хочу сюда!
 

Лена

39 лет, стрелец, познакомится с парнем в возрасте 38-45 лет

Заметки с меткой «лила томина»

О демонической природе ангелов - 4

И всем привет, меня зовут Максимус Озвучающий и вместе со мной наша постоянная рубрика: Жизнь Бесов. Сегодня я беру интервью у участника шоу «Страшные и счастливые» Бестиария Бистяровича Духоопущенного. 
- Здравствуйте. Расскажите, пожалуйста, чем было для вас шоу «Страшные и счастливые»?
- Я пришел на шоу совершенно нестрашным, растерянным, неуверенным в себе бесом. Так сложилась моя жизнь, что меня совсем перестали бояться. Всегда находился кто-то гораздо –гораздо страшнее меня. Меня это очень расстраивало. И  я решил попробовать себя в шоу. Теперь я считаю себя великолепнейшим из бесов. Мои колючки стали острее, щупальца – сильнее, двадцать пять моих глаз способны мгновенно оценить потенциальный испуг клиента и выбрать наиболее эффективную тактику пугания. Я уверен в себе и бесовски счастлив. 
- Кто на шоу был самым главным вашим конкурентом, расскажите, пожалуйста!
- Сейчас я понимаю, что конкурентов у меня не было . Но когда шоу «Страшные и счастливые» только началось, я считал конкурентами всех 13 участников. Включая себя самого. Нет важнее конкурентов у беса, как сам бес. Потому что только поборов свою лень, неуверенность, нестрашность, можно стать по-настоящему страшным существом. 
- А все-таки, ведь были же бесы, которые могли стать для вас преградой для победы в шоу «Страшные и счастливые»?
- Ну, вообще-то я ужасно боялся Духа Арахнии. Так получилось, что я с юного, стопятидесятилетного возраста, боюсь паучьих глаз. Не зубов даже, а именно взгляда. Моя мама, купая меня как-то в серной кислоте, случайно обмолвилась, что если я сейчас же на стану визжать, щелкать щупальцами, выкатывать все свои двадцать пять глаз из орбит и морщить все три носа, придет злой паук и взглядом превратит меня в обыкновенную лягушку и тогда моей карьере монстра еще в самом младенчестве наступит полный финиш. И с тех пор я стараюсь никогда, ни при каких обстоятельствах не смотреть пауку в глаза, даже если он не дух Арахнии, а обыкновенный туалетный террорист. 
- Был ли еще кто-то на проекте, кого вы опасались?
- Нет, пожалуй, не было.
- А кто-то, кто облегчил бы ваше участие в нем?
- Я стесняюсь говорить, но мне ужасно нравилась наша ведущая – Недосыпь колючая. Я никогда не встречал подобных ей бесов. Одним взглядом, направленным в глубь моей тьмы, она способна была и убить во мне беса, и возродить его снова. 
- Признайтесь, вы влюблены?
- Да нет же, всеми фибрами съеденных мною душ, ненавижу ее! Я ее так ненавижу, что мне нравится это состояние, оно очень гармонизирует и тонизирует меня. 
- Ну ладно. Расскажите тогда, уважаемый Бестиарий Бестиарович Духоопущенный, какое из заданий было самым сложным, а какое самым легким на проекте?
- Это сложный вопрос, но я попробую ответить. Самым сложным для меня было устрашить собственных конкурентов, эту неприкасаемую тройку бесов – Грозового кита, Внемглуха Подземного и Лужевого волка. Эти твари никак не хотели пугаться, ни моих взглядов, ни моих щупалец, ни моих игл, ни даже страшного рыка, который копился во мне всю нашу с ними борьбу на проекте и получился воистину устрашающий. Но они просто ржали над моими попытками их испугать. Тогда мне пришлось вспомнить сцену, из однажды видимого мной ужастика, сделать свои глаза пустыми, опустить голову как можно ниже, расслабить щупальца и вытянуть их вперед, стать немного прозрачным и двинуться на них молча, без эмоций, без слов, словно бы они в моих руках и ничего их уже не спасет. И тогда они по-настоящему испугались, а я выиграл конкурс. 
- А какое испытание было для вас самым легким?
- Здесь мне как раз просто ответить на ваш вопрос. Дело в том, что больше всего на свете я люблю готовить. А вы знаете, с чего начиналось наше шоу – с приготовления эликсира бесстрашия.  Так вот, я справился за несколько минут, в отличие от других участников шоу, которые мучились сутки. А все потому, что я знаю главный ингредиент бесстрашия!
- Какой, если не секрет, ведущая так и не раскрыла ни одного из рецептов?
- Она их не раскрыла, потому что только бесы должны знать свои слабые точки. 
- И какая же слабая точка у вас?
- Я трогательный. Я добавил в свой рецепт слезы умиления и мой эликсир получился по-настоящему волшебный. А другие участники не были настолько рефлексивными, не знали себя настолько, чтобы приготовить эликсир против страха, который они вызывают. 
- Что вы собираетесь делать после шоу «Страшные и счастливые», каковы ваши дальнейшие планы?
- Я собираюсь жить и пугать, как это ни банально звучит. Ведь главное предназначение бесов – быть страшными, а главное предназначение людей – пугаться и бороть свои страхи. Так что каждый должен быть на своем месте и заниматься тем, для чего он родился.
- Золотые слова. Спасибо огромное, уважаемый Бестиарий Бестиарович Духоопущенный. Удачи вам в вашей дальнейшей карьере, а наш эфир продолжает гимн всех бесов и страшилок «Отшумели летние дожди»

