Блоги

Наше греховное, падшее состояние обнаруживается среди прочего и в том, что мы разучились общаться. Как часто наше общение оказывается совершенно бесцельным и бесплодным, оно не служит ни к взаимному  обогащению, ни к пробуждению мысли — пустое, поверхностное,  беспредметное; слова, лишенные силы, смысла и выразительности…

И это особенно заметно, когда дело касается духовных предметов. Мы говорим, но наше слово не способно никого увлечь. Мы говорим, но наша  речь пресна, безвкусна, она никого не питает. Мы говорим, но на языке стандартный набор церковных фраз — и ничто не меняется. Наши слова не оказывают никакого воздействия.

Но не таково слово Божие. У пророка Исаии есть такое сравнение: как дождь или снег, ниспосланные с неба, не возвращаются обратно, но увлажняют землю так, что она становится способной рождать, чтобы давать семя сеющему и хлеб тому, кто ест, так и слово, вышедшее из уст Господа, не возвращается к нему тщетным, но творит угодное Ему.

И сегодняшнее Евангелие обнаруживает перед нами удивительную силу  слова, с которым Господь обращается к самарянке и которое оказало такое стремительное воздействие, что спустя короткое время уже не только она,
но и весь город вышел ко Христу, и они просят, чтобы Он остался с ними, и исповедуют Ему свою веру. Господь заронил семя слова, и оно тотчас  принесло свой плод — побелевшие нивы спелых, готовых к жатве колосьев.

Господь говорит Своим ученикам: идите, и Я сделаю вас ловцами  человеков. Но в сегодняшнем чтении мы видим, как Сам Учитель ловцов забрасывает сеть веры и уловляет в нее души людей.

Но одновременно беседа Христа с самарянкой дает нам замечательный  урок того, как, на каких основаниях и при каких условиях может строиться общение с человеком, далеким от веры и благочестия.

Начнем с условий. Условия самые неблагоприятные. Во-первых, собеседник, а вернее, собеседница — женщина, а беседовать с женщинами еврейские законоучители считали делом совершенно недостойным. Во-вторых — это иноплеменница, и не просто иноплеменница, но самарянка.

Самаряне — мерзость для иудеев (например, Иисус сын Сирахов вообще отказывается называть их народом), а иудеи соответственно мерзость для самарян. Наконец, — и это не скрыто от Господа, — эта женщина сменила
шестерых мужей и живет в блуде. Иными словами — это не просто чужак, это полная противоположность. Между ней и Господом непроходимая бездна. Как же достичь, как привлечь к себе человека, когда он совершенно чужой?

И действительно, все мы знаем, как сложно не то что привлечь, а хотя  бы не оттолкнуть, установить хоть какую-то связь с человеком, когда нет  никаких точек соприкосновения, когда два человека — это два мира, и еще хорошо если просто чужих, а то и вовсе непримиримо враждебных друг другу.

Ну а если сохраняется хотя бы одна, хотя бы мельчайшая надежда на понимание? Ведь должен же был быть у этой самарянки пусть даже крошечный, пусть самый ничтожный клочок доброй почвы, той почвы, что способна воспринять семя-слово, посеянное ее Собеседником.

И мы вновь раскрываем Евангелие и стараемся вглядеться в каждое слово сегодняшнего повествования. Господь проходит через Самарию близ города Сихарь, утрудившись от пути, Он сел отдохнуть у колодца; было около шестого часа. Случайно ли Евангелист называет нам время? — Вероятно, нет.

Что такое шестой час? Библейский шестой час — это 12 часов по-нашему, то есть полдень, самое пекло. Скажи, где ты отдыхаешь в полдень, — спрашивает невеста своего возлюбленного в Песни Песней. Полдень — время
покоя, когда на Востоке стараются скрыться в тени дома или сада и никто не показывается на улице.

И действительно, у колодца, где в другое время могло бы быть много народа, где обычно встречаются, общаются, обмениваются новостями, в этот час никого нет. У колодца только Спаситель и самарянка. Он устал в пути и присел отдохнуть. Но зачем же она идет за водой в этот полуденный зной? Ясно: она боится ненужных встреч. Она пытается скрыться от глаз, от осуждающего взгляда, от шепота женщин за ее спиной. Иными словами, она стыдится показаться на людях.

