хочу сюда!
 

Алиса

39 лет, дева, познакомится с парнем в возрасте 35-50 лет

Заметки с меткой «книга киевских сказок»

Когда накх сфотографировал дом

(белый стих)

Быть домом, значит стоять неподвижно. 
Трескаться от времени, ветров и дождей. 
Мечтать улететь с облаками или просто уйти.
Но все же стоять. Неподвижно.
 
Быть домом – ощущать смену жильцов. 
Медленно умирать вместе с ними.
Любопытствовать, совсем немного,  
И скучать, наблюдая за их делами.

Быть домом – видеть жизнь вокруг,
Которая никак не касается лично.
Бегущих прохожих, дымные троллейбусы,
Стаи птиц, улетающих к морю, 
и море, размышляющее о вечном где-то вдалеке.

Быть домом – привечать голубей и собак
Накапливать хлам и тельца ночных мотыльков.
Провожать и встречать, снова провожать
Стараться не сгореть, замечтавшись немного больше.

Всем существом тянуться к звездам,
Понимать – не достанешь даже до облаков.
Прятать старые обои под новыми 
и впитывать разлитый чай.

Быть домом – слышать чужое веселье и что за ним скрыто.
Любить запах мяты, булочек и сны, 
В которых любая дверь, если достаточно  темноты и веры,
Может стать входом в куда-нибудь или в когда-нибудь. 

Быть домом – значит жалеть людей.
Стараться не сыпать побелку на глупые нежные головы.
Не раскачивать люстры, смеясь, не затапливать – плача.
Читать их книги и не любить сериалы
Полагаться только на воображение и пролетающие ветра.

Быть домом – слышать далекий колокол, но не идти в церковь.
Строить собственную, внутри, кривую и не такую блестящую.

Быть домом  - это беззвучно плакать узнав
Неважно, человек ты, или дом – все мы созданы из одного теста.

Быть домом – бесконечно ожидать лучшей участи,
Когда разберут по кирпичику и каждый из них 
Отправиться в собственный путь. А с ними и ты 
Отправишься в сотни разных путей. Наконец-то.
А пока просто ждешь.
(с)его дня

Добро пожаловать в зазеркалье (сказка)

Добро пожаловать в зазеркалье

Маленькая мансарда красного домика-карандаша на рыночной площади приняла двух путников, пришедших с востока.

Он умел зарабатывать на жизнь карандашными портретами прохожих. В нарисованных глазах  случайных натурщиков мечты и помыслы открывались как на исповеди. Некоторые пугались и покупали свой портрет из страха – не дай бог, кто увидит; другие – восхищались проницательностью художника;  но бывало, едва взглянув на грифельную копию себя, человек вдруг понимал кто он, зачем родился и куда идет. Ошеломленный, уходил он, прижав к груди простой карандашный рисунок, а денег оставлял столько, что хватало на неделю безбедного отдыха или на километры комфортного путешествия.

Она умела плести каменные бусы и браслеты, заговаривать их на счастье и удачу, здоровье и долголетие. Заговоры всегда срабатывали, удивляя новых владельцев внезапными находками, выздоровлениями и нежными встречами. Собранные по пути разноцветные агаты, шлифованные волнами и горнами ветрами, в ее руках становились теплыми и слегка светились. Стоило ей выложить на старенькую куртку свое рукоделие, оно тут же раскупалось, через полчаса не оставалось ни одного браслета или бус.

Едва окончив школу, они дали друг другу клятву верности, покинули стены детского дома и больше ни разу за десять лет не оглянулись назад. Так они оказались гостями старенькой мансарды на крыше красного дома на рыночной площади.

Семь дней они отъедались, отсыпались  и штопали истертые о дороги кеды; расчесывали волосы, спутанные северным ветром, который пятка к пятке сопровождал их от самого дома. Он и здесь не давал им покоя: звенел в стоках, шуршал цветастыми обоями, отправлял вихри пыли в окно и остужал буйные головы, уже грезящие о продолжении пути.

Северный ветер был их попутчиком, помощником и самым настоящим прорицателем их дороги на перепутьях, вокзалах и перекрестках. Подгонял в спину, толкал в бок, листал страницы их гадательной книги (сборника виленских сказок), остужал им кофе и отгонял комаров. А иногда вдруг улетал и возвращался с уловом украденных слов и песен. Спал в его  рукаве, а в карманах ее куртки отогревался в морозные дни. Они называют его «братишкой» и покупают личный беляш или булку на каждой остановке – он просто обожает запахи свежей выпечки.  

