хочу сюда!
 

маргарита

39 лет, стрелец, познакомится с парнем в возрасте 35-48 лет

Познавательные дискуссии на Сноб.ру (о Галилее)

Случайно попал на познавательную перепалочку интеллектуалов) Рекомендую прочитать обе статьи, но в блог вынесу именно ответ Глебычу от Игоря Дмитриева (кусочек). Полная статья ТУТ
Статья Невзорова ТУТ

Если интересно проверить себя, то сначала советую прочитать именно Невзорова.

Небрежный плод его забав.
Ответ Александру Невзорову

Было бы странно и даже противоестественно, если б А. Г. Невзоров обошел своей дразнящей мыслью такой волнующий эпизод в истории науки, как процесс над Галилео Галилеем 1633 года.

Мне понятен пафос Александра Глебовича в его борьбе против невежества и разнообразных видов мракобесия. Заслуживает если не уважения, то внимания избранный им метод: бороться с чужим невежеством, опираясь на собственное полузнание и небрежный дилетантизм. Далее я коснусь только галилеевского сюжета в опубликованном в «Снобе» фрагменте из, как я понял, новой (или уже вышедшей в свет) его книги. И ограничиваю я себя этим сюжетом именно потому, что как профессиональный историк науки не берусь судить о том, что лично не изучал.

 «Всесильный бог деталей»

Он знал, хотя не без греха…

А. С. Пушкин

Начну с «мелочей», которые, хотя и не затрагивают, как правило, общую позицию г-на Невзорова, тем не менее служат выразительной иллюстрацией его стиля, методов работы и осведомленности в том, о чем он пишет. При этом приводимые ниже комментарии к отдельным высказываниям А. Г. Невзорова будут содержать кроме критики также некоторую дополнительную информацию, как я надеюсь, интересную для читателей.

1. Александр Глебович почему-то называет Галилея «доктором». Увы, это по меньшей мере неточно, как бы ни понимать это слово, поскольку Галилей, проучившись с 1580 по 1585 год в Пизанском университете на врача, не получил никакой ученой степени. Да и лекции по медицине он посещал крайне нерегулярно.

2. Любопытно также следующее утверждение А. Г. Невзорова: «Папа Лев Х отнесся к ней (теории Коперника. — И. Д.) иронично, но весьма доброжелательно, а кардинальская курия его поддержала. В 1532 году система Коперника была официально представлена на чтениях в Ватиканских садах, причем не кем-то, а личным секретарем папы».

Во-первых, дело было в 1533 году. Во-вторых, по тому, как построен абзац, у читателя может сложиться впечатление, будто в 1532 году в понтификат папы Льва X (и, возможно, в его присутствии) в Ватиканских садах состоялось некое особое публичное мероприятие (чтение), на котором папский секретарь изложил идеи Коперника. Но это не так.

Начну с того, что Лев X скончался много раньше, в 1521 году. В 1533 году доклад папе Клименту VII был сделан Иоганном Альбертом Видманштадтом (J. A. Widmanstadius; 1506–1557), который только что стал папским секретарем и который в награду за свое сообщение получил от папы ценный греческий кодекс с трудами Прокла (V век) и Александра Афродисийского (конец II — нач. III века). На этом манускрипте Видманштадт сделал следующую надпись: «Климент VII, верховный понтифик, подарил мне этот кодекс в Риме в 1533 г. после того, как мною в садах Ватикана в присутствии кардиналов Ф. Урсино, И. Сальвиато, епископа Витербианского Петра, а также Матвея Курциуса, медика и физика, было объяснено учение Коперника о движении Земли. Иоганн Альберт Видманштадт, прозванный Лукрецием». «Чтение в Ватиканских садах» представляло собой просто ученую беседу пятерых прелатов плюс секретаря Его Святейшества.