Но, быть может, стыд — это и есть то малое, что подает надежду на возрождение? Она живет во  грехе, но она не оправдывает себя, не принимает свой грех как норму, она еще не дошла до циничной демонстрации своего нечестия, до того, что на  языке Библии называется кощунством. Стыд — последний оплот добра, и если
человек не потерял совершенно свой стыд, то это не потерянный человек, не потерянный для Бога.

И Господь обращается к самарянке: Дай Мне пить. Придя к людям, Господь умалил Свое Божество, и всякий раз, приближаясь к одному из малых сих, Он вновь и вновь умаляет Себя. Дай Мне пить — это просьба о помощи. Не Я тебе, но ты можешь помочь Мне. Не ты во Мне, но Я нуждаюсь в тебе. Дай Мне пить, — и двумя словами Господь устраняет всю бездну отчужденности и располагает к Себе самарянку.

Эта женщина могла ожидать всего что угодно, но только не этих слов.  Привыкшая к презрительному, брезгливому отношению со стороны своих одноплеменников, могла ли она рассчитывать на доброе и открытое
отношение со стороны этого благообразного иудейского законоучителя: Как же Ты, будучи иудей, просишь пить у меня, самарянки? Ведь иудеи с самарянами не общаются.

Сделано, быть может, самое сложное и самое главное — один спрашивает и другой отвечает — преодолено это “не общаются”. Мы уже не враги, мы уже не чужие, или, по крайней мере, мы теперь можем начать спокойно говорить о том, что нас разделяет. Но не будем забывать, что это стало  возможным, и возможным даже для Господа, лишь благодаря смирению и  самоумалению — это во-первых.

И, во-вторых, даже самая бездна греха и невежества не должна заслонить от нас то, пусть ничтожно малое, добро, что еще живет в человеке, или хотя бы стыд за то, что он не имеет ничего дорогого. Но на это способна только любовь. И только любя своего собеседника, каким бы  далеким он ни был, мы можем рассчитывать на взаимное понимание. Бездна  Божественной любви преодолевает бездну отчужденности: Господь обращается к женщине, самарянке, блуднице, — и та отвечает Ему…

Продолжение беседы выявляет полное религиозное невежество самарянки. В книге Иеремии Господь дважды называет Себя источником живой воды (Иер  2:13; 17:13); подобным образом и псалмопевец говорит: Боже, …у Тебя источник жизни (Пс 35:10). Но, видно, все эти духовные образы из Ветхого Завета были совершенно неизвестны самарянке, собеседнице Спасителя.

Да и могла ли она знать их, — ведь Священное Писание самарян ограничивалось только Пятикнижием.
Похоже, что все ее знание в этой области сводится лишь к знакомству с  местными преданиями (этот колодец и этот город связаны с именем  патриарха Иакова) и обрядами (Богу следует поклоняться в особом месте,
на горе Гаризим), а выражение “живая вода” для нее не более чем синоним  проточной или просто чистой, живительной воды.

И когда Господь говорит самарянке: тот, кто будет пить воду, которую Я дам ему, не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную, — то навряд ли она понимает таинственный, духовный смысл этих слов, не понимает и поэтому как бы не слышит, не замечает их. Из всего сказанного она выхватывает лишь то, что больше всего волнует ее: кому Я дам воду, тот не будет жаждать вовек.

Не будет жаждать, — и блеснула надежда: можно никогда не приходить к колодцу, на то место, где я натерпелась столько позора, туда, куда я иду каждый день по полуденной жаре, таясь и скрываясь от всех: Господин,  дай мне этой воды, чтобы мне не иметь жажды и не приходить сюда.

Разве ты можешь понять то, о чем Я говорю тебе; ты не достойна того  дара Божия, о котором Я пытаюсь растолковать тебе; ты думаешь лишь о  том, что волнует тебя, — ни одно из этих слов, способных оттолкнуть самарянку, не выходит из уст Спасителя (еще и еще раз постараемся  усвоить этот евангельский урок общения)

Но и подать эту воду, способную утолить духовную жажду, этот дар  Божий тоже никак невозможно. Ведь ничто нечистое в Царство Небесное не  войдет. Господь говорит: Покайтесь, приблизилось Царство Небесное. А у
самарянки нет пока ни разумения, ни чистоты, ни покаяния. Но и это не останавливает любовь Божию, и Господь идет дальше.

