я – Ида, а это – Кир и Братишка.

- Вы здесь надолго? – не меняя сварливого тона поинтересовался хозяин мансарды.

- Мы заплатили за десять дней, значит еще три ночи, - отозвался Кир, уже взявший в руки карандаш и бумагу, чтобы запечатлеть невиданное доселе зрелище.

- Хорошо, не люблю гостей, - зеркальный двойник домового встряхнул лохматой головой и, кряхтя, выбрался из зеркала; тяжело забрался на стул,  сиденье которого находилось вровень с его макушкой, – Чаю дадите?

- Конечно, - усмехнулась Ида, - вам подушку подложить?

- Ишь, резвая какая, ну подложи, а лучше не одну, а три.

- Трех у нас нет, только две и чашки тоже две, - стыдливо призналась Ида, улыбнулась и налила чая в железную кружку Кира, все равно увлеченного рисованием.

Умостившись на пьедестале, зеркальный двойник домового придвинул к себе вазу с печеньем и блаженно захрустел.

- Ао е эй эея , - сказал с набитым ртом, а прожевав, добавил, - мне это не обязательно.  

Ида удивленно вдохнула, а Кир, смеясь, перевел: ««давно не ел печенья» - что тут непонятного?», и вернулся к рисунку.

- Что не обязательно?

- Есть, - буркнул зеркальный двойник домового, - но я люблю. Особенно сладости.

- Ясно, - Ида достала из рюкзака еще и шоколадку, развернула ее, покрошила на квадратики и пододвинула к хозяину мансарды. Тот удовлетворенно кивнул, попробовал кусочек, остальное свернул обратно в фольгу и сунул в карман потрепанного пиджака цвета замученной сливы. Под пиджаком он носил клетчатую рубашку. В наличии имелись так же пестрые штаны и детские кроссовки с микки-маусами.

Кир спросил, не отрываясь от рисования:

- Давно вы здесь обитаете?

- С тех пор, как настоящий хозяин этой мансарды откланялся и махнул в бессрочный отпуск. Уже лет десять, почитай. Я уж зарекся ждать.

- Ого, - Ида всплеснула руками. – А разве можно так надолго оставлять дом без присмотра? Я видела покинутые домовыми здания – жалкое зрелище: краны текут, пироги пригорают, вечно то утечки газа, то молока, обнаглевшие тараканы и пауки, жильцы беспокойные  – вечно у них неприятности какие-то… А запахи… Воняет горелым кофе и хлоркой! Словом – кошмар кромешный.

- Это так. А что творится в зазеркальях таких зданий… - высокомерно подтвердил зеркальный двойник домового.  - Странно, что ты – человек – это понимаешь.

-  А что творится в зазеркальях? – заинтересовался Кир.

- Лучше вам этого не знать, а то спать нормально перестанете.

Иду передернуло, воображение подсовывало ей образы гудящей от демонов темноты мутной зазеркальной комнаты, руки с когтями, тянущиеся из зеркала и прочие ужасы. Чтобы отогнать наваждение она спросила:

- А почему хозяин этой мансарды уехал? Дом вроде бы тихий, соседи очень милые люди, сама мансарда уютная и светлая?

- Наш домовой влюбился, - буркнул его зеркальный двойник. – Здесь раньше старушка жила: добрая, начитанная; маленькую черную шляпку с вуалью снимала только перед сном; кружевные воротнички и манжеты на длинном бархатном платье всегда открахмаленные. А уж варенье варила… В общем, померла она, аккурат десять лет назад. Во сне ушла. Да не совсем. Призрак ее тут обитать остался. То ли недоделала чего в жизни, то ли просто умирать так боялась. А чего бояться-то?.. В общем, тут моего домового окончательно и сшибло ее добротой и красотой. Думаю, он и при жизни ее любил, раз именно здесь поселился. Но призраки – они не люди, они умеют видеть. Вот они, наконец, и познакомились. Кажется, на сороковины ейные.

- И уехали к морю? – мечтательно спросила Ида.

- Улетели. Меня за старшего оставили. Над кем только, хотел бы я знать, над пауками что ли? Вы первые, кто за десять лет рискнул здесь поселиться, остальные как чувствуют, что одинокое, неприветливое это место стало. Вот мне даже понаблюдать не за кем. Да и сквозь пылюку эту не шибко и насмотришься.

- Бедненький, - Ида подлила зеркальному двойнику домового еще чаю. – А это ничего, что вы здесь один и на дом и на его… зазеркалье?

- Это как раз таки хорошо, где двое – там всегда спор.

- Ну не знаю, мы, вот, никогда не ссоримся, - отозвался Кир. Ветер же сердито метнул тяжелую штору и снова затих, прислушиваясь.

- Вам делить нечего, кроме одеяла, - буркнул зеркальный двойник домового.

Разговор как-то сразу затих. Каждый задумался о своем: Кир прикидывал, согласится ли единственный хозяин мансарды принять в дар свой портрет; Ида задумала поставить напротив зеркала телевизор и оставить его включенным, одновременно она надеялась, что его звук не привлечет жильцов красного и они не выключат его, оставив тем самым снова зеркального двойника домового в одиночестве и хандре. Сам же хозяин мечтательно улыбался: он знал, что эти двое не забудут ни его, ни этой уютной комнаты, вернутся сюда всего через несколько лет, уже вчетвером, и предвкушал: то-то они заживут все вместе в мансарде красного домика-карандаша на рыночной площади. Долго и счастливо. Как и должно быть. 

(с)его дня