(с)его дня

ААААА!!!!)

Моя любимая ГС (группа Городские сказки) озвучила еще одну мою историю "Карлсон, который живет"
Блин, невообразимо удивительно слушать то, что ты когда-то написала и потом вообще забыла, что это и о чем. А чужие, казалось бы, люди, помнят. И даже озвучивают в качестве благодарности. Да бесплатно. Да еще профессионально. 
Короче, я довольна, как слон)
Поздравляйте меня)))

Сказки и не только)

В этом году, начиная с осени, я получила несколько головокружительных подарков. 2018 словно бы опомнился под конец и решил, что пора браться за голову, а то так и уйдет, не совершив ничего прекрасного, чтобы его помнили)))
Вышла печатная версия "Вот идет Оле", в сборнике Городских сказок. А еще эта группа сделала мне подарок на день рождения - озвучку еще одной моей истории - "А какие у нас были плавники". Удивительно было слышать слова, написанные мной, в исполнении приятного, незнакомого мужского голоса))) Даже не представляла, что сказки, мои сказки, могут так звучать) 
Картинка с тритоном - это начало, ее нарисовала харьковская художница - Мария, а потом меня попросили написать по ней сказку. Результат вы могли читать, а теперь можете еще и слышать)))
О других подарках рассказывать не буду) Может быть только пока)))
Я помню всех, с кем тесно общалась здесь, в блоге. Я всех вас люблю и уважаю.С Новым Годом! Всего вам самого светлого в этом году Орла. Крыльев вам, дорогие мои друзья и читатели!))) 


Смерти нет, - говорит он (сказка)

Мы с Лялей прожили хорошую жизнь. Действительно хорошую. Ни разу не поссорились. Кроме потери родителей, пожалуй, и не было особых огорчений. Работа радовала, дети росли, мы не обременяли их воспитанием, а они нас возрастными кризисами. Отличные, кстати, выросли. Манька в Германии теперь декорации для разных шоу создает, а Филька сеть магазинов открыл. На золотую свадьбу они подарили нам единственное в нашей жизни свадебное путешествие. Кругосветное.
 
Два года мы не возвращались домой. Были в Китае и в Индии, Европу исколесили вдоль и поперек, одно лето провели на юге Франции, дегустируя все, что предлагали местные сомелье,  другое - на побережье в Австралии. Отыскали Затерянный город, без всяких гидов и экскурсоводов. Ныряли с дайверами рука об руку. Чуть не заблудились в джунглях. Но мы были вместе и поэтому выжили. На исходе третьего дня нарвались на аборигенов и те вывели нас к деревне. Оказалось, мы на двенадцать километров отклонились от пути нашей группы. И откуда только силы взялись, непонятно. 