Оказалось, что кроме этих троих, в мансарде есть и свой обитатель – маленький пучеглазый зеркальный двойник уехавшего к морю домового. Они обнаружили его случайно,  протерев пыльную поверхность большого зеркала в резной деревянной раме в дальнем углу мансарды.

- Вы кто такие? – строго спросил зеркальный двойник домового, она тихо охнула и выронила тряпку. Ветер угрожающе свистнул из пыльной трубы граммофона.

- Я – Ида, а это – Кир и Братишка.

- Вы здесь надолго? – не меняя сварливого тона поинтересовался хозяин мансарды.

- Мы заплатили за десять дней, значит еще три ночи, - отозвался Кир, уже взявший в руки карандаш и бумагу, чтобы запечатлеть невиданное доселе зрелище.

- Хорошо, не люблю гостей, - зеркальный двойник домового встряхнул лохматой головой и, кряхтя, выбрался из зеркала; тяжело забрался на стул,  сиденье которого находилось вровень с его макушкой, – Чаю дадите?

- Конечно, - усмехнулась Ида, - вам подушку подложить?

- Ишь, резвая какая, ну подложи, а лучше не одну, а три.

- Трех у нас нет, только две и чашки тоже две, - стыдливо призналась Ида, улыбнулась и налила чая в железную кружку Кира, все равно увлеченного рисованием.

Умостившись на пьедестале, зеркальный двойник домового придвинул к себе вазу с печеньем и блаженно захрустел.

- Ао е эй эея , - сказал с набитым ртом, а прожевав, добавил, - мне это не обязательно.  

Ида удивленно вдохнула, а Кир, смеясь, перевел: ««давно не ел печенья» - что тут непонятного?», и вернулся к рисунку.

- Что не обязательно?

- Есть, - буркнул зеркальный двойник домового, - но я люблю. Особенно сладости.

- Ясно, - Ида достала из рюкзака еще и шоколадку, развернула ее, покрошила на квадратики и пододвинула к хозяину мансарды. Тот удовлетворенно кивнул, попробовал кусочек, остальное свернул обратно в фольгу и сунул в карман потрепанного пиджака цвета замученной сливы. Под пиджаком он носил клетчатую рубашку. В наличии имелись так же пестрые штаны и детские кроссовки с микки-маусами.

Кир спросил, не отрываясь от рисования:

- Давно вы здесь обитаете?

- С тех пор, как настоящий хозяин этой мансарды откланялся и махнул в бессрочный отпуск. Уже лет десять, почитай. Я уж зарекся ждать.

- Ого, - Ида всплеснула руками. – А разве можно так надолго оставлять дом без присмотра? Я видела покинутые домовыми здания – жалкое зрелище: краны текут, пироги пригорают, вечно то утечки газа, то молока, обнаглевшие тараканы и пауки, жильцы беспокойные  – вечно у них неприятности какие-то… А запахи… Воняет горелым кофе и хлоркой! Словом – кошмар кромешный.

- Это так. А что творится в зазеркальях таких зданий… - высокомерно подтвердил зеркальный двойник домового.  - Странно, что ты – человек – это понимаешь.

-  А что творится в зазеркальях? – заинтересовался Кир.

- Лучше вам этого не знать, а то спать нормально перестанете.

Иду передернуло, воображение подсовывало ей образы гудящей от демонов темноты мутной зазеркальной комнаты, руки с когтями, тянущиеся из зеркала и прочие ужасы. Чтобы отогнать наваждение она спросила:

- А почему хозяин этой мансарды уехал? Дом вроде бы тихий, соседи очень милые люди, сама мансарда уютная и светлая?

- Наш домовой влюбился, - буркнул его зеркальный двойник. – Здесь раньше старушка жила: добрая, начитанная; маленькую черную шляпку с вуалью снимала только перед сном; кружевные воротнички и манжеты на длинном бархатном платье всегда открахмаленные. А уж варенье варила… В общем, померла она, аккурат десять лет назад. Во сне ушла. Да не совсем. Призрак ее тут обитать остался. То ли недоделала чего в жизни, то ли просто умирать так боялась. А чего бояться-то?.. В общем, тут моего домового окончательно и сшибло ее добротой и красотой. Думаю, он и при жизни ее любил, раз именно здесь поселился. Но призраки – они не люди, они умеют видеть. Вот они, наконец, и познакомились. Кажется, на сороковины ейные.

