хочу сюда!
 

Юлия

42 года, рак, познакомится с парнем в возрасте 36-51 лет

Заметки с меткой «несказки»

Смерти нет, - говорит он (сказка)

Мы с Лялей прожили хорошую жизнь. Действительно хорошую. Ни разу не поссорились. Кроме потери родителей, пожалуй, и не было особых огорчений. Работа радовала, дети росли, мы не обременяли их воспитанием, а они нас возрастными кризисами. Отличные, кстати, выросли. Манька в Германии теперь декорации для разных шоу создает, а Филька сеть магазинов открыл. На золотую свадьбу они подарили нам единственное в нашей жизни свадебное путешествие. Кругосветное.
 
Два года мы не возвращались домой. Были в Китае и в Индии, Европу исколесили вдоль и поперек, одно лето провели на юге Франции, дегустируя все, что предлагали местные сомелье,  другое - на побережье в Австралии. Отыскали Затерянный город, без всяких гидов и экскурсоводов. Ныряли с дайверами рука об руку. Чуть не заблудились в джунглях. Но мы были вместе и поэтому выжили. На исходе третьего дня нарвались на аборигенов и те вывели нас к деревне. Оказалось, мы на двенадцать километров отклонились от пути нашей группы. И откуда только силы взялись, непонятно. 

Мы, наверное, за всю жизнь откуролесили за эти длинные, увлекательные, непредсказуемые два года. Но вот когда вернулись, Лялька вдруг заболела. Диагноз какой-то невнятный – года, мол, что вы хотите, восемьдесят это вам не тридцать. 
Не тридцать, конечно, кто ж спорит, но и не девяносто. Однако Лялька медленно уходила. Ее голос становился глухим и вязким, она с трудом выговаривала слова, когда просила меня ничего не говорить детям, пока… Пока что? – кричало мое сердце, но вслух я лишь успокаивал жену: «мол, кто тут умирать собрался, я тебе…». Светло-голубые Лялькины глаза стали совсем белыми, в них отражались облака, бегущие за окном, и снег, осевший на стекле, а вовсе не море, как месяц назад. Когда она засыпала, на ее лице не было всегдашней улыбки, губы складывались в болезненную дугу, но для меня она оставалась молодой и прекрасной, не смотря ни на что.

Как-то она мне сказала: 
- Я хочу, чтобы ты записал самые счастливые моменты нашей жизни. Все. Я знаю, их было много, но ты уж постарайся, пожалуйста. Я бы сама, но уже не вижу почти. Это очень важно. И читай мне, все, что запишешь, ладно? Я блокнот специальный купила. Там, в тумбе, посмотри. Если продавец не соврал, очень красивый.
- Для чего тебе это нужно, Лялька, любимая? – спросил я, доставая из пошкрябанного больничного ящика синий с вычурным золотым тиснением, как на средневековых книгах, блокнот. – Действительно красивый.
- Не знаю для чего. Просто сделай, как я прошу, ладно?
- Всяких радостных моментов, и даже не моментов, в нашей жизни было ого-го! Десять лет не хватит, чтобы все записать, - проворчал я. 
- Я в тебя верю, - смеется Лялька.  А смех безжизненный уже, тусклый. 
Я взял ее за сухую прохладную руку и, преодолевая предательский ком в горле, пообещал:
- Начну сегодня же вечером. 
- Сейчас, пожалуйста. 

Вместо ответа я открыл блокнот. И задумался с чего начать. С нашей первой встречи в метро? С рождения дочери? С простой, совсем непраздничной свадьбы? С далекого заката на Днепровской набережной? С часов, которые я продал, чтобы купить Ляльке кольцо с изумрудом, вместо обычного обручального? С мороженной на Прорезной?..
Лялька уснула, бессильно свесив руку с кровати, а я все сидел с ручкой в одной руке и пустым блокнотов в другой. Пятьдесят три года, которые мы прожили вместе, накатили огромной теплой волной. Это было похоже солнечную лавину, на купание в горячих источниках Залакароша, на вязкую жару Дакка, на сладкий зимний сон под тремя одеялами, на картадо, на все это вместе и ни на что вообще. Просто. Наша. Жизнь. 

Где-то на исходе третьего часа, я решил не следовать хронологии, а начать с того, что перовое вспомнилось. 

***
Лялька покинула меня хмурым морозным утром. Я не проливал слезы над ее телом, не бился в истерике после похорон. Не напивался. Не пытался повеситься. Не бродил загнанным зверем по пустой квартире. Я ждал.

Бабка в детстве рассказывала разные жуткие истории. О том, как мертвецы возвращаются за своими родными. И если, мол, тебе приснится дед и позовет с собой, ни за что не иди, даже если будешь спать крепко-крепко. Вспомни, говорила она, что ты живой, вспомни, что тебя здесь ждет мама с папой, а не то случится страшное. И вот сейчас я ждал этого «страшного», как дети ждут Нового года. Ждал, когда она придет за мной. Почти не просыпался.

Силился представить, засыпая, как возвращается моя Лялька, сияющая и молодая как прежде, берет меня за руку, уводит с собой в неизведанное будущее, в счастливое прошлое, в рай, в ад (хотя, что нам там делать?), в ноосферу, в марсианскую алую зыбь, в Бардо Дхарматы, в куда-нибудь, где мы вечно будем вместе. 
Если бы не дети, кто знает…

Дети беспокоились за меня. Манька звонила два раза в день, Филька приезжал каждое утро. И только это заставляло меня просыпаться на несколько часов в сутки. Я раздражался, ел из-под палки. Филька думал, настало его время «за маму-за папу» и насильно впихивал в меня овсяную кашу. Я покорялся, но когда он уезжал не пил даже чай. Суп, который он варил для меня на обед, я выливал, а следующим утром врал без зазрения совести, что поел. А когда сын уходил, я снова возвращался в ледяную постель и, дрожа от холода, с остервенением и надеждой пускался в свои сны-медитации.

Тщетно.  День сменялся ночью, ночь - утром, а утро - вечером, надежда покидала меня, а вместе с ней мне изменяла и фантазия. Сон стал больше похож на падение в черную яму, а бодрствование на тяжкое похмелье. 
Все это время, исписанный до последней страницы синий блокнот, прятался под подушкой Ляли, рядом с моей головой.