Мы, наверное, за всю жизнь откуролесили за эти длинные, увлекательные, непредсказуемые два года. Но вот когда вернулись, Лялька вдруг заболела. Диагноз какой-то невнятный – года, мол, что вы хотите, восемьдесят это вам не тридцать. 
Не тридцать, конечно, кто ж спорит, но и не девяносто. Однако Лялька медленно уходила. Ее голос становился глухим и вязким, она с трудом выговаривала слова, когда просила меня ничего не говорить детям, пока… Пока что? – кричало мое сердце, но вслух я лишь успокаивал жену: «мол, кто тут умирать собрался, я тебе…». Светло-голубые Лялькины глаза стали совсем белыми, в них отражались облака, бегущие за окном, и снег, осевший на стекле, а вовсе не море, как месяц назад. Когда она засыпала, на ее лице не было всегдашней улыбки, губы складывались в болезненную дугу, но для меня она оставалась молодой и прекрасной, не смотря ни на что.

Как-то она мне сказала: 
- Я хочу, чтобы ты записал самые счастливые моменты нашей жизни. Все. Я знаю, их было много, но ты уж постарайся, пожалуйста. Я бы сама, но уже не вижу почти. Это очень важно. И читай мне, все, что запишешь, ладно? Я блокнот специальный купила. Там, в тумбе, посмотри. Если продавец не соврал, очень красивый.
- Для чего тебе это нужно, Лялька, любимая? – спросил я, доставая из пошкрябанного больничного ящика синий с вычурным золотым тиснением, как на средневековых книгах, блокнот. – Действительно красивый.
- Не знаю для чего. Просто сделай, как я прошу, ладно?
- Всяких радостных моментов, и даже не моментов, в нашей жизни было ого-го! Десять лет не хватит, чтобы все записать, - проворчал я. 
- Я в тебя верю, - смеется Лялька.  А смех безжизненный уже, тусклый. 
Я взял ее за сухую прохладную руку и, преодолевая предательский ком в горле, пообещал:
- Начну сегодня же вечером. 
- Сейчас, пожалуйста. 

Вместо ответа я открыл блокнот. И задумался с чего начать. С нашей первой встречи в метро? С рождения дочери? С простой, совсем непраздничной свадьбы? С далекого заката на Днепровской набережной? С часов, которые я продал, чтобы купить Ляльке кольцо с изумрудом, вместо обычного обручального? С мороженной на Прорезной?..
Лялька уснула, бессильно свесив руку с кровати, а я все сидел с ручкой в одной руке и пустым блокнотов в другой. Пятьдесят три года, которые мы прожили вместе, накатили огромной теплой волной. Это было похоже солнечную лавину, на купание в горячих источниках Залакароша, на вязкую жару Дакка, на сладкий зимний сон под тремя одеялами, на картадо, на все это вместе и ни на что вообще. Просто. Наша. Жизнь. 

Где-то на исходе третьего часа, я решил не следовать хронологии, а начать с того, что перовое вспомнилось. 

***
Лялька покинула меня хмурым морозным утром. Я не проливал слезы над ее телом, не бился в истерике после похорон. Не напивался. Не пытался повеситься. Не бродил загнанным зверем по пустой квартире. Я ждал.

Бабка в детстве рассказывала разные жуткие истории. О том, как мертвецы возвращаются за своими родными. И если, мол, тебе приснится дед и позовет с собой, ни за что не иди, даже если будешь спать крепко-крепко. Вспомни, говорила она, что ты живой, вспомни, что тебя здесь ждет мама с папой, а не то случится страшное. И вот сейчас я ждал этого «страшного», как дети ждут Нового года. Ждал, когда она придет за мной. Почти не просыпался.

Силился представить, засыпая, как возвращается моя Лялька, сияющая и молодая как прежде, берет меня за руку, уводит с собой в неизведанное будущее, в счастливое прошлое, в рай, в ад (хотя, что нам там делать?), в ноосферу, в марсианскую алую зыбь, в Бардо Дхарматы, в куда-нибудь, где мы вечно будем вместе. 
Если бы не дети, кто знает…

Дети беспокоились за меня. Манька звонила два раза в день, Филька приезжал каждое утро. И только это заставляло меня просыпаться на несколько часов в сутки. Я раздражался, ел из-под палки. Филька думал, настало его время «за маму-за папу» и насильно впихивал в меня овсяную кашу. Я покорялся, но когда он уезжал не пил даже чай. Суп, который он варил для меня на обед, я выливал, а следующим утром врал без зазрения совести, что поел. А когда сын уходил, я снова возвращался в ледяную постель и, дрожа от холода, с остервенением и надеждой пускался в свои сны-медитации.