Он пытается осторожно подвести эту женщину, незаконно живущую в блуде, к тому, чтобы она исповедала свой грех: пойди, позови твоего мужа и приди сюда. Но вместо покаяния в ответ звучит откровенная ложь: у меня нет мужа. И опять скажи: ты лжешь, у тебя их было пять, а теперь ты живешь с шестым, — и можно поставить точку.

Ты лжешь — в этих словах слышится гнев, но гнев не творит правды  Божией. Правда же Божия в любви, и Господь продолжает являть не только несокрушимую Любовь, но и всепобеждающую Премудрость: правду ты сказала, что у тебя нет мужа; ибо у тебя было пять мужей, и тот, которого ныне имеешь, не муж тебе; это справедливо ты сказала.

Вместо: ты лжешь, — говорит: ты сказала правду. Конечно, Господь не желает похвалить или оправдать самарянку, Он ее обличил, но, обличая, находит такое слово, чтобы не оттолкнуть ее от Себя. Как боялась она этих слов, таилась, пряталась от людей, чтобы никто, указав на нее, не сказал: ты живешь с шестым. Как боялась она поднять глаза и встретить  осуждающий или насмешливый взгляд.

Но Господь так обличил ее, что, взглянув на Него, она не только не  увидела гневного осуждения, но смогла разглядеть в Нем и нечто большее,  нечто выходящее за пределы обычного человека: Господин, вижу, что Ты
пророк.

Не будем повторять то, что уже говорилось неоднократно: личное  свидетельство, очная встреча с человеком, являющим в себе святость,  способна произвести впечатление и увлечь человека на путь исправления  гораздо решительней сотни слов. Увидев в своем собеседнике пророка, самарянка начинает расспрашивать Его о богопочитании: где должно поклоняться — на горе Гаризим или в Иерусалиме?

И Господь отвечает ей: поверь Мне, что наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу… Бог есть дух: и  поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине.

Так беседа, которая начиналась со слов о воде, колодце, черпаке,  внезапно оборачивается наставлением о духовной природе Божества и об  умном, совершаемом в духе служении.

Женщина сказала: знаю, что когда придет Христос, то Он возвестит нам все. Иисус говорит ей: это Я.

Выражение “это я” способно произвести различное впечатление в  зависимости от того, кто его произносит, например, твой школьный товарищ или учитель, коллега по работе или директор. Но услышать “это Я” от Бога не просто страшно и беспредельно величественно — есть колоссальная  разница между человеческим “это я”, и тем, как “это Я” произносит Бог.

«Это Я”, славянское “Аз есмь” — это имя, с которым в громе и молнии  является Бог на Синае. “Это Я” (где Я с большой буквы) тождественно  Богоявлению, и услышать его можно только в духе и истине, потому что все
прочее не является этим Самым Божественным Я.

Чуть позже, когда ученики, купив пищи, возвращаются ко Христу, они  говорят: Равви, ешь. Но Господь отвечает им: у Меня есть пища, которой  вы не знаете… Моя пища есть творить волю Пославшего Меня. В чем же заключается эта воля?

Воля Пославшего Меня, — говорит Господь в другом месте, — есть та, чтобы всякий, видящий Сына и верующий в Него, имел жизнь вечную (Ин 6:40). Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа (Ин 17:3). Исполнить волю Отца — напоить живой водой, водой, текущей в  жизнь вечную. Исполнить волю Отца — утолить жажду богопознания.

Начиная беседовать с самарянкой, Господь сообразуется с человеческой  природой, но сказать “это Я” Он может только как Бог. Во Христе нет  никакого человеческого “я”; во Христе лишь одно Я, одна Личность —  Божественная Личность Сына, предвечно рожденного от Отца. Если б ты  знала дар Божий и Кто говорит с Тобой, — произносит Господь в начале  Своей беседы. Сказав “это Я”, Он дает познать ей дар Божий — узнать в  духе Того, Кто обращается к ней.