В таком полусне я провел остаток зимы и всю весну. Фильке только в первые дни июня удалось уговорить меня выйти на улицу. Там сияло солнце, цвели деревья, пахло молотым кофе и  свежескошенной травой, бегали счастливые дети и тополиный пух, как первый снег, оседал на отцветающую сирень - все это жалкая насмешка над пустотой, которая царила в моем сердце. 

Филька оставил меня на лавочке в парке, чтобы в «ближайшем» гастрономе купить фисташкового мороженого мне и холодного пива себе. Я с облегчением выдохнул. Надоело делать вид, что все в порядке, что тоска улеглась, а на ее место пришло успокоение. 

Я достал из кармана вязаной кофты блокнот, собираясь, как впервые, спасительно нырнуть в свои записи. Как будто я не зачитал его до дыр еще зимой, пока Лялька была жива, как будто не проживал все это день за днем после ее ухода. 
Блокнот был девственно чист. Я специально пролистал его от первой страницы до последней. Ни одного слова. Ни одной буквы. Даже следа того, что я когда-то (всего четыре месяца назад) натер болезненные мозоли шариковой ручкой, чтобы порадовать любимую, не было. 

Черт его знает почему, мне это показалось хорошим знаком. Как грузовик с картошкой от сердца отпал, - следуя детской формулировке Филиппа.  Теплая волна встряхнула мое дряхлое тело, а надежда, солнцем, вернулась в сплетение нервных межреберных окончаний.  Я откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза. Сидел так долго-долго, пока родные теплые руки не обвили мои плечи.
- Меня долго не было, да?
- Слишком долго, - ответил я сиплым от волнения голосом.
- Прости меня, давай руку, пойдем…

***
Девушка, сидевшая на соседней скамье, завороженно наблюдала, как пара стариков теряется в глубине парка. Она подумала: такую любовь редко встретишь. Подумала: счастье, дожить до таких лет и не состариться сердцем. Подумала: счастливая семья, у них, наверное, дети и внуки. Подумала: а у меня никогда не будет детей и непонятно как об этом сообщить мужу. Подумала: бросит он меня теперь, точно бросит. Подумала: стоп, а куда они подевались, я не отводила от них взгляда, даже не моргала… 

Девушка вздохнула и встала. Домой ей не хотелось, а на улице, хоть и июнь, как-то зябко. Она поежилась, передернула плечами, и уже собралась уходить, как заметила на соседней скамье синий блокнот, оставленный парой стариков. Она взяла его в руки,  оглянулась вокруг несколько раз, но возвращать блокнот уже было некому. Она присела на место, с которого только что встал исчезнувший старик, раскрыла его и вдруг поняла, что все у нее еще будет. Двое детей – девочка и мальчик – Маша и Филипп. Нечего нюни распускать, доктор предлагал же ЭКО, еще много чего предлагал, но она, уткнувшись носом в плечо своей беды, всего не слышала. Рыдала только беззвучно, внутри, не слыша и не понимая слов утешения. 

Она выпрямилась, тряхнула головой, прогоняя дурные мысли, положила блокнот на место и ушла, не зная, кого или что благодарить за свою нынешнюю надежду.

***
Согбенная старушка шла по аллее парка. Ноги гудели от напряжения; на плечах, не то, чтобы крест, а целый мамонт прилег отдохнуть, поэтому выровнять спину давно не представлялось возможным. 
Последние двадцать лет каждый шаг давался ей с большим трудом. В молодости она была слишком горда, чтобы прощать другим их ошибки и теперь, к старости, не было никого, кто смог бы сходить за нее в магазин или помочь ей добраться до поликлиники. 

Старушку это особо не трогало. Больше всего ее волновало, что за всю жизнь она так и не увидела моря, поэтому умирать было не страшно, а как-то обидно, что ли. 

Море ей снилось каждую ночь. Она представляла себя на пляже, наполовину зарытой в теплый песок. Недвижимой и умиротворенной. Как смотрит на бело-голубой маяк вдалеке и одинокую рыбацкую лодку, преодолевающую сопротивление легкого шторма. И вокруг тихо-тихо, только прерывистый крик чаек и шум прибоя, вместо музыкального сопровождения ее мечтаний. Ей виделось, как встает она, стройная, длинноногая, как в молодости, небрежно стряхивает с себя песок, медленно, по-кошачьи грациозно, идет к линии, отделяющей берег от голубой соленой воды, потягивается, как после долгого сна и, наконец – какое счастье!-  пальцев ее ног нежно касается первая горячая волна.

Старушка вздохнула. Обидно все же. Скорее потому, что не быть ей уже молодой и грациозной, но и потому что все ее мечтания тщетны. Все равно, что пытаться выжать свежий чай из спитого пакетика. Сколько мужчин в молодости, даже в зрелости, предлагали ей «прокатиться» и сулили теплый прибой, разбавленный горячей страстью. Она же, привыкшая быть самостоятельной и «держать марку», лишь улыбалась равнодушно и продолжала строить карьеру. Где теперь эти мужчины и, главное, где теперь эта карьера?.. Все пошло прахом. Вся ее жизнь. Вроде и не жила вовсе, так, мимо проходила. Даже моря ни разу не видела…

Старушка присела на лавочку, положила ладони на потертую трость, сверху примостила тяжелую от мыслей голову. Закрыла глаза, вздохнула тяжело, и снова послышался ей далекий шум прибоя и прерывистый крик чаек. 

Взгляд ее из полуопущенных век наткнулся на синий с золотым тиснением блокнот. Она протянула дрожащую от старческой слабости руку и попыталась близорукими глазами прочесть, что в нем написано. Очки она забыла дома, поэтому строчки подпрыгивали, менялись местами и липли друг к другу и снова, отскакивая друг от друга, разлетались в разные стороны. Но старушка читала о море, о своей несбывшейся мечте, о чайках и бело-голубом маяке, о счастье двух влюбленных друг в друга людей и сердце ее наполнялось радостью. 