Тщетно.  День сменялся ночью, ночь - утром, а утро - вечером, надежда покидала меня, а вместе с ней мне изменяла и фантазия. Сон стал больше похож на падение в черную яму, а бодрствование на тяжкое похмелье. 
Все это время, исписанный до последней страницы синий блокнот, прятался под подушкой Ляли, рядом с моей головой.

В таком полусне я провел остаток зимы и всю весну. Фильке только в первые дни июня удалось уговорить меня выйти на улицу. Там сияло солнце, цвели деревья, пахло молотым кофе и  свежескошенной травой, бегали счастливые дети и тополиный пух, как первый снег, оседал на отцветающую сирень - все это жалкая насмешка над пустотой, которая царила в моем сердце. 

Филька оставил меня на лавочке в парке, чтобы в «ближайшем» гастрономе купить фисташкового мороженого мне и холодного пива себе. Я с облегчением выдохнул. Надоело делать вид, что все в порядке, что тоска улеглась, а на ее место пришло успокоение. 

Я достал из кармана вязаной кофты блокнот, собираясь, как впервые, спасительно нырнуть в свои записи. Как будто я не зачитал его до дыр еще зимой, пока Лялька была жива, как будто не проживал все это день за днем после ее ухода. 
Блокнот был девственно чист. Я специально пролистал его от первой страницы до последней. Ни одного слова. Ни одной буквы. Даже следа того, что я когда-то (всего четыре месяца назад) натер болезненные мозоли шариковой ручкой, чтобы порадовать любимую, не было. 

Черт его знает почему, мне это показалось хорошим знаком. Как грузовик с картошкой от сердца отпал, - следуя детской формулировке Филиппа.  Теплая волна встряхнула мое дряхлое тело, а надежда, солнцем, вернулась в сплетение нервных межреберных окончаний.  Я откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза. Сидел так долго-долго, пока родные теплые руки не обвили мои плечи.
- Меня долго не было, да?
- Слишком долго, - ответил я сиплым от волнения голосом.
- Прости меня, давай руку, пойдем…

***
Девушка, сидевшая на соседней скамье, завороженно наблюдала, как пара стариков теряется в глубине парка. Она подумала: такую любовь редко встретишь. Подумала: счастье, дожить до таких лет и не состариться сердцем. Подумала: счастливая семья, у них, наверное, дети и внуки. Подумала: а у меня никогда не будет детей и непонятно как об этом сообщить мужу. Подумала: бросит он меня теперь, точно бросит. Подумала: стоп, а куда они подевались, я не отводила от них взгляда, даже не моргала… 

Девушка вздохнула и встала. Домой ей не хотелось, а на улице, хоть и июнь, как-то зябко. Она поежилась, передернула плечами, и уже собралась уходить, как заметила на соседней скамье синий блокнот, оставленный парой стариков. Она взяла его в руки,  оглянулась вокруг несколько раз, но возвращать блокнот уже было некому. Она присела на место, с которого только что встал исчезнувший старик, раскрыла его и вдруг поняла, что все у нее еще будет. Двое детей – девочка и мальчик – Маша и Филипп. Нечего нюни распускать, доктор предлагал же ЭКО, еще много чего предлагал, но она, уткнувшись носом в плечо своей беды, всего не слышала. Рыдала только беззвучно, внутри, не слыша и не понимая слов утешения. 

Она выпрямилась, тряхнула головой, прогоняя дурные мысли, положила блокнот на место и ушла, не зная, кого или что благодарить за свою нынешнюю надежду.

***
Согбенная старушка шла по аллее парка. Ноги гудели от напряжения; на плечах, не то, чтобы крест, а целый мамонт прилег отдохнуть, поэтому выровнять спину давно не представлялось возможным. 
Последние двадцать лет каждый шаг давался ей с большим трудом. В молодости она была слишком горда, чтобы прощать другим их ошибки и теперь, к старости, не было никого, кто смог бы сходить за нее в магазин или помочь ей добраться до поликлиники. 