И это познание целиком меняет жизнь человека. Вкусив воды жизни,  Самарянка бросает свой водонос, бежит в город и говорит людям: пойдите,  посмотрите Человека, Который сказал мне все, что я сделала. А что она  сделала? Что Он сказал ей? То, что она живет незаконно уже с шестым  мужем.

Спало бремя греха, и если раньше она боялась показаться на глаза, то  теперь сама бежит к людям. Если раньше она скрывалась от стыда, то  теперь она не хочет и думать о прошлом, но все ее мысли, вся ее радость в том, чтобы возвещать о Нем: пойдите, посмотрите, не Он ли Христос.

Таково слово Божие, которое нисходит к человеческой немощи, дает нам  увидеть то лучшее, что еще сохраняется в нас, влечет к себе и избавляет  нас от уз греха, и не только учит, наставляет, вразумляет, не только ведет к покаянию, но являет нам силу Божию, питая душу сокровенным  богопознанием — знанием Бога Отца через ниспосланное Им и явившееся нам  Слово.

Її портрет ось уже десять століть зберігають стіни Святої Софії - дівчинка-підліток з ясним і серйозним поглядом. Її історія нероздільно сплетена з історією двох великих держав. Вона народилася в Києві - і їй судилося стати королевою Франції.

Історія фамільного дерева давньоруських князів Рюриковичів несе на собі безліч  страшних плодів - і братовбивство, і міжусобиці, і засліплення заради  спадщини, і просто всяку масштабну сімейну гризню, що розігралася, немов на кухні, на просторах однієї з важливих в Середньовіччі держав -  Київської Русі.

Але, на щастя, крім гниличок, породжувало древо Рюриковичів і абсолютно  чисті, наливні, нетлінні плоди любові і високої жертовності «за други  своя». Здається, від цієї сили розкотилися його яблучка по п'ятій частини суші Землі і за море далеко.

Багато синів і дочок Рюриковичів канонізовані нашої Православною Церквою. Більшість, звичайно, як благовірні князі, що послужили зміцненню християнства. Але є серед Рюриковичів і мученики за Христа, і святі страстотерпці - Борис і Гліб, Михайло Чернігівський, Василько Константинович, Роман Ольгович.

Багатьом Рюриковичам поставлені в наших містах світські пам'ятники - Хрестителю  Володимиру над Дніпром, Олександру над Невою, Ярославу - біля Золотих  Воріт, практично всім державним мужам з сімейства Рюриковичів - на  площі дитинця у Великому Новгороді, і преподобному Миколі Святоші - у  смирення - біля Святошинської райдержадміністрації .

А молодшій дочці Ярослава Мудрого, Ганні, поставлені пам'ятники у Франції.

За що така честь? Анна Ярославна, цілком можливо, була видатною красунею, але навіть для французів цього замало. «Королева Франції» - так позначено на табличці під ніжками її скульптур. Анна Ярославна - дружина короля Франції Генріха І, мама його чотирьох дітей і баба тридцяти наступних французьких королів, які зводили Париж і  піднімали країну.

Вийти заміж за іноземця, та до того ж за парижанина, та ще, на хвилиночку, за короля! Сучасним шлюбним агентствам важко уявити більш вигідну партію для киянки. А ось в середині ХІ століття переїзд із Києва до Парижа на ПМП можна порівняти тільки з переїздом в провінційний Житомир. Адже за розмірами і впливовостю Франція тих часів більше була схожа на  герцогство, а її столиця за розмахом в кілька разів поступалася Києву.

Коли французькі свати під'їжджали до Золотих Воріт - Київ піднімався до неба банями надбрамної Благовіщенській церкві, Святої Софії, Георгієвського  та Ірининського монастирів, візантійською благоліпністю Десятинної -
Успіння Пресвятої Богородиці. Досить імовірно, що главу французького посольства, єпископа Готьє Савейра,
привітав латинською мовою улюблений брат Анни Всеволод, відомий поліглот в сімействі Рюриковичів.

Красуня Ганна та її родичі в своєму золотоглавому місті були не тільки хороші собою, але й добре освічені. При Софійському соборі - школа, бібліотека, скрипторій - місце переписування священних текстів. Можна уявити, як константинопольські мудреці і місцеві майстри навчали Анну  арифметиці, малюванню, історії, іноземних мов, лікарській майстерності,  мистецтву вишивання золотом, князівського полюванні з соколом і неодмінно Законові Божому.