- И уехали к морю? – мечтательно спросила Ида.

- Улетели. Меня за старшего оставили. Над кем только, хотел бы я знать, над пауками что ли? Вы первые, кто за десять лет рискнул здесь поселиться, остальные как чувствуют, что одинокое, неприветливое это место стало. Вот мне даже понаблюдать не за кем. Да и сквозь пылюку эту не шибко и насмотришься.

- Бедненький, - Ида подлила зеркальному двойнику домового еще чаю. – А это ничего, что вы здесь один и на дом и на его… зазеркалье?

- Это как раз таки хорошо, где двое – там всегда спор.

- Ну не знаю, мы, вот, никогда не ссоримся, - отозвался Кир. Ветер же сердито метнул тяжелую штору и снова затих, прислушиваясь.

- Вам делить нечего, кроме одеяла, - буркнул зеркальный двойник домового.

Разговор как-то сразу затих. Каждый задумался о своем: Кир прикидывал, согласится ли единственный хозяин мансарды принять в дар свой портрет; Ида задумала поставить напротив зеркала телевизор и оставить его включенным, одновременно она надеялась, что его звук не привлечет жильцов красного и они не выключат его, оставив тем самым снова зеркального двойника домового в одиночестве и хандре. Сам же хозяин мечтательно улыбался: он знал, что эти двое не забудут ни его, ни этой уютной комнаты, вернутся сюда всего через несколько лет, уже вчетвером, и предвкушал: то-то они заживут все вместе в мансарде красного домика-карандаша на рыночной площади. Долго и счастливо. Как и должно быть. 

(с)его дня

Сказ о безвременнике(вместо здрасьте))

(бэлый-бэлый стих)

Однажды Карл подарил Лиле безвременник.

Этот как-будто цветок рождается в смешении крови ангела и слюны беса.

Все ангелы давно вымерли, и тот безвременник был последним.

Говорят, именно из его семян возникло время.

Говорят, он может спасти или уничтожить любой мир в одно мгновение.

Говорят, он дарит бессмертие или скорую смерть.

Правду ли говорят, не известно.
Уже давно ушли те, кто говорил и те, кто слушал. Карл и Лила были последними.

Карл заключил безвременник в янтарь.
В оранжевой смоле полыхало ярко-красное пламя диковинных листьев, издающих слабое свечение.

Он сказал: «Когда будет нужно, брось камень на землю, цветок тут же явит себя миру. Но будь осмотрительна - безвременник используется единожды, потом он умирает».

Карл ушел и снова надолго.

Лила свила золотые нити, чтобы из янтаря получилось кольцо, надела на безымянный палец. Любуется ночами на переплетение лунного света и свечения листьев своего сокровища.

Она с ним не расстается.
Никогда не знаешь, в какой момент понадобится спасти или уничтожить мир, остановить или возродить время, стать бессмертным или умереть в мгновение ока. (с)его дня

Лишний (сказка про лишний вес)


- Ну, иди сюда, Лишний, говорить будем.

- Не пойду, мне не нравится, когда ты меня так называешь.

- Не нравится ему, мне вот ты не нравишься, я ж не злюсь, зову тебя поговорить, пообщаться, раз уж ты здесь.

- Сказал же, не пойду, сама ты Лишняя.

- Ну ладно, ладно, давай так. Хочешь конфетку?

- Хочу.

- Иди сюда.

- Ладно, иду, только обещай мне не называть меня так больше.

- Хорошо, обещаю, хочешь клятву дам?

- Хочу.

- Клянусь вазой конфет, стоящей перед нами!

- А еще чем?

- А еще… хм… Килограммом мороженного, которое я съела вчера и вторым – которое еще не съела.

- Ну ладно, - улыбается.

Сидит, жует конфету, перемазался, доел, спрашивает:

- О чем говорить будем?

- О тебе, обо мне, о нас.

- А чё о нас говорить, мы навсегда вместе.

