хочу сюда!
 

Мандрагора

28 лет, овен, познакомится с парнем в возрасте 30-45 лет

Последняя Любовь Тараса Шевченко ( ч.1)

Я давно хотел пересказать историю последней Любви Тараса Шевченко. Мешала неопределённость. С одной стороны, мои бабушки-мамы в один голос твердили, что болезнь и смерть Шевченко связаны именно с разочарованием в любви из-за измены любимой, с другой стороны, почему-то никто её злым словом не поминал.

Бабушка Вера Вербицкая-Вороная любила цитировать воспоминания своей тётушки-писательницы Наталки Полтавки (в девичестве Надежда Забила), а моя бабушка Евгения Кулишова-Вербицкая пересказывала сплетни своей бабушки-писательницы Ганны Барвинок (в девичестве Александра Билозерская). Сплетни сводились к тому, что Тарас влюбился в безродную вертихвостку, которая ни в грош его не ставила и была с ним только ради денег да болтовни дворни о том, что этот пан царских кровей. Но и они соглашались, что, хотя в молодости она и была большой грешницей, но в старости искупила все свои грехи молитвами у Тарасовой могилы.

Листая старые бабушкины фотографии, я натолкнулся на фото, где она в украинской национальной одежде вместе с так же одетой подругой сидит на сцене возле декораций барских хором. На обороте фотографии написано: «Тарасова Галатея» Николя Вороного. 1916»





Бабушка никогда не была артисткой. Как и остальные мои бабушки из семейства Вербицких. Как же она оказалась на сцене? Вспомнились рассказы бабушки, как в 1916 году Николай Вороной, тогда режиссер Киевского театра Садовского, приехал на лето в Чернигов и вместе с тогда еще многочисленной семьей Вербицких и остатками Глебовского кружка «Шановцев народных обычаев», создал постановку «Тарасова Галатея». Еще и декорации из Киева привез.

В том представлении бабушке досталась роль последней грешной возлюбленной Тараса... Николай Вороной, который встречался с Гликерией в 1910/11 и даже имел фото ее 25-летней, считал, что бабушка — ее копия, и фигурой, и лицом. В доказательство он дал ей фото Гликерии Полусмак, которое она подарила Надежде Забиле в 1866. 




Изображена на нём молодая, самоуверенная Гликерия у веранды собственного дома-парикмахерской через год после замужества. Действительно, сравните с фото моей бабушки на сцене. Похожи, как сёстры!

Бабушка никогда не была артисткой. Она всегда делала так, как считала нужным. Если она решила сыграть Гликерию Полусмак, то значит, Гликерия была не корыстолюбивою вертихвосткой, а личностью, заслуживающей уважения...

В прошлом году Европейский суд заставил Пенсионный фонд пересчитать мою научную пенсию, и я стал вместо насчитанных Львовской зондеркомандой 94 гривен получать 607. Ещё и солидную компенсацию выплатили. Я воспитывался в поклонении Шевченко. Со всеми его достоинствами и недостатками. Только разве что водки после института в рот не беру. А вот отношение к деньгам у меня такое же, как и у Тараса. Появились неожиданные деньги, значит, и нужно так же неожиданно и растратить. Вот и решил я  к Тарасу наведаться. Мой львовский товарищ Богдан Биляк, врач-шевченковед, согласился составить мне компанию в путешествии к Тарасу. Ехали тяжко и горько. Продуваемый всем ветрами поезд прибыл на станцию Мироновка в 4 часа утра. Дотащились по спящему городку до автостанции и, подрёмывая в пластиковых креслах, дождались первого автобуса на Канев. Ехали в дребезжащем, старом ЛАЗе мимо опустелых сёл с руинами когда-то прекрасных дворцов культуры, столовых, ферм. Словно война пронеслась по району и оставила одни развалины. Правда, закончился Мироновский район, подъезжаем к Каневу и — исчезли руины. Ухоженные домики-дворцы, новостройки местных богатеев. Хоть за последнее пристанище Тараса не стыдно перед его поклонниками. Живёт ещё здесь село, да и на Каневском продовольственном рынке цены божеские, не то что во Львове или в Киеве...