Когда она подняла голову, то увидела ее. Свою мечту. Близко-близко. Телесную вялость, вместе со следами лет на теле, унесло ветром, она расправила плечи, взглянула, мечтательно улыбаясь, на левую руку, без морщин и печеночных пятен, все еще сжимающую трость, откинула ее, аккуратно положила синий блокнот обратно на лавочку, встала и направилась к линии, отделяющей берег и теплую соленую воду.

***
По аллее парка шел мужчина средних лет. Женщина, которую он любил всю жизнь, сбежала с детьми и любовником за тридевять… ладно, в Америку…и он мечтал только об одном – оказаться в каком-нибудь монастыре, очень желательно, буддийской, лучше бы сразу в Сливовой деревне, и спокойно зализать раны, не прерываясь на разборки с адвокатами и нудную работу. 

Он представлял, как резные древними заклинаниями деревянные ворота закрываются за ним; как звонит колокол, созывая жителей деревни на медитацию или обед; как поет его сердце под бесконечные мантры монахинь или монахов; как тишину, царящую вокруг, нарушает только дыхание медитирующих и далекий щебет птиц; как уходит боль и на ее смену приходит утешение. 

Мужчина присел на лавочку, чтобы перевести дух и выпить теплого от жары пива. Его взгляд упал на синий, с золотым тиснением блокнот, и рука сама потянулась к нему…
(с)его дня

Приснись мне, если сможешь

еще одна НеСказка)


- У вас бывало такое: просыпаешься и места себе не находишь; готовы на стенку лезть, лишь бы унять жар в груди; когда звонок того, единственного, приравнивается к спасению Вселенной, а молчание - к погребению заживо? Но как назло ему не до вас. Он вообще звонит редко, потому что в этой жизни, он вам чужой. Безнадежность эта разрывает внутренности, тоска по тому, что никогда не сбудется, или по тому, что когда-то было, сильнее всего, сильнее даже, чем зубная боль. 

- Да, конечно, я же человек, - улыбаюсь, а в голове проносится окончание фразы «в некотором смысле».

  Девушка, что сидит напротив, позвонила в мою квартиру пять минут назад. Она куталась в махровый халат, в руке сжимала бутылку красного вина.  Выражение лица было такое, как будто вот-вот заплачет, а губы пытались сложиться в некое подобие улыбки; ее каштановые волосы струились по плечам, заметив мой восхищенный взгляд, она достала из кармана халата заколку и убрала их назад.

- Меня зовут Вера, а вас, как я слышала, Степан Матвеич, да?

- Ну какой же я Матвеич, я просто – Степан, а после первого бокала вообще - Степа.

Девушка снова попыталась улыбнуться, я впустил ее, видно же – человеку позарез нужно пообщаться, выговориться, а реалии нашей жизни таковы, что даже это иногда затруднительно.  

- Понимаете, я жуткая трусиха, - призналась моя гостья после первого бокала вина. – Еще недавно у меня был друг. А у него – жена. Я так и не смогла признаться ему в своих чувствах. За четыре года – ни разу. Может быть, он догадывался, но я все-таки надеюсь, что нет. Если бы не мои сны, я не перенесла бы этого.

Мне много лет; за годы, проведенные в этой квартире, я слышал много признаний от его жильцов. Бывает, подслушаешь небольшой кусочек разговора невольно и уйти не можешь – любопытство загрызет. Я очень любознателен до человеческих страстей. Когда привязан к одному месту долгие годы, ничего не остается, как развлекать себя историями и хлебать ложками то, что людям не нужно и даром – их терзания. Люди это неосознанно понимают, поэтому все «тайные» разговоры ведутся на кухне.

- Со снами мы разберемся потом, - наполняю наши с Верой бокалы, - но почему все-таки вы…

- Почему я не сказала, что люблю?..

Я кивнул.

- Стеснялась, а еще боялась ответа. «Жена» кажется мне непреодолимым препятствием. 

- Мужчины часто бросают своих жен.

- Бросают. Но мой друг не из таких, хотя бы потому, что они всю жизнь вместе прожили. Да и не нужно мне этого. Я была бы согласна даже на самую малость: на редкие встречи, на разговоры ни о чем, на невольные касания…в перерывах я бы мечтала, мучилась, но знала бы, что мы скоро увидимся.  Мы когда гуляли по городу, он мог позволить себе приобнять меня за талию или, скажем, поцеловать руку при встрече, еще, мне кажется, ему нравилось покровительственно гладить меня по волосам в порыве условно отцовских чувств. Вот всего этого мне было бы достаточно, если бы только наши прогулки продолжались и дальше. Но он уехал в другой город, в телефонной трубке так редко раздается звук его голоса. И никакой надежды увидеть его, хоть убейся.

Вера опустила голову на руки и так лежала некоторое время. Тихо-тихо. Я думал, что она уснула. 

- Степа, у вас есть чай? – спросила она слегка приподняв лицо.

- Может быть кофе? 

Я знаю, некоторых людей кофе способен на несколько минут примирить с любой реальностью.

- Мне кофе нельзя, что вы, - Вера по-моему пришла в ужас от мысли, что я могу напоить ее кофе - интересно почему?..

Я промолчал, захочет – сама расскажет. Но вообще-то нетрудно догадаться.

- Все дело в снах, - не спрашиваю – утверждаю. 

Одновременно включаю электрочайник, достаю из буфета чистые чашки с крокусами. Их оставила предыдущая хозяйка. Она почти все оставила мне на радость, когда переезжала к богатому фермеру. Скрывать не стану, подворожил слегка, чтобы у них все сложилось скорее и я смог пару десятков лет пожить один в этой квартире. Чудная вышла пара: добрая друг к другу, песни любят петь и танцевать древний танец фокстрот по вечерам. 