Теперь о Льве X (в миру — Giovanni de’ Medici; 1475–1521; понтификат: 1513–1521), одном из самых экстравагантных римских пап, блестяще образованном, умном и деятельном цинике. (В одной почтенной энциклопедии о нем было сказано так: «Приписываемое ему [Льву X] изречение, что христианство — доходная басня, весьма сомнительно; но несомненно, что религия не имела влияния ни на его частную жизнь, ни на его политику»). Во время V Латеранского собора (1512–1517) этот папа обратился к императору, королям и университетам с просьбой прислать сведущих людей для участия в работе комиссии, которой было поручено составить новый календарь. Откликнулись многие, в том числе и Коперник, однако его переписка со Святым Престолом по поводу календарной реформы не найдена. (Замечу также, что в литературе, главным образом, научно-популярной и философской, время от времени появляется утверждение, будто едва ли не основной причиной создания Коперником гелиоцентрической теории стала потребность в календарной реформе. Сомневаюсь. Разумеется, в принципе гелиоцентрическую теорию можно было использовать и с этими целями, однако, исправить и даже заменить календарь, как показывает деятельность К. Клавиуса (Chr. Clau или Clavius; 1537 или 1538 — 1612), сыгравшего ведущую роль в реализации календарной реформы и отнюдь не коперниканца, можно было и не меняя традиционной космологии. Упоминание самим Коперником важности его «системы мира» для решения календарных проблем было элементом, как бы мы сегодня сказали, пропагандистской стратегии).

Что же касается Льва X, то никаких сведений о его отношении к теории Коперника (ироничном или каком ином) не имеется.

3. А. Г. Невзоров пишет: «Как показал пример Бруно, пяти поленниц хватало, чтобы прекратить любой спор, ставший некомфортным для академиков».

Создается впечатление (раз уж, по Невзорову, пять поленниц использовали для комфорта именно «академиков»), что Дж. Бруно пострадал «за науку». Между тем именно «за науку» инквизиция никого на костер не отправила. Дж. Бруно пострадал отнюдь не за свои научные взгляды, которые были весьма эклектичными, с изрядной примесью фантастических спекуляций. Некоторые историки науки не без основания полагают, что ни о каких «научных» идеях Бруно говорить вообще не приходится, за отсутствием оных. Естественно-научные открытия интересовали его в первую очередь как подкрепление его мыслей о смысле жизни, смысле существования Вселенной и т. п.

Кроме того, полный текст приговора с обвинениями Бруно не сохранился. Взвешенную точку зрения на процесс над ноланцем можно найти в работах Ю. Л. Менцина и M. Finochiaro (Philosophy versus Religion and Science versus Religion: The Trials of Bruno and Galileo // Giordano Bruno: Philosopher of the Renaissance / Ed. Hilary Gatti. Aldershot (England): Ashgate, 2002. Pp. 51–96).

4. Почему-то Александр Глебович полагает, что «папа Урбан VIII (Маттео Барберини) — известный астроном своего времени, убежденный геоцентрик, последователь Аристотеля и Птолемея».

Разумеется, никаким астрономом, да еще «известным» Урбан VIII не был. Будущий верховный понтифик окончил Пизанский университет со степенью доктора обоих прав, служил референдарием, губернатором Фано (небольшого города на побережье Адриатического моря), нунцием во Франции, в сентябре 1606 года стал кардиналом и архиепископом Сполето.

Что же касается уверений А. Г. Невзорова в убежденности папы в справедливости именно геоцентрической теории, то здесь все было сложнее. Так, например, в 1624 году Урбан следующим образом высказался о теории Коперника: «Святая Церковь не осуждала эту теорию как еретическую и не намерена это делать впредь, она только указала на известную опасность этой теории. Однако не следует бояться того, что когда-либо будет доказана ее истинность». Согласитесь, для «убежденного геоцентрика» и «последователя Аристотеля и Птолемея» подобное высказывание (а оно не единственное) звучит как-то странно. Далее я еще вернусь к этой теме.