Старушку это особо не трогало. Больше всего ее волновало, что за всю жизнь она так и не увидела моря, поэтому умирать было не страшно, а как-то обидно, что ли. 

Море ей снилось каждую ночь. Она представляла себя на пляже, наполовину зарытой в теплый песок. Недвижимой и умиротворенной. Как смотрит на бело-голубой маяк вдалеке и одинокую рыбацкую лодку, преодолевающую сопротивление легкого шторма. И вокруг тихо-тихо, только прерывистый крик чаек и шум прибоя, вместо музыкального сопровождения ее мечтаний. Ей виделось, как встает она, стройная, длинноногая, как в молодости, небрежно стряхивает с себя песок, медленно, по-кошачьи грациозно, идет к линии, отделяющей берег от голубой соленой воды, потягивается, как после долгого сна и, наконец – какое счастье!-  пальцев ее ног нежно касается первая горячая волна.

Старушка вздохнула. Обидно все же. Скорее потому, что не быть ей уже молодой и грациозной, но и потому что все ее мечтания тщетны. Все равно, что пытаться выжать свежий чай из спитого пакетика. Сколько мужчин в молодости, даже в зрелости, предлагали ей «прокатиться» и сулили теплый прибой, разбавленный горячей страстью. Она же, привыкшая быть самостоятельной и «держать марку», лишь улыбалась равнодушно и продолжала строить карьеру. Где теперь эти мужчины и, главное, где теперь эта карьера?.. Все пошло прахом. Вся ее жизнь. Вроде и не жила вовсе, так, мимо проходила. Даже моря ни разу не видела…

Старушка присела на лавочку, положила ладони на потертую трость, сверху примостила тяжелую от мыслей голову. Закрыла глаза, вздохнула тяжело, и снова послышался ей далекий шум прибоя и прерывистый крик чаек. 

Взгляд ее из полуопущенных век наткнулся на синий с золотым тиснением блокнот. Она протянула дрожащую от старческой слабости руку и попыталась близорукими глазами прочесть, что в нем написано. Очки она забыла дома, поэтому строчки подпрыгивали, менялись местами и липли друг к другу и снова, отскакивая друг от друга, разлетались в разные стороны. Но старушка читала о море, о своей несбывшейся мечте, о чайках и бело-голубом маяке, о счастье двух влюбленных друг в друга людей и сердце ее наполнялось радостью. 

Когда она подняла голову, то увидела ее. Свою мечту. Близко-близко. Телесную вялость, вместе со следами лет на теле, унесло ветром, она расправила плечи, взглянула, мечтательно улыбаясь, на левую руку, без морщин и печеночных пятен, все еще сжимающую трость, откинула ее, аккуратно положила синий блокнот обратно на лавочку, встала и направилась к линии, отделяющей берег и теплую соленую воду.

***
По аллее парка шел мужчина средних лет. Женщина, которую он любил всю жизнь, сбежала с детьми и любовником за тридевять… ладно, в Америку…и он мечтал только об одном – оказаться в каком-нибудь монастыре, очень желательно, буддийской, лучше бы сразу в Сливовой деревне, и спокойно зализать раны, не прерываясь на разборки с адвокатами и нудную работу. 

Он представлял, как резные древними заклинаниями деревянные ворота закрываются за ним; как звонит колокол, созывая жителей деревни на медитацию или обед; как поет его сердце под бесконечные мантры монахинь или монахов; как тишину, царящую вокруг, нарушает только дыхание медитирующих и далекий щебет птиц; как уходит боль и на ее смену приходит утешение. 

Мужчина присел на лавочку, чтобы перевести дух и выпить теплого от жары пива. Его взгляд упал на синий, с золотым тиснением блокнот, и рука сама потянулась к нему…
(с)его дня

Когда накх сфотографировал дом

(белый стих)

Быть домом, значит стоять неподвижно. 
Трескаться от времени, ветров и дождей. 
Мечтать улететь с облаками или просто уйти.
Но все же стоять. Неподвижно.
 
Быть домом – ощущать смену жильцов. 
Медленно умирать вместе с ними.
Любопытствовать, совсем немного,  
И скучать, наблюдая за их делами.