- Да, если я выпью кофе, я могу не уснуть ночью, или усну, но увижу во сне полный бред и проснусь оттого, что сердце будет готово вырваться из груди, а мне не это нужно. Если я буду вести себя хорошо, не буду есть шоколад на ночь, пить кофе в течение дня, если выполню все задания начальства, чтобы меня ничто не беспокоило, то у меня есть шанс прожить во сне другую жизнь. Жизнь, где мы вместе, где у нас дом с садом в каком-то городе, названия которого я не знаю. У нас там дети и розы. В какой-то момент моя жизнь разделилась и кажется пошла двумя разными путями. Наяву - работа и редкие прогулки, вечерами я снова переживала и лелеяла их, прижимала ладонями к щекам, чтобы не забылись, не вернулись в небытие. А во сне я вижу и ощущаю, как развивается наш роман. Я до сих пор чувствую на губах его первый поцелуй. Помню, мне приснилось, что я пришла к нему в кабинет. Зашла тихо-тихо, хотела подсмотреть как он ведет себя, когда рядом нет других людей. Перед ним был ворох бумаг и он занят был их прочтением. Читал, ставил подпись, откладывал в сторону. Судя по куче нетронутых листов слева, работы ему еще предстояло много… Я вам надоела уже, Степан? 

Вера вдруг оторвалась от воспоминаний, встрепенулась, но я вернул ей ее вопрос отрицательным кивком головы, даже говорить ничего не стал. Только позу сменил – выпрямился и скрестил ноги, принял так сказать позу лотоса. Сидеть на стуле было неудобно. Вере-то я предоставил в пользование весь кухонный диван, она на нем могла бы лечь, если бы захотела. 

Знала бы она насколько для меня важно услышать ее историю целиком – в ней целый кладезь эмоций, а это важно, это в некотором роде моя пища. 

- Он заметил меня и встал. Хотел поприветствовать меня как раньше – чмокнуть в щеку - но во сне я смелее, чем в реальности, поэтому я вдохнула глубоко, сглотнула едва осевший на нёбе страх и спросила: « Можно я тебя поцелую?» 

- И что? – я дал Вере понять, что слушаю ее внимательно и активно сопереживаю.

- Он молча кивнул, а я, пока он не передумал, легко прикоснулась к его губам. Думаю, он очень удивился, у него на лице было написано, что он не того ждал. Но я не отстранилась, я продолжила. Я целовала его, пока он не счел нужным мне ответить. Я изо всех сил старалась уничтожить стену, построенную нами наяву и у меня это получилось. В какой-то момент он шумно втянул воздух и обнял меня крепко-крепко. 

Вера неожиданно покраснела, потом улыбнулась:

- Его рука скользнула вниз по моей юбке и уже собиралась проделать обратный путь, только под ней, но тут раздался стук в дверь. Мы вздрогнули и отпрянули друг друга.

- Секретарша? – весело осведомился я.

- Да, - Вера смущенно улыбнулась, румянец ей очень шел. –Представляете, Степа, мое разочарование, когда я проснулась и поняла, что это всего лишь сон?

- Да уж, - я налил Вере еще вина, она залпом выпила свой бокал, стараясь скрыть от меня нахлынувшее отчаяние. 

Она потом долго, минут десять молчала. Я не мешал ей. Я купался в ее настроении; не смотря на общую пасмурность, был в ней тот единственный и неповторимый источник силы, который дает таким как я возможность жить почти вечно, при условии, что мы будем получать по полдозы каждый день, конечно – любовь. 

Люди сами не подозревают, обладателями какого сокровища иногда становятся. Если бы не их извечное стремление пострадать, ну хоть немного, ну хоть до грядущего Рождества, они бы направляли силу, порученную им самим Творцом для благих дел, в более созидательное русло. Они бы поняли, что любовь, не важно, пусть даже неразделенная, сама по себе – источник сокрушительной силы, из любви рождаются , вдохновение, стихи и вселенные, между прочим. И даже если нет рядом любимого, это чувство само по себе сродни вечному двигателю, главное, не придумывать себе повод повздыхать на луну. 

Но Вере я этого конечно же не рассказываю. Человек, который сочинил себе повод поплакать – эгоистичен, все воспринимается им сквозь слезную пелену собственных темных очков, он не верит в силу, он верит в рок, фатум, в то, что желания – это страдания. И не переубедишь. Только, если страдать уже поднадоело. А у Веры сейчас самый разгар. Ну и свой интерес я блюдю, как же без этого.

- Днем я не находила себе места, - гостья моя снова заговорила, а я бросил на язык виноградину и подпер подбородок рукой. – Я переживала свой сон снова и снова. Он смешивался с воспоминаниями, настоящими воспоминаниями, о встрече накануне вечером. На прогулке (кажется, он приглашает меня погулять просто для того, чтобы отдохнуть от собственного привычного мира), мой друг вел себя очень сдержанно, думаю поэтому во сне все случилось с точностью до наоборот.

Девочка моя, Вера, сама не замечает, что глаголет истину. Она говорит: во сне случилось. Именно так и было, не смотря на то, что разумом она осознает совершенно другую картину бытия. А вероятностей их ведь много. Странно даже, как человек неподготовленный может так просто открывать дверь из одной в другую.

- Наяву он шарахался от моих прикосновений. Помню, мы стояли друг напротив друга, я хотела просто убрать челку, упавшую ему на глаза, сделала осторожное движение рукой, но он отпрянул, а я почувствовала, как в сердце мое воткнулась огромная цыганская игла. Именно в тот день я поняла, что между нами никогда ничего не будет. Потом уже, на других свиданиях, когда он дружески меня подначивал, когда полуобнимал за плечи или целовал шутливо в щеку, я уже не могла заставить себя поверить в счастливый исход истории моей любови; я только ловила каждый проблеск ласки с отрешенностью приговоренного к смерти и смаковала их в одиночестве в худшие минуты своей жизни. Хорошо, что не питала иллюзий. Разочаровываться не пришлось. Зато во сне я наслаждалась им так, как наслаждаются пришедшие с севера жаркими лучами солнца. Сколько лет мы вместе прожили…- Вера виновато улыбнулась, - в снах, я имею ввиду, а мне вовсе не надоело быть с ним. Да и он, кажется, очень счастлив. 

- Наступает утро и все заканчивается, - сочувственно кивнул я.

- Да, наступает утро, из сладких грез я попадаю прямехонько в холодную постель. И что хуже всего, боги надо мной будто издеваются, я то и дело нахожу на подушке чужой жесткий волос, его волос, а один раз под кроватью нашла носовой платок, на котором вышила его инициалы и подарила ему на день рождения.

- Наяву? – уточняю.

- И наяву и во сне. И там, и там. До сих пор не понимаю, откуда он взялся. 