5. Обращает на себя внимание и другое смелое утверждение А. Г. Невзорова: «Барберини, до того как стал папой, много лет дружил с Галилеем и даже посвящал ему восхищенные стансы. Друзья подолгу и страстно спорили о “конструкции неба”. Более того, та работа Галилея, что стала основным предметом обсуждения на процессе, была сделана по прямому указанию Урбана, предложившего Галилею сравнить системы Птолемея и Коперника в фундаментальном труде».

Да, отношения М. Барберини и Галилея были дружескими до июня 1632 года, когда на стол Святейшему положили книгу Галилея «Диалог о двух системах мира». Однако никаких «долгих и страстных» споров по поводу «конструкции неба» между ними не было. Был один разговор, в котором можно увидеть некое предвестие будущего инквизиционного процесса. От близкого друга и биографа папы Урбана VIII Агостино Ореджи известно, что как-то, не позднее 1623 года (точную дату история не сохранила), между Маффео Барберини и Галилео состоялся обмен мнениями по космологическим вопросам. Галилей поделился своими планами написания книги, в которой он надеялся доказать истинность гелиоцентрической теории. В ответ Барберини «высказал все, о чем размышлял в одиночестве, а в конце беседы спросил: способен ли Бог расположить орбиты планет, звезд и всех видимых небесных тел иным образом, изменив при этом все расстояния, координаты и направления движений светил? <...> Если Бог способен это сделать (в чем Барберини, конечно, не сомневался, его вопросы были сугубо риторическими. — И. Д.), то можно ли тогда полагать пределы божественной силе и мудрости? Услышав такие слова, сей ученейший муж [Галилей] погрузился в глубокое молчание». А что, собственно, мог ответить Галилей? Разве что спросить: «Если так, Ваше Святейшество, то зачем тогда наука?»

К мысли же написать «Диалог о двух главнейших системах мира — Птолемеевой и Коперниковой…» («Dialogo sopra i due massimi sistemi del mondo tolemaico e copernicano») Галилей пришел самостоятельно. Будучи в 1615–1616 годах в Риме, он (в начале января 1616 года) делает первые наброски своей теории приливов, согласно которой приливное действие обусловлено в первую очередь вращением Земли вокруг своей оси. Возможно, в общих чертах основная идея этой теория была сформулирована первоначально венецианским другом Галилея Паоло Сарпи (P. Sarpi; 1551–1613) еще в 1595 году. Галилей развил соображения Сарпи и изложил их в систематическом виде без упоминания имени венецианца (какие счеты между друзьями!) в небольшом трактате Discorso del Flusso e Reflusso del Mare («Беседы о приливах и отливах моря»), написанном в форме письма новоиспеченному кардиналу Алессандро Орсини. Затем из этого сочинения вырос пространный трактат с почти тем же названием, которое, однако, не устроило Урбана. Папа полагал, что «заглавие и предмет (soggetto) [книги] не должны быть посвящены приливам и отливам, но исключительно (assolutamente) математическому рассмотрению позиции Коперника относительно движения Земли с целью доказать, что если не принимать во внимание Божественное откровение и Священное учение, то, опираясь на эту позицию, можно спасти явления, сведя тем самым на нет (sciogliendo) все контраргументы, которые могли бы представить опыт и перипатетическая философия. И потому никоим образом не следует считать это [коперниканское] мнение абсолютно истинным, но лишь гипотетическим и не связанным со Священным Писанием». Галилей выполнил это указание папы и изменил заглавие своего трактата на то, под которым он известен ныне.

6. Весьма странно выглядят некоторые констатации г-на Невзорова по поводу кардинала Роберто Беллармино:

i. «Второй по значимости (заочный) персонаж (процесса 1633 года. — И. Д.) — великий инквизитор кардинал Роберто Беллармино…».