- Вот как раз об этом. Я не хочу, чтобы мы были вместе. Я хочу, чтобы мы были отдельно. Ты большой уже, да и я тетка довольно взрослая и самостоятельная.

- Ага, пока я был маленький, ты меня жалела, любила, шоколадками-мармеладками кормила, а теперь, значит, вырос, иди в баню, да?

- Ну…да, а что ты хотел?

- Любви.

- Любви?

- Да, я хочу, чтобы ты меня любила и никуда не отпускала.

- Любви ему, может тебе еще и понимания? И ласки? И тонну колбаски?

- Не люблю колбасу, лучше давай торт. И жареную картошку.

- Так не пойдет. Ты еще больше станешь.

- Да, больше, круглее, ширее, добрее, счастливее.

- А я?

- А что ты?

- Ты же понимаешь, что чем ты счастливее, тем я несчастнее?

- Нет, не понимаю. Почему несчастнее?

- Если я люблю тебя, то никто не любит меня. Ну или любит, но все равно, я в платья не влажу.

- Ходи в брюках.

Улыбается, берет еще конфету, разворачивает, съедает, потом еще одну. На третьей не выдерживаю:

- Может хватит уже. Говорю тебе я уже в платья не влажу, скоро в брюки перестану.

- Другие купишь. Ты же взрослая и самостоятельная.

- Хам!

- Сама дура!

- Так мы ничего не добьемся. Давай так – ты не ешь конфеты, а я тебя не выгоняю.

- И мороженного не есть?

- И мороженного.

- И печенья?

- И его.

- Ужас какой, зачем тогда жить?

- Ну…есть масса других развлечений.

- Каких, например? Фитнесс, пробежки, гантели и качки? Гадость какая!

- Ну, слушай, ты же можешь путешествовать, кататься на роликах или велосипеде, играть в бильярд в друзьями.

- У меня нет друзей, забыла, я же Лишний?

- Да не забыла я. Есть у тебя друзья, просто им с тобой не интересно, потому что ты все время ешь. А ешь ты все время, потому что тебе самому с собой не интересно.

- Это тебе с собой неинтересно, ты же все время ешь. И поэтому я здесь.

- Ага, как заговорил! А кто меня все время умоляет, дай печеньку, дай конфетку? Ой, мне грустно, ой мне одиноко, ой мороженного хочу… ух, хорошо!..

- Это я –то? Это все ты!

- Нет это все ты!

Сидим дуемся друг на друга. Час, второй, третий. Съели всю вазу с конфетами. Лишний съел больше чем я, ну хоть выглядит довольным. Ладно уж, пора мириться.

- Эй, Лишний!

- Я же просил тебя не обзываться.

- Ну да, прости. Ты не лишний, ты запасной.

- А еще какой?

- А еще необходимый, нужный… незаменимый…

- Вот. Всегда бы так!

- Чего ты смеешься?

- Ничего. Хочешь конфетку?...


(с)его дня

Сказка. Бремя мертвых поэтов.

редактировано, не очень много букафф)

Лукас умер два года назад, а мы, наконец, смогли явить миру его работы. Выставку организовала Кнор, она подошла к нашей идее со всей серьезностью. Мы уговаривали ее не тратить столько сил на поиск спонсоров, картины нашего бедного друга, конечно, достойны самых дорогих галерей, но он был бы рад даже тому факту, что мы решили исполнить его мечту, и, будь жив, настаивал бы на простой уличной демонстрации. Он хотел быть понятым обычными людьми, а на мнение критиков и искусствоведов ему было плевать. Однако Кнор умудрилась уболтать самого Степанчикова (первого в городе мецената и самодура), он предоставил нам помещение Grand-gallery (в счет будущих продаж, конечно), бедный Лукас даже мечтать не смел о подобном признании.

Открытие выставки прошло успешно. Пришло много известных людей, наших и чужих художников (о половине из них мы даже не слышали), было много шампанского и приятных слов нашему почившему другу. 