Але найголовніше, що потомство Рюриковичів, за словами київського  митрополита Іларіона, «не Вь худе бо й невідомі землі владичьствоваша,  нь Вь Руське, яже відома і чутна є всіма чотирма конци землі». Тому не дивно, що охочих з'єднатися узами з Києвом шикувалися черги. Ярославу залишалося тільки мудро вираховувати лінії дипломатичної політики Київської Русі. Таким чином, Всеволод одружився на грецькій царівні, Ізяслав - з сестрою
польського короля, Святослав - на німецькій принцесі, Анастасія вийшла  за короля Угорщини, Єлизавета - за короля Норвегії. Все добре.

Коли Ярослав Володимирович прийняв рішення зміцнити зв'язки з французькою  стороною і задовольнити прохання короля Генріха І - Анна була не старше  сучасної студентки. Цілком можливо, вона була закохана в якого-небудь Добринюшку, можливо, її душа була захоплена шурхотом сторінок на хорах Софійського собору ... Але
довелося стати королевою Франції.

Сучасним дівчатам в дитинстві зазвичай дуже хочеться бути саме королевами, та ще щоб швидше вирости. А що означає бути королевою? І що значить вирости в жінку? Для багатьох відповідь і понині полягає в незаперечному вбранні і захоплених поглядах шанувальників.

На жаль, реальність значніша і жорсткіша. По-перше, бути королевою і бути жінкою - вельми схожі заняття. По-друге, те й інше має на увазі найвищу самовідданість і дисципліну. Ти на другому місці, ти «за» чоловіком, не при справах, але при тилах його королівства - на тебе покладається цілий світ тонкої турботи і про
праведний вибір чоловіка, і про його силу перед боєм, і про його  відповіді перед Богом.

Дочка великого київського князя - це посадова особа. Треба - значить, треба. Прощай навіки, широкоплечий Добриня. Побачимося чи з тобою, Свята Софія Київська? Моліться за мене, рідненькі, Пресвятій Богородиці! Чи не гублячи сліз під музику «все можуть королі», Ганна мужньо їде в Париж ... служити Батьківщині.

19 травня 1051 відбулося її вінчання з Генріхом І. І Анна-королева незабаром пише батькові: «У яку варварську країну ти мене послав; тут житла похмурі, церкви потворні і звичаї жахливі». Адже фундаментальний старт паризьких будівель почнеться тільки в кінці ХІІ століття її праправнуком Філіпом ІІ. Паризький університет почне щосили господарювати в паризьких умах і кварталах тільки на початку ХІІІ століття. А поки Анна розписується в документах, позначаючи своє ім'я і титул. А король на паперах державної ваги ... ставить хрестик.

Численні історичні хроніки свідчать, що Анна не дозволяє собі впасти в депресію і бореться з смутком по-королівськи. Вона практично самостійно виховує і навчає своїх діток - Філіпа, Емму,  Роберта і Гуго, передає їм всі премудрості, яким навчилась в рідному Києві.

Вона активно поширює у Франції привезені з Києва традиції - вчення книжне, переписування фоліантів, знання мов та церковної історії.

Вона вибудовує неподалік від Парижа, в Санлісі, монастир і, відновлюючи  образи свого дитинства, засновує при ньому школу і бібліотеку. Анна допомагає і іншим абатствам, і папа Римський Микола ІІ пише їй на  латині: «Слух про ваші чесноти, дочко прекрасна, дійшов до наших вух, і з великою радістю чуємо ми, що ви виконуєте в ційдуже християнській  державі свої королівські обов'язки з похвальним завзяттям і чудовим розумом ».

Між тим, в художніх книгах і фільмах є безліч сцен, присвячених особистому житті коронованої слов'янської красуні. Що в них вигадка, а що правда? Після смерті Генріха І жіноча доля Ганни складалася непросто. Її другий шлюб з графом Раулем відразу ж став предметом метушливих світських домислів. А до нашого часу дожили тільки повітряні замки легенд, міцні, як стіни дзвіниць ...