Разве Беллармино был испанцем или служил в Испании? Титул Inquisitor Generalis (который у нас переводят как «Великий инквизитор») характерен для испанской и португальской инквизиций. В Римской инквизиции иногда так называли «генеральных секретарей» Святой службы, но то были иные по характеру, статусу и вменяемым обязанностям должности. Беллармино был кардиналом-инквизитором.

ii. «Он был не просто знаменитым ученым, но настоящей звездой академизма. И тоже если и не другом, то приятелем Галилея».

Почему-то Александр Глебович любит делать из действительно образованных прелатов непременно «ученых», да еще «известных» или «знаменитых» (чем? какими открытиями или научными сочинениями?). Беллармино был «звездой академизма», но только в том, что касалось теологии. Его же математико-астрономические познания были стандартными для его времени, т. е. умещались в рамки университетского квадривиума. Плюс благоприобретенная информация из разных источников (от знакомых, друзей и т. д.). Да, он знал, что такое «параллакс», но это не делает его «знаменитым ученым».

И разумеется, Беллармино не мог быть и не был ни другом, ни приятелем Галилея.

iii. «…Умерший в 1623 году Беллармино…» Как я уже давно заметил, философствующим дилетантам труднее всего даются хронологические нюансы, наверное, потому, что они «выше этого». Кардинал Роберто Беллармино скончался 17 сентября 1621 года.  

7. Еще одна цитата: «Следует отметить, что сам процесс дознания производился не в подвалах инквизиции, а в одном из римских дворцов. Галилей провел под замком всего несколько дней после третьего (второго?) допроса. Местом его краткого заключения были пятикомнатные дворцовые покои с видом на Ватиканские сады. Галилею был придан слуга и камердинер».

Здесь тоже надо кое-что уточнить. За все время процесса, с 12 апреля по 22 июня 1633 года, Галилей не провел за решеткой ни дня. Спустя четыре дня после начала процесса он писал своему родственнику Джери Боккинери, что в помещении инквизиционного трибунала, где его содержали «...все было устроено для того, чтобы я мог продолжать оставаться в уединении, но с необычными удобствами и размахом, в трех комнатах, являющихся частью жилища прокурора Священной канцелярии (Галилею предоставили appartamento del fiscale, то есть квартиру обвинителя. — И. Д.); у меня есть разрешение на прогулки по довольно большой территории. Что касается моего здоровья, то, слава Богу, оно в неплохом состоянии благодаря усердной заботе синьора посла (Тосканского посла в Риме Франческо Никколини. — И. Д.) и его супруги, которые всеми силами пекутся о моих удобствах даже свыше того, в чем я нуждаюсь». Сам «синьор посол» докладывал во Флоренцию, что комиссар инквизиции Винченцо Макулано (который вел допросы и который действительно был талантливым инженером и разбирался в математико-астрономических проблемах, высказываясь иногда в пользу теории Коперника) принял Галилея «по-дружески и предложил поселиться в комнатах судебного обвинителя, а не в тюремных камерах, отведенных для преступников». Таким образом, «он не только находится вместе с членами [инквизиции], но и может свободно выходить и гулять во внутреннем дворике резиденции». Поэтому утверждение А. Г. Невзорова, будто «Галилей провел под замком всего несколько дней после третьего (второго?) допроса», лишено всякого смысла.

Слуге ученого было дозволено ему прислуживать, а слугам из тосканского посольства — приносить ему еду утром и вечером. Кроме того, Галилей мог вести переписку.

8. Любопытна версия А. Г. Невзорова по поводу мер воздействия на Галилея со стороны Урбана: «Чуть позже (т. е. после первых трех допросов. — И. Д.) папа устал переубеждать старика, вспылил и предъявил в защиту геоцентрической теории набор щипчиков из пыточного арсенала инквизиции. (Его лишь показали обвиняемому, да и то издали.) Галилею этот довод показался настолько убедительным, что он сразу признал научную правоту своего старого друга Барберини».

Приведенное описание стоит грандиозного живописного полотна: «Папа Урбан VIII издали показывает Галилею инквизиционные щипчики».