Вера вздыхает. Пьет остывший чай и о чем-то думает.

- Спасибо, что дали выговорится, мне это было необходимо. Вы знаете, Степа, мои подруги, они открестились от меня, подозреваю в глубине души они уверены, что неразделенная любовь заразна, как грипп. Хотя возможно им просто надоело мое нытье. А любимый мой звонит хорошо если раз в полгода и кажется не слишком счастлив там. В его голосе я слышу усталость и разочарование. Я помню нашу последнюю встречу. Он тогда только пытался понять принял ли он правильно решение переехать или нет. Мы шли по аллее центрального парка, был праздник, начало мая, все цвело, музыканты старались переманить друг у друга счастливых беззаботных слушателей, дети чуть ли не под ногами резвились, появились лотки с мороженным, в общем, мы гуляли, он мне рассказывал о своих новых проектах, о доме, в котором будет жить, в тот день мы много смеялись, наверстывая будущее друг без друга, я задумалась, взяла его за руку. Жест сам по себе привычный. Мы как-то ходили в комнату страха, там я хватала его за руку по поводу и без, правда после не решалась. Он резко остановился, наклонился к самому моему уху и спросил: «Ты ничего не хочешь мне сказать на прощание?» Я промолчала, у меня так колотилось сердце, я очень боялась себя выдать. Потом думала, вдруг он ждал от меня признания и если бы я, как всегда, не струсила, он бы остался, не уехал.

- Может быть он, как и многие мужчины, ждал первого шага от вас, Вера? Знаете, как это бывает: и хочется, и колется, а так – никакой ответственности. – Я рассмеялся, увидев, как прыснула моя гостья. 

- Я многое отдала бы, что это оказалось правдой. Но не думаю. На прощанье он сказал, что я была ему хорошим другом. Пригласил как-нибудь заехать в гости, обещал познакомить с женой. В тот вечер я единственный раз в жизни напилась. Воспоминания, не водка, жгли мои внутренности, я не знала, куда себя деть, я прощалась с ним, навсегда прощалась. Потом, когда я забылась сном, мне снова приснился парк и его вопрос: «Ты ничего не хочешь мне сказать?». 

- И вы признались ему, - вставил я.

- Да. Во сне все проще, - устало кивнула Вера. 

- И что? 

Она мечтательно улыбнулась, прикоснулась губами к краешку бокала, но не отпила из него:

- Я люблю тебя, - сказала я ему, - уже четыре года хочу тебе это сказать, но у меня не хватает смелости. Я сказала ему: я так хочу быть с тобой, что у меня дух захватывает, когда ты берешь меня за руку. И еще - я знаю, что моя любовь безнадежна. Я больше всего в жизни хотела бы быть с тобой, я отдала бы за это все, слышишь, все, что есть у меня, но ты не примешь моей жертвы. Я сказала ему: ты уезжаешь, а я остаюсь, как мне пережить это? 

- И что он вам ответил, Вера?

- Он рассмеялся, погладил меня по волосам, нежно и покровительственно, как он иногда делал наяву: «Ты не знаешь, что я развелся с женой, разве? Все наши общие знакомые уже сто раз обговорили друг с другом эту новость; мне казалось, в этом городе нет ни одного человека, который бы еще об этом не слышал, выходит я ошибся?»  Ну и дальше, вы понимаете, Степан, все как в женских романах, и хороших, и плохих, во всех без исключения. За таким признанием в книгах обычно следует поцелуй, потом сцена любви, потом свадьба. Иногда еще рождение ребенка. В моих снах история развивалась точно по такому сценарию. Глупость конечно. Но все девчёнки до старости мечтают именно о таком развитии событий и не принимают иного, я не исключение. Этой ночью я прожила еще несколько упоительных лет рядом с ним. А наяву прошел год, как он уехал, и за этот год я всего несколько раз слышала его голос. Выпьем.

Вера взяла бутылку, вылила себе остатки «киндзмарули», выпила залпом и собралась уходить. 

- Если бы у вас была возможность уснуть и остаться в той реальности навсегда, вы бы согласились? – спросил я ее.

- Без сомнения, - сонно кивнула она. 

- Даже если внешне это будет выглядеть не очень хорошо? – уточнил я.

- Не очень хорошо это как? – равнодушно поинтересовалась Вера.

- Ну… - я замялся, - это будет выглядеть так, будто вы умерли.

Вера неопределенно махнула рукой:

- Я уже, можно сказать, не жива. Мне жить тошно. Скоро сопьюсь, наверное. Спасибо вам, вы помогли мне пережить еще один вечер. Можно я буду к вам заходить. Нечасто. Не хочу, чтобы мое нытье и вам надоело.

- Можете-можете, - улыбнулся я. 

Вот и хорошо. Вот и молодец, что разрешила. Без ее разрешения, я ничего не смог бы для нее сделать.

За Верой закрылась дверь. Я сел в кресло, сбросил с себя человеческое обличье и свернулся калачиком в вентиляционном отверстии. Но вдруг подумал: «сопьется она, как же» - и рассмеялся от переизбытка чувств.

© Copyright: Таньчо Иванса, 2013

И так бывает)

НеСказка

Мы собираемся пить кофе. За знакомство, на брудершафт, как и положено двум случайным знакомым, которым кажется, что они уже не одну жизнь вместе растят детей и умирают в один день.

Я сижу и смотрю, как ее пальцы парят над плитой, как она убирает с огня, а потом ставит обратно старенькую медную джезву, с тоненькой паутинкой узоров облупившейся красной краски.  
- А ведь заметила тебя, там, в метро, - говорит она, не поворачивая головы.
Голос ее звучит глухо. Нюта, как и я, сдерживает слезы радости. 

- Такое дурацкое было бы расставание, если бы ты не пришла сегодня, - киваю, а она улыбается, ей даже не нужно поворачивать голову, чтобы я это увидел. - Сейчас я уже смутно помню, как зашел, спустился по щербатым ступеням, нырнул в разноцветную шумную толпу, зато как увидел тебя, помню четко. Только это, по сути, и помню. Четыре дня без тебя как-то совсем стерлись из моей памяти, точнее они никогда в нее и не попадали. 