Кнор специально для этого случая купила и надела платье, искрившееся и переливающееся, будто рождественский фейерверк, и туфли на огромных каблуках. Она была прекрасна. Эффект был тем неожиданней, что обычно она ходит в джинсах с прорезями, футболках и майках всех оттенков черного, серого и коричневого, а свои шикарные льняные волосы скрывает под странными головными уборами, самый простой из которых – пестрая импрессионистская шляпа, которую мы купили у старьевщиков в Афинах. Многие принимают ее за юношу, даже сегодня ко мне подошли несколько человек и поинтересовались, с чего это наш Кнор заделался трансом.

Торжественная часть сменилась фуршетом. Мы купались в лучах славы Лукаса, будто она принадлежала нам. Позже, я, Кнор, Дэвид и Пашка уединились в соседнем зале и выпили за упокой, как полагается не чокаясь. Там мы договорились, что продадим только часть картин, чтобы вернуть долг за аренду, с остальными поедем по городам Европы. Путешествие, ожидающее нас, будоражило наши и так вспененные шампанским умы. Потом мы оставили в углу один бокал для Лукаса, надеясь, он поддержит наш будущий вояж и пожелает удачи. Так все начиналось этим вечером.

А потом случилось вот что. Едва мы успели вернуться в зал, к нам подошел мужчина. Субтильный, со спутанными темными волосами, обрамлявшими неясное лицо, как водоросли одинокий камень; борода его имела странный оттенок, если бы я был художником, я бы знал, как он называется, а так в моем сознании он остался серо-буро-малиновым; о цвете его глаз я тоже не возьмусь подбирать эпитеты. Одет он был в юбку до пят из какой-то жесткой лоснящейся ткани, тяжелые ботинки и короткую ковбойскую куртку. Его образ настолько запал в мою память, что стоит мне закрыть глаза, он снова восстает передо мной, будто и не исчезал. 
- Я хочу одолжить картины вашего друга, - сказал он, сперва отвесив странное подобие поклона. Пальцы на его вытянутой руке были скрещены в щепоть, а левая нога поднята над землей. 
- В каком смысле «одолжить»? – Кнор приняла боевую стойку, готовящейся к прыжку пантеры. Она была не единственная, кто удивился и почти разозлился просьбе странного незнакомца. Пашкины брови взметнулись к челке, а я мучительно перебирал в голове все варианты вежливых способов послать человека куда подальше. 
- Мы можем с вами уединиться где-нибудь? Разговор, который нам предстоит, не предназначен для чужих ушей. Я бы и вас в это не впутывал, но… - Незнакомец потупился и замолчал. То ли подбирал слова, то ли его вдруг мысли улетели далеко от нас и Grand-gallery. 
Оглядев своих друзей, я понял: они так же заинтригованы, как я сам. Мы переглянулись, ожидая друг от друга согласия, и получив его, Кнор сказала:
- Пойдемте в бар. Там сейчас никого. Просто нет желающих покупать еду и напитки, когда здесь их можно получить задаром. 
- Куда скажете, - незнакомец снова станцевал свой странный поклон и мы двинулись. 

Три лестничных пролета. Всего три, а не тридцать три и не сто тридцать три. Таковы сети тайны, даже самой пустяковой. Стоит кому намекнуть, что разговор не для чужих ушей и даже тебе бы «этого» не рассказывали, но придется, и все – ты весь целиком состоишь из натянутых струн межклеточных связей, которые бегут, бурлят, соревнуются друг с другом вибрациями и окончаниями слов и предложений, создавая догадки, предположения и версии, иногда фантастические, иногда банальные, а некоторые и вовсе невозможные. И хочется, чтобы вся жизнь протекала с таким нервом, но человек не создан быть любопытным двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю год, десять, сто. Только поэтому старость и умирание. Только поэтому. 
Но я отвлекся. 

Мои друзья и незнакомец устроились за квадратным столом, накрытым кроваво-бархатной скатертью. Я встал позади Кнор. С одной стороны, чтобы защитить от гипотетических невидимых врагов, которые могут явиться из ниоткуда в любую секунду, но, конечно, не появятся, а с другой – я хотел быть выше всех, иметь возможность наблюдать за ситуацией в целом и быть готовым ко всему, как всегда и никогда в жизни. Странное желание для меня, привыкшего плыть по течению и воспринимать все с точки видения беспечного бессмертного ястреба, к которому добыча приходит сама в нужный момент, да еще умоляет принять ее в пищу.  