Быть домом – видеть жизнь вокруг,
Которая никак не касается лично.
Бегущих прохожих, дымные троллейбусы,
Стаи птиц, улетающих к морю, 
и море, размышляющее о вечном где-то вдалеке.

Быть домом – привечать голубей и собак
Накапливать хлам и тельца ночных мотыльков.
Провожать и встречать, снова провожать
Стараться не сгореть, замечтавшись немного больше.

Всем существом тянуться к звездам,
Понимать – не достанешь даже до облаков.
Прятать старые обои под новыми 
и впитывать разлитый чай.

Быть домом – слышать чужое веселье и что за ним скрыто.
Любить запах мяты, булочек и сны, 
В которых любая дверь, если достаточно  темноты и веры,
Может стать входом в куда-нибудь или в когда-нибудь. 

Быть домом – значит жалеть людей.
Стараться не сыпать побелку на глупые нежные головы.
Не раскачивать люстры, смеясь, не затапливать – плача.
Читать их книги и не любить сериалы
Полагаться только на воображение и пролетающие ветра.

Быть домом – слышать далекий колокол, но не идти в церковь.
Строить собственную, внутри, кривую и не такую блестящую.

Быть домом  - это беззвучно плакать узнав
Неважно, человек ты, или дом – все мы созданы из одного теста.

Быть домом – бесконечно ожидать лучшей участи,
Когда разберут по кирпичику и каждый из них 
Отправиться в собственный путь. А с ними и ты 
Отправишься в сотни разных путей. Наконец-то.
А пока просто ждешь.
(с)его дня

Сказка. Ночь в заброшенном парке

Ночь в заброшенном парке

 Длинноволосый, сереброглазый Один брел по ночному городу. Привычная тяжесть футляра с дремлющим до поры альтом, не сковывала плавные, слегка ленивые, как у сытой пантеры, движения. Короткая кожаная куртка не давала ветру, прилетевшему с  холодного моря, ни одного шанса напомнить вечному скитальцу о том, что скоро осень и что август в этом году выдался на удивление холодным, а пестрые афганы трепетали под его порывами будто паруса лодки, которая принесла Одина в этот гостеприимный северный город. Всего на несколько дней. Так он с ней договорился.

- Я давно жду тебя, - услышал он хрипловатый певучий голос. Не то, чтобы свыше, а словно бы вокруг себя.

Один огляделся в поисках человека, обратившегося к нему, но аллея заброшенного парка была пуста, он пожал плечами, решив идти дальше.

- Не именно тебя, но такого как ты странника, повидавшего столь много на своем веку, что не удивится невинной просьбе трехсотлетнего старика, - продолжил невидимый незнакомец.

Один остановился и снова огляделся.  Не увидев никого, кому мог бы принадлежать голос на земле, он поднял глаза к небу. Но и там было пусто. Тогда странник сошел с тропы, уселся скрестив ноги под раскидистым каштаном, облокотился на него плечами и сказал:

- Слушаю тебя, кто бы ты ни был.

- Сыграй мне сначала. В этом парке, да и вообще в городе, много музыкантов, но ты лучший. Я слышал, как ты играл, пока твоя лодка входила в устье нашей реки.  

- Как ты мог слышать? – невозмутимо поинтересовался Один.

- Ты играй, музыка не терпит словоблудия. Ты знаешь старинную немецкую песню о белом драконе?

- Который влюбился в высокомерную принцессу и умер от нежности и горя?

- Да.

- Знаю. Но ей лучше подходит флейта, а не скрипка.

- Ты играешь на флейте?

- Не так хорошо как на альте.

- Тогда не сотрясай воздух, играй. А я подпою.

Один кивнул и начал играть.  Мелодия, помноженная на мастерство, силу и вдохновение музыканта, способна была растрогать самого жестокосердного слушателя, а голос, вторивший альту на давно забытом людьми языке, был таким нежным, бархатным, до мурашек бередившем душу, что оба, и сам Один, и невидимый певец, окончив песнь о белом драконе, долго еще молчали, не в силах сказать друг другу хоть слово. Ветер умиротворенно вздыхал в верхушках деревьев, а зарево приближающегося рассвета вкрадчиво подступало к заброшенному парку, не в силах поверить, что бывает такое, такая, так…

- Ты играешь даже лучше, чем в моих потаенных ожиданиях.