- Пять метров, разделяющие нас, показались мне трассой Москва-Новосибирск, настолько они были непреодолимы в такой толпе, потому что у меня подмышкой как назло не оказалось складного летательного аппарата, а ведь не расстаюсь с ним обычно, - улыбаюсь собственной шутке, и ты улыбаешься и разливаешь кофе в невесомые фарфоровые чашечки. Они белые, без надписей, только небольшая синяя лилия возле самой ручки. Странно, первый раз такое вижу. 

Я продолжаю. Мне кажется, если я сейчас замолчу - наваждение рассеется. Окажется, что на самом деле ты не вернулась из мира, который тебе снился с детства, ради одного моего взгляда там, на перроне – именно это ты мне сообщила первым делом, вечером, когда я открыл дверь и увидел на пороге свое потерянное счастье, простоволосое и довольное.

- На твоем веснушчатом лице играла улыбка, - говорю, - а свет, льющийся из твоих зеленых, как земляничный лист, глаз, мог бы ослепить меня, но я вовремя зажмурился.
Она смеется, я с облегчением выдыхаю. Вряд ли наваждения могут так заразительно смеяться и при этом варить такой обалденный, судя по запаху, кофе. 

Нюта открывает верхний шкафчик, рядом с плитой, и мне становится совсем легко. Так скрипеть могут только настоящие, сделанные руками человека, предметы мебели, и только от рук живых людей. 
- А все твои желтые джинсы и оранжевые кеды, - отвечает. – Такую красоту не каждый день встретишь на мужчине своей мечты. Вообще на мужчине. Когда я подняла взгляд и увидела васильковый блеск глаз и брови сложившиеся в некое подобие крыши, как у Пьеро… Я сделала шаг в тот вагон только потому, что была в шоке, от твоей неотразимости! 
Я не могу веселиться, вспоминая тот день. Пока - не могу:

- Когда твое пальто, цвета зачумленной вишни, взвилось от невесомого прикосновения холодного ветра, прилетевшего с поездом, у меня еще была надежда, что я смогу проследить на какой остановке ты выйдешь. Я думал буду на каждой станции выходить из вагона и двигаться в следующий, ближе к тебе и смогу тебя догнать. 

Нюта перемалывает мускатный орех в небольшой деревянной ручной мельнице. В моей кухне поселяется аромат ее фантазий с ореховой горечью и я знаю, что это навсегда. И я благодарю всех известных мне богов за это чудо. Мысленно, вслух мне пока еще немного стыдно.

- Но потом я увидел вагон, в который ты села. Только я, больше никто не заметил, что внутри него не было никого. Да и самого вагона не было. Были только двери, с дурацкой надписью: «Не прислоняться». А сразу за ними дорога – разноцветная мозаика брусчатки среди поля, засеянного незнакомой голубой травой, а вдалеке город – золотые черепичные крыши, вперемешку с перистыми облаками цвета латте, такой мы могли бы пить с тобой пять минут спустя, если бы за тобой не закрылись двери. Но я не захотел бы тебя остановить, даже будь у меня такая возможность. 

- Правда? – Она добавляет в свою чашку мороженое, от пластмассовой банки исходит пар, а я только и думаю о том, как в таком же тумане, только рычащем, как пасть льва, не получившего кусок мяса, исчез поезд.
- Истинная, - улыбаюсь.

Нюта наконец садится напротив меня, по-детски подперев ладонями подбородок.
- Где же ты был? – спрашивает. Серьезно так, без тени шутки. – Всю мою жизнь, в интернате и потом, когда уже в институт поступила, у меня были только сны. Однокурсникам я кажусь красной вороной, они не общаются такими как я.

- Почему красной? – улыбаюсь и пробую кофе. У меня во рту не просто праздник – натуральное шапито с акробатами и клоунами.
- Потому что белую ворону можно встретить, представить даже можно, бывают же белые слоны, а вот красную, как ни тужусь –не могу.
Мы смеемся, заразительно, наперебой, один прекращает – второй начинает. Сквозь смех пытаюсь выяснить:
- Как же ты меня нашла?
- Ерунда, - отвечает, отсмеявшись. – Моя знакомая учится на твоем курсе. Я случайно с ней встретилась, она меня спросила «как жизнь?», мне почему-то вдруг обидно стало, что у всех есть эта самая «жизнь», а у меня только работа и учебники, ну я и рассказала ей свой сон о тебе. Она вдруг посмотрела на меня, серьезно так: «Сашка что ли? У нас по нему полтора курса сохнет, но он…»

- Сон? – прерываю Нюту, мне вдруг становится не до смеха.
- А ты, что действительно думаешь, что бывают поезда – входы в другой мир, пусть даже самый распрекрасный? – улыбается, хитро так, от этого на ее правой щеке появляется небольшая ямочка. 

Я ее не слушаю, у меня в голове шум, мурашки по коже и сердце готово вырваться из груди: 
- И что же, ты и сейчас спишь? – спрашиваю.
- Да, - пожимает плечами. – Но от этого я не менее настоящая, чем та, которая сопит под двумя одеялами в моей комнате.
- Почему под двумя одеялами, сейчас же только середина сентября? – задаю вопрос почти не соображая, зачем мне это знать. Кофе перехотелось, чашка мне жжет руку и я ставлю ее на стол, ее звон вдруг возвращает меня в некое подобие реальности.

- Когда Тень покидает спящего, он мерзнет, - просто отвечает Нюта. Если бы она сказала дважды два – четыре, это прозвучало бы из ее уст столько же обыденно, и потом зачем-то спрашивает, скорее себя, чем меня, как будто вот только что вдруг задалась этим вопросом: - Зачем спящему Тень?..
- Так ты тень? – стараюсь не понимать очевидного, но, к сожалению, мама родила меня вундеркиндом, к тому же доверчивым.
- Да, но это не имеет значения. Я же не могу себя, ну то есть Нюту, доверить кому попало, - она смеется, внезапно подымается, но прежде чем исчезнуть окончательно, успевает мне шепнуть всего пару слов. Их оказывается достаточно, чтобы знать, где я найду себя на грядущем рассвете... 