На могиле Тараса мой приятель бывал не раз. Знал всех в музее. Он познакомил меня с Зинаидой Тарахан-Березой, которая знала всё, вернее почти всё, о Тарасе и о последних днях его невесты. Это Тарахан-Береза разыскала Гликерину могилу, добилась, чтобы поставили на ней мраморное надгробие. Вот у того надгробия мы и беседовали. 




Она знала много о последних годах жизни Гликерии, я же вспоминал бабушкины рассказы о молодой Гликерии, пересказы Николая Вороного о встречах с нею в Петербурге в 1910 и в Москве в 1911 г. Вот тем рассказанным и пересказанным и поделюсь с вами...

 

Воздух был напоен сладким ароматом Весны 1840. Село Липов Рог Нежинского уезда и поместье помещика Макарова, утопали в сугробах вишневого цвета. К крылу хором помещичьего дома, где обитала прислуга, бричкой доставили бабку-повитуху. Было это субботней ночью с 11 на 12(25) мая 1840 года. Не по зову прислуги привезли повитуху. Сам пан послал за нею. Ведь это собралась родить любимая «сладкая» горничная Макаровых. Это ей господин когда-то поручил ответственную конфиденциальную миссию — сделать его сына Николая мужчиной, чтобы не пришлось парню лишиться невинности в каком-то еврейском Нежинском борделе. Блестяще справилась горничная со своим заданием. Но не без последствий. Когда же доложила господину, что забеременела, тот щедро наградил ее и, не теряя времени, с хорошим приданым, выдал за помощника повара Ивана Полусмака, который давно за нею ухаживал. Что же, такие тогда были обычаи. Господа плодили, крепостные — растили...




 Николай Макаров с сыном, фото из книги Тарахан-Березы «Святыня».

 

Долго провозилась повитуха с роженицей, но наконец вынесла новорожденную девочку. Через несколько дней ее окрестили. Священник, как водится, полистал святки на 3 дня в обе стороны и, чтобы угодить богатому господину, выбрал имя «Гликерия» — «Сладкая», день которой приходился на 13 мая. Назначенный отцом Иван заботы о ребенке предоставил матери, все свое свободное время, отдавая смакованию горилок, которые поставлял пану Борзнянский кудесник, поэт Виктор Забила. Считал их лекарствами от всех болезней. Увы, не помогло ему это лекарство. Проклятого 1848 года, когда по Западной Европе прокатилась революционная чума, в Россию заглянула обычная холера. Когда же ушла, с нею ушло почти миллион людей. Забрала она и Гликериных родителей.

Макаров, как помещик, отвечал за своих крепостных. Хоть дети могли начинать работать на пана лишь с 14 лет, он назначил 8-летнюю девочку служанкой к своей младшей дочери Варваре, не намного её старше. Пока Варя росла, Лукерья была возле нее в барских хоромах. Когда Варю бонны учили грамоте, она играла с Ликерой в учительницу и ученицу. С этой «учительницей» Ликера с грехом пополам научилась читать. За это Варварина бонна полюбила ее, как собственную дочь. Жила Ликера на «черной» половине дома, вместе со слугами, вместе с их детьми. Росла она прыткой и сообразительной. Была любимицей дворни. Лакеи ей таскали с барского стола лучшие кусочки, женщины учили рукоделию. Лукерья даже научилась вышивать белым по белому — высшее достижение для вышивальщиц. Освоила она и мастерство белошвейки. А какие красивые венки из цветов сплетала весной...

Но вот умер старый пан. Он скрыл, что та сладкая горничная забеременела от Николая и Ликера его дочь. Но и оставлять свою кровинку беззащитной крепостной усовестился. Оформил документы, что её отец был вольнонаёмным казаком, а мать вольнонаёмной служанкой. То есть не были крепостными. Вот только дети не захотели объявить Ликеру свободной, и она считала себя крепостной служанкой Макаровых. Когда Варвара вышла замуж и переехала к мужу в Петербург, мать в качестве приданого отдала ей лакея Николая. А вскоре пришла очередь и Ликеры.