- А у меня от твоей песни до сих пор ком в груди и слезы в глазах. Я не буду тебя спрашивать, кто тебя учил так петь, ясно же, что никто, с такими песнями в горле и сердце можно только родиться. Но я спрошу тебя кто ты, и не хочешь ли ты отправиться со мной дальше? Не потому, что мы можем хорошо заработать дуэтом, просто я давно не встречал человека настолько близкого моему сердцу и уму.

- Отправится с тобой соблазнительная идея, но тебе придется отказаться от нее. Я не могу покинуть это место.

- Почему же?

- Потому что  я город, а не человек. У меня нет ног, зато есть куча обязанностей, одна из которых находится там, где родился.

- Город? – и вот здесь Один, наконец, по-настоящему удивился.

- Город, - спокойно подтвердил собеседник. – Горожане никогда не прислушиваются к моим песням, у них столько забот, а музыканты предпочитают молчать о том, что иногда, когда их мелодии особенно душевны, глубоки и трогательны, им начинает вторить невидимый певец. Нет, между собой у них ходят байки о том, что в городе поселилось привидение трагически погибшего от руки короля трубадура и иногда, долгими зимними ночами оно, то есть, конечно я, - поправился невидимый певец и в его голосе слышалась широкая улыбка, - поет старинные песни и тогда в лесу за городом расцветает чертополох, возлюбленная трубадура восстает из гроба и они танцуют под луной… и все в таком духе. Но мы с тобой, могли бы стать отличным дуэтом. Я сразу понял, ты не будешь сочинять небылицы, заглушая боязнь чудесного, которое меняет картину привычного мира, и переворачивает все с ног на голову.  Чудеса болезненны для людей и они никак не хотят выздоравливать. Им проще согласится с тем, что они сошли с ума, чем с тем, что на их глазах случилось чудо.

- Город, поющий песни это чудесно и совсем не страшно, - вздохнул Один, - но ты прав. Я много странствовал и всякое со мной случалось. Однажды я наблюдал как дождь танцует с озерными рыбами, а древний каменный дух ровно в полдень, всего на час, но каждый день, превращается в чайку. Я видел девушку, чьи руки становятся прозрачными, если она смущена, она никогда не расстается с белыми сетчатыми перчатками, чтобы люди маленького селенья не испугались ее и ее «проклятия». Я просил тропу вывести меня из леса, когда заблудился, собирая ягоды на ужин, и она, извиваясь и кряхтя, помогла мне добраться до своей лодки. А из пригорода Марселя меня однажды сопровождал разноцветный от беспричинной радости ветер. Но я так же видел, как округляются глаза стоящего рядом, как он отворачивается и трясет головой, отгоняя пугающее наваждение, как потом строит версии случившегося, одна другой глупее, не в силах согласиться с тем, что наблюдал обыкновенное чудесное событие, каких много на моем пути. Нам не обмануть твоих горожан и не научить их тебя слушать. Да и остаться я  не смогу. Дорога, однажды став моим смыслом, подчинила меня себе, как факир свою кобру. Я никто, если стою на месте. И я - все, когда иду.

- Я это понял по первым, извлеченным тобой, нотам. Я не собираюсь тебя удерживать. Но буду скучать без тебя.

- Я тоже. Но хочешь, я подарю тебе несколько дней настоящей свободы? Я буду играть на самой главной твоей площади, открывать рот в нужном ритме, а ты сможешь донести свои песни до людей, показать им, какой ты на самом деле, пусть даже моими устами?

- Это хорошая идея, - счастливо рассмеялся город. – В тайне я надеялся, что ты сам озвучишь просьбу, с которой я все равно обратился бы к тебе. А ты не подвел, такой умница.

- Значит, именно об этом ты хотел меня попросить до песни о белом драконе?  Ну и хитрец же ты! Но я все равно счастлив буду играть тебе. Даже если нас обличат, вряд ли у горожан хватит мужества признать что голос, послевкусие которого будет будоражить их воображение будущей ночью, принадлежит не приезжему шулеру, поющему под фонограмму, а их собственному городу.  А ведь будет будоражить, и не даст уснуть, и замолчит их ум и раскроется сердце, и поселятся в нем огненные птицы и будут разрывать его, томить, заставлять бежать сломя голову в неизвестность и может запишут они стихи, плохие, но вдохновенные, или, того гляди, вспомнят уроки фортепьяно, которые в детстве приносили не радость, а скуку, и… Слушай, отличная идея!