Мистер Совершенство

«Я - никто. Такова цена моей свободы. 
И дело даже не в том, что я свел социальные связи к минимуму. Я сознательно лишил себя самого главного – возможности, а главное – желания -  быть кем-то. Качу по свету, без разбору и цели, даже перекати-поле в своем хаотическом движении в куда-то - более логичен, нежели я в выборе направления. Меняю поезда, вокзалы, гостиницы, нигде не останавливаюсь надолго и не веду никаких разговоров в пути. Передвигаюсь стремясь стать не человеком, а бесцветным веществом без вкуса и запаха. 

Не стараюсь, уже умею - течь, струиться, быть незаметным. Никому. Не путешествуя – слегка касаясь незнакомых городов. Не говоря – слегка нашептывая кассиршам и барменам. Не происходя – существуя без цели. Не становясь, не воплощаясь, не свершаясь – невидимкой. И так уже пять сотен лет. Запутываю следы в итак бесконечном лабиринте дорог и рельсов. 
И что? – спросите Вы.
 
А вот так, - разведу я руками и развернусь к Вам спиной, чтобы пойти дальше по своему пути в Никуда.
 
Я – никто. Такова цена моей свободы». 

Я не знаю, зачем испортил офигительный зимний закат этими почти борхесовскими инсинуациями. Вроде бы правду написал, я действительно иногда так живу, а вроде бы и не совсем – поди разберись теперь. Хорошо, что в мой компьютер кроме меня никто не лазит. Некому. Хотя… написанные, их обрывки перестали ворохом кружить в голове, и я теперь снова свободен стать кем угодно.

Полчаса назад я сошел с поезда, удивился тому, как всего за несколько лет изменился киевский вокзал: ничего общего не осталось, только здание метро, - пошел прямо, потом направо и вверх. Туда, где красный корпус Университета. Действительно красный. Меня в юности умилял этот цвет. Присел в парке на скамейку, достал нетбук. Для стационарных компьютеров и ноутбуков у меня слишком динамичная жизнь, а это чудо техники, размером с томик Пушкина, очень помогает мне в моих путешествиях и терзаниях.. Сел, записал, забыл. А путь мой всегда сам приводит меня туда, где я должен быть именно в этот единственный миг.

Когда я понял, что уже не чувствую пальцев, что мороз хоть и легкий, но весьма колючий, если сидеть на одном месте два часа, что хочу кофе и, наконец, обратил свой взор на окружающий мир, стало ясно, что бежать никуда не нужно – кафе вот оно, прямо за моей спиной. Круглая мазанка с домашней кухней. Кофе у них, впрочем, оказался не слишком на мой притязательный вкус, но как только небольшая фарфоровая чашечка экспрессо оказалась в моих руках, я думать забыл о нем. Душа вытянулась по струнке, мышцы напряглись, готовые к прыжку...шучу - просто к дальнейшей дороге, в организме поселился азарт и любопытство – кто на этот раз? что дальше?..

***
Это мой любимый цвет – цвет зимних сумерек за полчаса до наступления настоящей темноты, не нарушаемой даже луной. И шорох танцующих снежинок за окном в звенящей тишине моей бессонницы. И запах маминых пасхальных булочек – он витает в моем доме все время от Пасхи до зимы, а под Рождество стает явственней, будто мама здесь и только из печи их достала. Не будь их – я не пережила бы эту зиму, как прошлые. Слишком велико мое желание уснуть навсегда, свернувшись калачиком в норке из одеял и подушек. Сейчас даже больше чем раньше.
 
Доктора скажут – депрессия, я кивну головой и подумаю – бессилие. Их заумные словечки только подливают масла в огонь. А я не хочу масла, я хочу воды. Успокойте пламя воспоминаний, сжигающее меня изнутри, затушите пожар в груди, пусть вихрь новорожденной радости разорвет меня в клочья – не жалко. Лучше уж так, чем как сейчас. Очень вас прошу, пожалуйста! 

Некому отвечать. Одиночество не бывает неполным, оно либо есть, либо нет. У меня - есть. Тени, что на стене – не в счет. Они молчат, угрожающе и равнодушно одновременно. И с холодным вниманием ждут чего-то. Оказывается и так бывает. Они не трогают меня. Я - их. Можно сказать, что мы живем дружно. 

 Ад  это место где человек остается наедине с собой. Не менше, но и не больше…
 
- Кто там? – спрашиваю, хотя вряд ли тот, кто пять секунд назад позвонил в мою дверь, услышал мой вопрос. Если даже там маньяк, то так мне и надо, хоть какое-то развлечение.
- Кто вы? 

Стоит, модный такой – в длинном пальто цвета индиго, шляпе, из-под который выбиваются рыжие кудри, мальчишеское лицо, кажется даже с веснушками, на ногах высокие, до колен ботинках на шнуровке. 

- Можно? – спрашивает и улыбается во всю ширь, так, словно я его родная бабушка, а я ему даже в дочки не гожусь, мы с ним одногодки. 

- Заходите, - пожимаю плечами. Кутаюсь, зябко нынче, жестом показываю ему где кухня и куда проходить. – Чаем напою.

- Вы даже не спрашиваете, для чего я пришел, - незнакомец еле скрывает восхищение.
Чего он такой довольный? Я ему даже завидую белой завистью. Сама я не помню когда последний раз так добродушно и как-то по-детски радовалась непонятно чему. Радость она, как правило, сама по себе, ни почему. 

- А какая разница, - отвечаю. -  Либо убьете меня, либо ограбите, либо сядете и за чашкой горячего чая мне все и расскажете.

- А если я пришел просто так? – луквво щурится рыжий.
- Так не бывает. Ко мне и по делу-то никто не ходит, потому что во всех делах на свете, трудно найти мои.
- Как же вы на жизнь зарабатываете? – в его голосе почти не слышно удивления.
- Как-как, как все, фриласер я, - отвечаю. Откуда он взялся такой любопытный на мою голову.