После смерти пана Макаровы переехали в Нежин. Нежин расположен в болотистой низине, и Ликера, как когда-то Иван Сошенко, заболела чахоткой. Люди говорили, если не переменит климат, то умрет. Вот старая Макарова и отправила ее к дочке в Петербург. Но пан (отец) Николай сразу же забрал ее у сестры и отвез в больницу, где она провела целых 6 недель, но таки выздоровела, несмотря ни на что. Из больницы она вышла чуть похудевшей и до чёртиков привлекательной...

Дом Карташевских в Петербурге в конце 50-х стал художественным салоном, в котором собирались литераторы и художники — Анненков, Жемчужниковы, Тургенев. Бывал там и Шевченко. Познакомился он с Верой Карташевской незадолго по возвращении в Петербург из ссылки. На вечеринке у Василия Билозерского ее представил закадычный приятель Василия, ее брат Николай Макаров, известный петербургский критик. С того времени между Карташевскими и Тарасом завязались дружеские отношения, и его привозили к ним почти на каждую литературную вечеринку. В 1859, перед самой поездкой на Украину, он впервые встретил там Ликеру. Все мысли его были заняты будущей поездкой в Украину, покупкой земли для первого в жизни собственного дома. Но как ни был озабочен, не смог не заметить юную симпатяшку в украинском наряде с такими обольстительными формами, что красавец Тургенев, от которого млели все светские дамы, писал о ней: «У госпожи Кар...ской находилась в услужении девушка малороссиянка, по имени Лукерья; существо молодое, свежее, несколько грубое, не слишком красивое, но по-своему привлекательное, с чудесными белокурыми волосами и той не то горделивой, не то спокойной осанкой, которая свойственна её племени»...

 




Она сразу понравилась Тарасу. Чем-то напоминала его первую — Ядзю Гусаковскую. И формами, и независимостью, и тем, что тоже была белошвейкой. В 50-60 годы в Петербурге вошли в моду малорусские (украинские) наряды. Карташевские всегда наряжали ее в национальную украинскую одежду с ожерельями на шее и лентами в косах. К тому же и говорила она певуче по-украински. Это было так волнующе — встретить в чужом Петербурге свою украиночку. Когда она прислуживала ему за столом, подавала одежду или приносила записки от господ, он всегда давал ей «на чай» серебряный рубль и одарял комплиментами. Но вот только не до ухаживаний ему было тогда. В кружке Карташевских за него сватали рафинированную столбовую дворянку Надежду Ракович (на ней впоследствии женился Павел Анненков), которая неистово была увлечена его стихами и видела в нём не пузатого и лысого старика, а Глас Божий! Он же видел её такой, какой она была — худющей до прозрачности, экзальтированной дворяночкой. Да и всеми мыслями он уже был на Украине. Мысленно рисовал планы дома и усадьбы, которую хотел купить там, над Днепром. Не до Надежды ему было и не до Ликеры...

Только фатальным оказалось то путешествие в Украину. Нашел место для усадьбы, побывал у родственников, но так и не нашел у них невесты. Согрешив с Марией Максимовичкой, написал о том грехе поэму «Мария». За чтение той богохульной для тех времен поэмы и выслали его навсегда из Украины. Вернулся в осточертевший Петербург и запил по-черному. Пил с начала сентября до начала октября. Не судьи мы ему, даже император Александр 111 в возрасте 49 лет умер от нефрита, вызванного злоупотреблением «Ерофеичем» (60-70-градусный самогон) А у него же не было таких поводов пить, как у Тараса...