Образ діяльної королеви вплетений в історію Франції. Її «боротьба з зневірою» в Парижі співвідноситься з фактичним економічним і культурним підйомом в країні. Французькі ремісники відокремлюється від хліборобів і наповнюють старовинні міста - Тулузу, Ліон, Марсель. Міські громади скидають з плечей тотальну сеньйорську владу, починають дихати вільніше. Тепер податки починають спрямовуватися в казну держави, і Франція отримує можливість стати Францією. Те, що до реформ, що запустили ці процеси, Анна має безпосереднє відношення керуючого монарха, свідчать багато грамот. У них поряд з підписом короля Генріха І стоїть підпис «Анна р'іна» - її  авторська транскрипція кирилицею латинського Anna regina -  «Анна-королева», а поруч з підписом коронованого сина Філіпа І - «Анна,  мати короля».

Можна сказати, що для Франції її білява королева змогла чимало. Але яка користь від цього Києву? Що від цього Дніпру? Чи тужила вона по зелених пагорбах з наливними куполами? Схоже, так. За одним із переказів, Анна померла в період свого акме *, в подорожі, в  пориві до батьківщини, в пошуках зустрічі з братом Ізяславом ...

Пройшла майже тисяча років з тих пір, як Анна покинула Київ. Її родове гніздо, Свята Софія, вистояла в руйнівному нападі Батия в 1240  році, пережила штурм Менглі-Гірея в 1482, Януша Радзивілла в 1651,  численні реставрації, хазяйнування уніатства і майже двадцять змін влади під час Громадянської війни. Але в 30 ті роки ХХ століття - час, здавалося б, мирний, - життя святині  повисла на волосині, оскільки встала вона поперек задумів «гегемона».

В <nobr> 30-е </ nobr> роки уряд Радянської України затвердив генеральний план соціалістичної реконструкції Києва. Було зруйновано більше ста православних храмів! Золотоверхий потрапив на жахливу плаху революційного безумства ... Між Софійським і  Михайлівським соборами повинна була сягати величезна, подібно Красноїї в Москві, Урядова площа. Місця було потрібно багато - щоб з висоти польоту літака проглядалася викладена бруківкою червона зірка. Для здійснення цієї «неземної краси» були зруйновані Михайлівський  Золотоверхий монастир та Трьохсвятительська церква - їх місце готувався  зайняти стометровий пам'ятник Леніну в обрамленні двох симетричних  урядових будівель. А навпроти, на місці Софійського собору, архітектор запропонував ... розбити сквер героїв Перекопу.

Але Божий Промисел про Софійський соборі був іншим. Анні Ярославні «довелося повернутися» на батьківщину, щоб захистити свою вотчину. Серед старих киян та краєзнавців живуть кілька версій, як пам'ять про королеву Франції Анну зберегла Софію.

За однією з версій, за Софійський собор заступилося посольство Франції. У протесті підкреслювалося, що французи, поважаючи пам'ять своєї королеви Анни, шанують Софійський собор Ярослава Мудрого святинею - і своєї, і  всього християнського світу. Що, за переказами, на Євангелії, писаному кирилицею, яке Анна Ярославна
привезла разом з приданим з бібліотеки Софійського собору, французькі  королі впродовж багатьох років присягали під час коронації. І якщо молода Радянська країна дозволить собі зруйнувати таку значущу для Франції святиню, то, мовляв, миль пардон, як визнали першими країну рад - так першими і знати перестанемо.

Згідно з другою версією - щоб врятувати Софію від варварства, київська інтелігенція написала лист Ромену Роллану. Французький письменник зустрівся із самим Сталіним і заявив, що храм у жодному разі не можна руйнувати, оскільки він побудований Ярославом Мудрим - батьком високоповажної французької королеви Анни.

Можливо, обидві лінії захисту Святої Софії виступили одночасно. Але перемогли вони завдяки силі імені молоденької дівчинки з доблесним серцем, що зв'язала Київ і Францію навіки: «Анна р'іна».

Наталя Багінська

- Кто тут?
- Это я…
- Ты – это кто?
- Рядовой…
- Как звать-то?
- Иван…
- Ну и что тебе здесь?