Из описания А. Г. Невзорова создается впечатление, что папа лично вел допросы или, по крайней мере, беседовал с Галилеем во время процесса. Разумеется, ничего подобного не было. Накануне, во время и после суда они ни разу не общались. Все было, мягко говоря, не совсем так, как изложено А. Г. Невзоровым. Решение Урбана, принятое им 16 июня 1633 года, гласило:

«Ознакомившись со всем ходом дела […] и выслушав показания, Святейший определил допросить Галилея относительно его намерений (super intentione), пусть даже с угрозой пытки (etiam comminata ei tortura) и, если устоит (si sustinuerit), то он должен сначала отречься как сильно подозреваемый [в ереси] в пленарном собрании Конгрегации святой инквизиции, а затем, приговорен к тюремному заключению по усмотрению Конгрегации».

Что же касается пыток, то в отношении Галилея речь могла идти только о словесной угрозе (territio verbalis) их применения, что он, разумеется, хорошо понимал, а кроме того, угроза пытки была обычной составляющей процедуры допроса о намерениях, а отнюдь не «эффектной сценой». Замечу, Святейший не сказал, что допросить следует «под пыткой» или «только под угрозой пытки», он выразился несколько иначе, менее определенно: «пусть даже с угрозой пытки». По-видимому, папа хотел этой формулировкой еще раз подчеркнуть, что не желает чрезмерно мягкого приговора и требует выяснения намерений обвиняемого, которое как минимум должно включать процедуру territio хотя бы потому, что угроза применения пытки может сломить Галилея и подтолкнуть к признанию в уклонении от истинной веры.

Галилей все это знал и на последнем, четвертом допросе 21 июня 1633 года отвечал уверенно и даже позволил себе некоторую, как говорил Ломоносов, «упрямку» в формулировках. Он, в частности, заявил: «Что касается написания мною уже опубликованного Dialogo, то я сделал это не потому, что считал мнение Коперника истинным. Напротив, будучи убежденным, что это послужит общему благу, я рассмотрел физические и астрономические доводы, которые могут быть выдвинуты в пользу и той, и другой стороны». И это после того, как эксперты убедительно показали, что в Dialogo нет даже намека на то, что Галилей занял позицию беспристрастного аналитика, выносящего свои суждения о каждой «системе мира» sine ira et studio и обнаружившего, что без обращения к Высшему Учению нам истины не видать.

Свою же «научную» вину Галилей признал после неформальной беседы с В. Макулано, причем в очень своеобразной форме. Перечитав уже во время суда свое сочинение, Галилей заявил, что, «не видя его (свой трактат. — И. Д.) столь долгое время, я как будто читал новую книгу, написанную другим автором. И ныне я откровенно признаю, что в некоторых местах она представляется мне написанной так, что у читателя, незнакомого с моими намерениями, может сложиться мнение, будто аргументы заблуждающейся стороны, которые я намеревался опровергнуть, были высказаны так, что выглядели убедительными вследствие их силы, а не легко опровержимыми. … Я поддался естественному самодовольству, которое испытывает каждый, когда демонстрирует свои собственные искусные построения и когда показывает себя умнее среднего человека, отыскивая искусные и эффектные рассуждения в пользу ложных положений, делающие эти положения вероятными. И тем не менее, хотя, как сказал Цицерон, “я жаднее к славе, чем следует (avidior sim gloriae quam satis est)”, если бы я теперь должен был изложить те же доводы, я, без сомнения, ослабил бы их так, что они не могли уже обнаружить ту силу, которой по существу и на деле лишены. Таким образом, моя ошибка, и я признаю ее, состоит в тщеславии, простом невежестве и неосторожности (una vana ambitione e di una puraignoranza et inavertenza)». Мол, простите, синьоры судьи, я просто немного увлекся, бывает!
1

Комментарии

131.07.15, 08:33