Но вот графиня Толстая добилась для него художественной мастерской с жильем в Академии художеств. Не до водки ему стало! Готовил к изданию «Кобзарь», занимался гравированием. Правда, регулярно бывал у Карташевских. Так же регулярно давал Гликерии «на чай», но о том, что влюбляется в неё, даже не заметил. Это заметил Николай Макаров. В письме Марко Вовчок от 1.01.1860 он пишет: «Шевченка я что-то давно не вижу; с ним что-то странное происходит. Он как будто бы влюблён. Право. Притом он стал ужасно раздражителен...» Это он боролся с зарождающимся чувством к расфранчённой, избалованной горничной...

Но вот летом он поехал на дачу к Надежде Забиле, сестре Александры Кулиш. И опять встретил там Ликеру. Но совсем другую Ликеру. Карташевские уехали за границу и оставили ее Надежде Забиле, которую считали образцом добродетели. Уезжая на дачу вместе с Александрой, Надежда взяла с собой и Ликеру.

Ликера с первого взгляда не понравилась Александре(Ганне Барвинок). В ней она увидела угрозу себе. Ведь Александра из-за выкидыша не могла иметь детей. Пантелеймон же из-за этого в то время гонялся за каждой юбкой. Сначала его соблазнила Машенька Бальмен, потом красавица Саша Милорадович, а теперь он сходил с ума от Марии Маркович. Жену же просто игнорировал и даже на дачу с ней не поехал, оставшись в Петербурге. И Слава Богу, что не поехал, ведь здесь такое искушение под самим носом!

У Макаровых и Карташевских Гликерия была как член семьи. Ее даже звали на «вы». А здесь пани захотели поставить её на место. Заставляли и воду из колодца таскать, и полы мыть. Ее увлечение вышиванием и мастерство белошвейки считали глупой затеей и уклонением от настоящей работы. И вот к Кулишам приехал Шевченко. Когда у Карташевских Гликерия встречала его нарядно одетой, расфранченной, Тарас видел в ней просто красивую декорацию. А здесь увидел оборванной, непричесанной, в дырявых, мокрых туфлях. И так резануло по сердцу, такой близкой и родной она ему показалась, что подумал — это же сама Украина, обездоленная и униженная. Он пожалел ее. Жалость и сочувствие переросли в любовь...

Что с того, что она такая молодая и еще ничего путёвого не видела и не знает. Он себя всё ещё чувствует молодым и симпатичным! Он научит ее смотреть на мир своими глазами и видеть то, что видит он. Он создаст из нее идеальную украинку будущего. Как когда-то Пигмалион создал свою Галатею.

Об этих его встречах с Ликерой в Стрельне писала дочь Надежды Забилы, писательница Наталка Полтавка: «...Ликере тогда было лет с двадцать(19 авт.), но красивой в строгом смысле ее нельзя было назвать. Так себе, приятная украинского типа девушка. Роста она была среднего, круглолицая, немного конопатая, кареглазая, рот маленький, уста пышные, косы густые, темно-русые... Фигура у нее, тонкая в талии и пышная в плечах, была очень красивая и Ликера это хорошо знала... Одевалась она всегда по-малорусски и хорошо знала белошвейное мастерство. Мать добавляет, что для простой дивчины она была чрезвычайно умна, хитра и ловка...

На лето, как всегда, мы выбирались жить в Стрельну, Ликера также поехала с нами.

Стрельна лежала в двадцати одной версте от Петербурга; здесь было немало дач и даже «Цветочный сад» Великого князя Константина, где по вечерам играла музыка и собиралась на гуляние публика.

Шевченко приезжал к нам из Петербурга утром, пешком шел от станции четыре версты и вечером возвращался домой. На музыку он никогда не ходил, а больше гулял с нами, детьми, в садике возле дома, или шли мы куда дальше — на Леваду. Потом же, как слюбился он с Ликерой, то, конечно, проводил всё время со своей милой в «тихих разговорах»

Ничего особенного мои родные не заметили в его отношениях к этой девушке — он с нею беседовал, как и со всякой другой, — но вот однажды, явившись в обычное время к нам, он вдруг объявляет матери, что любит Лукерью и хочет жениться на ней.