Мы заказали кофе. Когда сонная официантка принесла заказ и незнакомец сделал первый глоток, на его лице отобразилась такая же гамма чувств, как когда-то у Лукаса, впервые попробовавшего «Кратос». 
- Там, откуда я пришел, - начал он, - случилась большая беда. Люди утратили веру и вдохновение. Картины вашего друга могут вернуть их, при условии, что я дам им такую возможность. 
- Там, где мы живем, - парировала Кнор, - происходит ровно то же самое и именно для этого они все там собрались. И откуда вы, собственно, такой взялись? Такой… 
- Неординарный? – улыбнулся виновник нашего спонтанного «торжества». – Это не имеет отношения к делу. Я не смогу провести вас туда, а, значит, нет смысла сотрясать воздух. 
- Допустим, нам много куда дорога закрыта, это я могу понять, - Пашка, наконец, подал голос. Обычно он у нас самый разговорчивый. – У меня всего два вопроса. Первый – почему картины Лукаса? Гениальных художников, в том числе и непризнанных, готовых своими картинами весь мир заставить, лишь бы уверовать, что они не бесполезны, не бессмысленны, хоть пруд пруди. Наш бедный друг был не из таких, ему признание даром было не нужно, он просто писал и был счастлив, а о персональной выставке мечтал только лишь потому, что все остальное у него было. И деньги, и друзья, и любовь всей жизни, и вдохновение, и вера, и надежда, и смысл, и кто его знает что еще. Не встречал человека более удачливого, талантливого, реализованного, спокойного и мудрого. И даже смерть его была мгновенной. И неожиданной. Еще одна его сбывшаяся мечта. И второй вопрос. Утрата веры и вдохновения процесс не молниеносный и не одновременный для всех сразу. Одни творят, другие работают, у кого-то есть силы, кто-то хандрит. Люди ищут и находят их самостоятельно, разными способами и в разной мере. Дело ведь совсем не в картинах. Дело в людях. Не факт, что ваши усилия будут оправданы. 

- У нас подобная беда произошла для всех одновременно, сродни эпидемии, - вздохнул незнакомец. – Однажды утром мы проснулись и поняли, силы покинули нас, смысл был и вдруг нет, никто не хочет ничего делать, ни писать, ни даже говорить, одни пьют дни и ночи напролет, другие сидят и пялятся на некогда лиловые воды Фиемаснуса, третьи заперлись дома и спят, ожидая, что сон прогонит злых демонов и все станет как было. Если бы подобное бедствие посетило одного из нас или даже десяток, никто бы не удивился и не встревожился, в конце концов, всякое бывает, а мир не рухнет от десятка унылых. Но сейчас он близок к этому. Ощущение такое, что наша хандра передалась и ему. Видели бы вы, что творится: краски потускнели, ветры стали бесцветными и ледяными, а туманы ядовитыми; воды помутнели; все рушится, словно по миру гуляет ненасытный смерч. Еда и воздух потеряли вкус, вокруг затхлость и тоска. Еще немного и нас не станет, мы сровняемся с землей, а она с нами. Знаете, на что все стало похоже? В нашем мире есть сумасшедший поэт. Конечно, мы все там немного того и все поэты, но Кхарни Вро единственный, кто удостоился этого звания официально, потому что его никто не любит, в его стихах нет жизни, сплошная тоска. Так вот он писал: 

На другой стороне земли
Два совершенно иных молчания
Предложили на глубине
Выпить чаю…