Включаю чайник, достаю засахаренное айвовое варенье, как красна-девица в холодильнике томится, чуть ли не с прошлого нового года, даже коса на улицу не выглядывает. 
- Больше ничего нет, печенье слопала, пока статью писала, - говорю. Зачем незнакомцу такие подробности, не знаю. 
- Мне сейчас нужно отлучится, - смеется, выходит в коридор, застегивает плащ на все пуговицы, из кармана достает длинный белый шарф, обматывает его несколько раз вокруг шеи, но его концы все равно спадают до пола. – Взамен оставляю рюкзак. У меня к вам только одна просьба – когда вернусь, не прогоняйте. 
- Ладно, - не могу сдержать улыбку. Незнакомцу удалось то, что последние полгода никому кажется не удавалось – вызвать во мне интерес. 

Закрываю за ним дверь. Отодвигаю ногой рюкзак. Думаю – как же так, я даже имени его не спросила. И вообще – вдруг в сумке бомба? 
Хотя вряд ли – кому я нужна?..

***
Странная такая, но хорошая, - думаю, сметая с прилавков все, что имеет хоть какое-то отношение к еде. Я не ел с самого утра, да и то, пачка печенья, еще кажется советского периода, запитая хорошо разбавленным, приторным чаем из пакетика, которые мне принесла проводница в семь утра, трудно назвать едой. А барышню, от которой сбежал десять минут с твердым намерением вернуться, напрягать своей проблемой как-то не хочется, она и так какая-то замученная. Глаза тусклые - море поздней осенью; светлые волосы, оттенка созревших колосьев, завязаны в какое-то странное явление, не хвост, не греческий узел, что-то иррациональное, в общем: в этом есть прелесть домашнего очага, возле которого не нужно претворятся чем-то иным; выцветшая оранжевая кофта, серый шерстяной платок, в который она все время кутается, правильные черты лица, пухлые, по-ребячески надутые губки, толи от тоски, толи всегда такие. 

Красивая, но какая-то поникшая.
Повезло, нечего сказать. Я еще не знаю, зачем я явился к ней через полчаса после заката, но в этом, как и во всем в моей жизни, есть четкий замысел и смысл. Можно даже не дергаться по этому поводу. 

Как же это хорошо - не дергаться, знать, что всё для чего-то есть, а для чего – потом разберемся. А если не разберемся, то где-то есть те, кто все это придумал, воплотил в моем лице и при желании можно у них спросить, хоть я никогда и не пробовал – мне теперь достаточно просто знать, что это можно теоретически сделать. 

Улыбаюсь молоденькой синеглазой кассирше, взлетаю на пятый этаж по лестнице, не люблю лифты, звоню, открывает. Улыбается робко, похоже на то, что она забыла как это делается. Ничего я ей напомню. Может быть именно для этого я здесь. 

- Я решил вас покормить, а то вы слишком стройная, у меня радом с вами комплекс неполноценности вот-вот разовьется, - говорю. 

Смотрит исподлобья, смеется одними глазами. Наверное, когда-то она была озорной и радостной, остается только гадать, что с ней случилось.  

Я, конечно, вру, никакой комплекс у меня разовьется, потому что фигуру мою неидеальной назвать сложно. 

Ставлю пакеты на пол, для того, чтобы расшнуровать стилы мне приходится присесть, очень медитативное занятие, ничего не скажешь. По-хозяйски снимаю пальто, прохожу в кухню, чувствую себя как Дед Мороз, только у меня вместо подарков много вкусностей. Она прислонилась к косяку двери, склонила голову, заинтересованно наблюдает за моими действиями, молчит. 

- Меня зовут Игорь, - говорю, чтобы не молчать. Она кивает. 
Для нее я теперь навсегда останусь Игорем. Это не то, чтобы неправда - у меня много имен и все настоящие. Для кого-то одного. Знакомясь, я называю имя, которое вертится у меня на языке, потому что в конечном итоге неважно – как меня зовут, лишь бы звали время от времени. Что ж, Игорь, так Игорь, буду зваться так следующие лет двадцать-тридцать. Посмотрим, как пойдет.

- Аня, - отвечает подумав. 
Ее взгляд провожает мои движения: к пакету, к столу, обратно к пакету, снова к столу. А я прямо горжусь собой – сыр двух сортов, виноград, московская колбаса, французский багет, банка оранжевой икры, горчица зернами, помидоры, пирожные с маленькими вишенками на шоколадной поверхности, фруктовый чай, и мандарины. 
- У вас в пакетах Новый год, - улыбается, наконец сходит с точки стояния, достает деревянную доску и огромный нож, неожиданно лукаво улыбается, потом отворачивается и начинает делать бутерброды. Я сажусь за стол, незаметно для нее щелкаю большим и указательным пальцем и с улицы, в такт танцующим за окном снежинкам начинает звучать блюз. 

***

Музыка… Наверное Олег, сосед, подъехал к подъезду, открыл дверцу и наслаждается теперь, а жена его, Алинка, сидит и ужин в который раз разогревает. Но, все равно, спасибо, сто лет уже музыку не слушала, тем более джаз. Когда-то в юности, пластинки Армстронга и Холлидея были моими любимыми, но с тех пор много воды утекло. А эту композицию не узнаю почему-то. Может кто из новых… 
И вообще – в этом что-то есть, кормить усталого мужчину. Давно забытые ощущения, приятные, кто бы спорил. Правда, тут еще вопрос – кто кого кормит. 
- Игорь, у вас ко мне дело? Или вы просто дверью ошиблись, а признаться стесняетесь? – поворачиваю к нему голову, не слишком вежливо, наверное, разговаривать стоя спиной к собеседнику, но у меня важное дело, я режу колбасу. 
- Трудно сказать, - проводит рукой по волосам, они у него средней длины и вьются, ставит локоть на стол, голову на ладонь, улыбается лучезарно. 
- И все-таки? – улыбаюсь в ответ, трудно сдержаться, когда тут рыжий уставший ангел разговоры разговаривает. 
- Меня сюда ноги принесли, причем в полном смысле слова. Я не специально. Я всегда оказываюсь там, где я нужен.
- Как Мэри Поппинс? В детстве это была моя любимая книга.
- Ну да, и «остаюсь, пока ветер не переменится», - смеется. 
Я уже закончила, расставила тарелки с угощением, заварила чай, села напротив него. 

Ну и дела, надо же, леди… то есть…мистер Совершенство, в моей квартире, а ведь до Рождества еще четыре недели. Чудеса…


© Copyright: Татьяна Иванова 6, 2012