- То-то же, - услышал Один в ответ.

И настало утро.

 (с)его дня

Лишний (сказка про лишний вес)


- Ну, иди сюда, Лишний, говорить будем.

- Не пойду, мне не нравится, когда ты меня так называешь.

- Не нравится ему, мне вот ты не нравишься, я ж не злюсь, зову тебя поговорить, пообщаться, раз уж ты здесь.

- Сказал же, не пойду, сама ты Лишняя.

- Ну ладно, ладно, давай так. Хочешь конфетку?

- Хочу.

- Иди сюда.

- Ладно, иду, только обещай мне не называть меня так больше.

- Хорошо, обещаю, хочешь клятву дам?

- Хочу.

- Клянусь вазой конфет, стоящей перед нами!

- А еще чем?

- А еще… хм… Килограммом мороженного, которое я съела вчера и вторым – которое еще не съела.

- Ну ладно, - улыбается.

Сидит, жует конфету, перемазался, доел, спрашивает:

- О чем говорить будем?

- О тебе, обо мне, о нас.

- А чё о нас говорить, мы навсегда вместе.

- Вот как раз об этом. Я не хочу, чтобы мы были вместе. Я хочу, чтобы мы были отдельно. Ты большой уже, да и я тетка довольно взрослая и самостоятельная.

- Ага, пока я был маленький, ты меня жалела, любила, шоколадками-мармеладками кормила, а теперь, значит, вырос, иди в баню, да?

- Ну…да, а что ты хотел?

- Любви.

- Любви?

- Да, я хочу, чтобы ты меня любила и никуда не отпускала.

- Любви ему, может тебе еще и понимания? И ласки? И тонну колбаски?

- Не люблю колбасу, лучше давай торт. И жареную картошку.

- Так не пойдет. Ты еще больше станешь.

- Да, больше, круглее, ширее, добрее, счастливее.

- А я?

- А что ты?

- Ты же понимаешь, что чем ты счастливее, тем я несчастнее?

- Нет, не понимаю. Почему несчастнее?

- Если я люблю тебя, то никто не любит меня. Ну или любит, но все равно, я в платья не влажу.

- Ходи в брюках.

Улыбается, берет еще конфету, разворачивает, съедает, потом еще одну. На третьей не выдерживаю:

- Может хватит уже. Говорю тебе я уже в платья не влажу, скоро в брюки перестану.

- Другие купишь. Ты же взрослая и самостоятельная.

- Хам!

- Сама дура!

- Так мы ничего не добьемся. Давай так – ты не ешь конфеты, а я тебя не выгоняю.

- И мороженного не есть?

- И мороженного.

- И печенья?

- И его.

- Ужас какой, зачем тогда жить?

- Ну…есть масса других развлечений.

- Каких, например? Фитнесс, пробежки, гантели и качки? Гадость какая!

- Ну, слушай, ты же можешь путешествовать, кататься на роликах или велосипеде, играть в бильярд в друзьями.

- У меня нет друзей, забыла, я же Лишний?

- Да не забыла я. Есть у тебя друзья, просто им с тобой не интересно, потому что ты все время ешь. А ешь ты все время, потому что тебе самому с собой не интересно.

- Это тебе с собой неинтересно, ты же все время ешь. И поэтому я здесь.

- Ага, как заговорил! А кто меня все время умоляет, дай печеньку, дай конфетку? Ой, мне грустно, ой мне одиноко, ой мороженного хочу… ух, хорошо!..

- Это я –то? Это все ты!

- Нет это все ты!

Сидим дуемся друг на друга. Час, второй, третий. Съели всю вазу с конфетами. Лишний съел больше чем я, ну хоть выглядит довольным. Ладно уж, пора мириться.

- Эй, Лишний!

- Я же просил тебя не обзываться.

- Ну да, прости. Ты не лишний, ты запасной.

- А еще какой?

- А еще необходимый, нужный… незаменимый…

- Вот. Всегда бы так!

- Чего ты смеешься?

- Ничего. Хочешь конфетку?...


(с)его дня