Незнакомец одним глотком допил кофе:
- Наша жизнь стала похожа на его стихи. Такое же погружение в темную пучину, в глухую прожорливую глубь, из которой нет возврата. И самое ужасное, этой воронкой затягивает весь наш мир. И спасти его некому.
- Это хорошие стихи, - не выдержала Кнор. – Вы сказали, вы там все поэты? Если этот ваш… Кхарни… не самый популярный, боюсь представить лучших из вас. И где «там»? 
- Я скажу вам, но при одном условии. 
- Сейчас вы скажете, что дадите нам полную информацию о том, откуда вы в обмен на картины Лукаса? – ехидно отозвался Пашка.
- Да, - подтвердил незнакомец. – Вам же любопытно. Да так, что я кожей чувствую ваши идеи на мой счет. Видите, мурашки? – он отогнул край куртки. – Так как?
 Кнор кивнула. Пашка пожал плечами, это могло означать что угодно, Дэвид продолжал равнодушно разгадывать кофейный рисунок на дне чашки, я же предпочел выдать собственную версию, простой выпендрёж, ничего личного:
- Спасать мир – бремя мертвых поэтов. Вы за этим сюда явились? Поэзия уже не может помочь вам и вы решили попробовать живопись. Почему не музыку или литературу? У вас наверняка кто-нибудь сочиняет рассказы и анекдоты?
- Я не знаю, что такое анекдоты, и – нет, у нас никто не сочиняет ничего, кроме стихов. Что касается музыки, среди нас почти нет музыкантов, так, любители с неким подобием инструментов и нот. Единственные мелодии, которые могут вдохновить нас - в нашей памяти. Мы действительно все мертвые поэты, не ушедшие в небытие потому, что наши слова все еще звучат в ваших умах. Наш мир держится исключительно на словах, которые мы все еще можем писать и произносить. Нам пришлось приучить себя к рифмованной речи, она – залог нашей подлинности. И теперь, когда никто из нас не может заставить себя писать и говорить, наше единственное пристанище как никогда близко к тому, чтобы снова стать прахом, пылью, отражением некогда существовавшего. А Лукас, ваш покойный друг, он исключительный художник. Я оказался здесь случайно, шел по набережной Фиемаснуса, и вдруг мне показалось, падаю, но нет, стою на ногах у картины, полностью вернувшей мне ощущение полета. Кажется, я вас совсем запутал. Я лишь хочу сказать, что надеюсь, то же произойдет и с другими, стоит им увидеть творения вашего почившего друга. Если когда-нибудь в его мире произойдет подобная беда, я обязуюсь сделать все возможное, чтобы вылечить его.
- Ну если так, то… - начал было я, но Кнор закончила за меня:
- Выставка закроется через месяц и до нашего отъезда полотна в вашем распоряжении.
- Я не уверен, что смогу ждать так долго…
Дэвид оторвался от созерцания остатков кофе:
- У меня есть несколько работ Лукаса, вы можете взять их.
- У меня тоже, - просияла Кнор.
- А у меня их около десятка, причем половина из них даже без рам, стоит за шкафом пыль собирает. Они в вашем распоряжении, - сообщил радостно Пашка. Кажется, идея спасти мир пришлась ему по вкусу, не зря, он утверждал, что в детстве написал целый цикл стихов о поросенке Фене и его подруге курочке Бо. Правда, на этом его «поэзия» закончилась и, слава богу, я считаю. 
- Присоединяюсь, - я поставил точку. Почему-то было легко и радостно, ощущение как в детстве, когда целый день мучал божью коровку в банке, думал все, приговорил бедняжку, а потом открыл крышку и она, вместо того, чтобы дальше притворяться мертвой, ожила и улетела. Примерно такое.
Через час все было готово. Мы насобирали больше двух десятков картин, бережно завернули их портьеру из квартиры Лукаса. Вряд ли она ему понадобится в ближайшее время. Незнакомец ждал нас в баре, на том же стуле, и, судя по количеству пустых чашек, под завязку подкрепился кофеином. Я подумал, может быть ему не картины, а кофе надо было тащить в свой мир? Тоже ничего себе способ вдохновиться и прогнать хандру. Но вслух не сказал. Однако Кнор вытащила из рюкзака килограммовый пакет молотых зерен и поинтересовалась:
- Варить умеете?
- Нет, - незнакомец благодарно улыбнулся, - расскажете как?
- Да без проблем, записывайте.
Через полчаса я начал подозревать, что Кнор специально травит меня по утрам жуткой бурдой, чтобы я пореже оставался у нее ночевать, потому что нельзя ведь действительно знать двадцать три рецепта приготовления кофе и при этом не уметь его варить. Или можно?..  

На прощание мы сказали незнакомцу, что полотна Лукаса – наш подарок его миру и что если он захочет еще кофе, милости просим. Не забыли написать ему адрес Кнор на рекламном проспекте. Потом долго молчали, пили кофе и шампанское в опустевшем зале выставки. Я, Кнор, Пашка, Дэвид и Лукас. Я смотрел на Лукаса и твердил про себя, что смерти нет, по крайней мере, для самых лучших из нас…  


© Copyright: Лила Томина 2, 2016