— Боже мой, — вскрикнула она, не помня себя от горя и удивления, — что вы задумали Тарас Григорьевич, неужели же вы не знаете, что такое Гликера?!

И здесь сразу, не размышляя, она рассказала ему о Ликерье всё, что знала недоброго, и стала его отговаривать, чтоб оставил свое странное намерение. Однако, как и следовало ожидать, Тарас не только не послушался этого дружеского совета, сказанного неосторожно, а еще и очень разгневался на мать, что она оскорбляет дорогого ему человека, и пылко ответил ей:

— Хоч бы и батько мий ридный устав из домовыны, то и його б я не послухав!

С тем он и поехал, очень раздражённый против матери...

Однажды написал он матери, прося ее отпустить с ним Ликеру поехать в город за покупками. Мать, естественно, не пустила, боясь ответственности, взятой на себя, за молодую девушку. Тогда Шевченко приехал и стал лично просить мать. Она и тут ему категорически отказала. Он рассердился и иронически спросил: — «А если бы мы обвенчаны были, то пустили бы?» — «Конечно, пустила бы, — спокойно сказала мать, — какое бы я право имела задерживать ее?!»

Страшно раздражённый Шевченко присел тут же к столу и сгоряча, экспромтом набросал известное стихотворение:

«Моя ты любо! Мий ты друже!

Нема нам виры без хреста!

Нема нам виры без попа,

Рабы, невильныки недужи»...

Как бы то ни было, а 27 июля Тарас сделал предложение Ликере. Об этом хорошо написала сестра Надежды Забилы, писательница Ганна Барвинок (Александра Кулиш): «После обеда приехал Шевченко и сделал предложении Лукерии... Вы вообразить себе не можете, до чего я была изумлена не тем, что он хочет жениться на горничной, а тем, что он избрал себе в подруги Лукерью!.. Как она холодно приняла его предложение, хотя через час все во дворе от неё знали об этом! Какая она интересантка! Как хочет стереть с себя то, чем интересуется Тарас Григорьевич. Ей хочется быть барыней, а он ищет простоты и родного слова; её мучит, что его сестра ходит в национальной одежде; спрашивала меня, в чём он был одет, когда был моим шафером, и лицо просияло, когда я сказала: во фраке...

У неё разыгралось воображение: “пиду на злисть дивчатам Карташевським, щоб воны збисылысь!” Потому что, когда её сватал какой-то повар, то девушки Карташевских отговорили его жениться, что это недостойная пара; а тут вдруг выйдет она за сочинителя и полупанка, как она его называет...»

В письме к Варфоломею Шевченко 22.08.1860 Тарас пишет: «...Я вот собрался жениться... Будущее подружие мое зовется Ликера — крепачка, сирота, такая же наймитка, как и Харита, тильки розумниша за нейи, грамотна и по-московски не говорыть. Она землячка наша с под Нежина. Здешние земляки наши (особенно барышни), как услышали, что мне Бог такое добро посылает, то немножко поглупели. Криком кричат: — не до пары, не до пары! Это им кажется, что не до пары, а я хорошо знаю, что до пары!..

Обручимся мы после Покровы...

В Пекарях какая-то вдова-попадья продает дом: купить бы да к осени перевезти на грунт и поставить. А весной пусть бы сестра Ярина с младшим сыном перебралась в этот дом да и хозяйничала, а между тем я с женой прибуду, то она бы и нам совет дала. Потому что я и жена моя, хоть и в неволе и в работе выросли, а в простом сельском деле ничего не смыслим — совет сестры Ярины очень бы мне и Ликере пригодился.

Вот такое-то свершилось! Нежданно я к тебе приеду в гости с женой — сиротой и батрачкой! Сказано, когда мужчина чего-то хорошо ищет, то и найдет. Так и со мной теперь случилось...»


ч.2 см.http://blog.i.ua/community/3214/2217964/







0

Комментарии