Молчит, робеет, переминается с ноги на ногу, правая разглаживает складки гимнастерки под ремнем, левая – шарит крючок, застёгнут ли… «Молоденький совсем», — Пётр не стал больше спрашивать, но и двери не отпер. Вздохнул: опять двадцать пять! пожевал седыми плотными усами, махнул рукой: жди, мол, тут.

- Брате Иоанне! иди, — тёзка тут твой, еще один… пришёл.

- Тёзка?… благослови, брате Петре.

-Да чего там «благослови»! Ведь тысячу раз сказано: ну не положено им! ну есть же для них райский сад. Винограды, кипарисы, вода и плоды, ястие и питие, — ну чего им еще надо? потрудились, положили честно живот
за Родину – вот пусть и отдыхают! Зачем сюда-то лезть? кроме того, один придёт – да ещё однополчан за собой тащит!.. Ох, брате Иоанне, сам ведь знаешь – от непослушания все беды! Как хочешь, а я не пущу!

- Прости ты меня, брате Петре! да ты не пускай, не пускай, конечно. Ты… немного приотвори дверцу? я выйду, на минуточку только…

Петр ушел, Иоанн остался.

- Садись, чадо… вот тут, у стены… Откуда ты?
- Из Бреста.
- Вот что…пограничник?
- Да…

Они помолчали. И солдат, снизу вверх глянув на мягко сияющего седобородого златоочитого старца, спросил:

- А…разрешите обратиться? .. вы не знаете, что… т а м?

Иоанн ласково и серьезно поглядел на него.

- Там? там сейчас Сталинград, — но тебе это ни к чему. Твоя война  закончена, чадушко моё. Ты лучше скажи: что ж ты в саду не остался?  Разве там плохо?

- Нет, что вы! очень, очень хорошо!.. наши все так рады были, и  товарищ политрук, и Васька, и Ринат, и Зина сестричка! прямо –  Ботанический сад! я там был в тридцать девятом, когда учился, на  каникулах… ну, конечно, здесь лучше гораздо!

- Ну и?

Иван глянул еще раз – горячо, светло, сглотнул – вверх-вниз молочный кадык, придвинулся ближе.

- Я… ну, когда меня… в общем, я в и д е л. Я знаю. Я видел. Видел  город, сходящий с неба. Это был мой родной Саратов, вы понимаете? но и  не Саратов словно, он был такой… как Машенька, моя невеста, весь белый.  сияющий! Он был как обещание, самое главное в жизни, и он был — м о й. И его светило было подобно… ну, чему же, чему…

- Яспису кристалловидному?

-Ну, наверное, я не знаю! И вокруг него – стена, вот как эта, и в ней – двенадцать ворот, на двенадцати основаниях, чистое золото, подобен  чистому стеклу, и река там была! как Волга, но как… как н а с т о я щ а я Волга, светлая как кристалл река жизни, и дерево на берегу, как яблоня у нас во дворе! И так я его видел, — как вот однажды в детстве, я был еще маленький, и отец был живой, он посадил меня на плечи и мы пошли на  демонстрацию, ну на Первомай, и такая была весна, такое счастье, и свет, свет! И был это даже не свет. Знаете, это был – как бы точно-то  сказать? – был Он. Когда меня убили – со мной был Он. Ни на секунду не  уходил от меня. Как мама – она в сороковом умерла… Пули – их было  восемь, пулемётная очередь , которая меня убила – они как будто сначала  пролетали сквозь Него, а потом – сквозь меня, и было не больно, а так,  как в траве лежишь летом, и бронзовые шмели гудят.. . Да и не в том  дело! Главное – Он был.

- Он?

- Да. Не знаю, Кто. Самый… ну, самый. И вот сидел я в этом вашем  саду, и подумал, что вот тут-то всё и есть, и захотел увидеть город , и  Его, всё сильней и сильней хотел. Ну вот и …не усидел – пошёл искать…  Скажите, этот город – он случайно не здесь?

Иоанн вздохнул и улыбнулся.

- Здесь, Ваня, здесь. Думаю, это он.

Солдат вскочил на ноги.

- А вот Его, Того, ну… я могу увидеть?

- Пока нет, Ваня.

- А где Он?

- Там, — где же еще Ему быть. Он там. Он сейчас горит в танке в Сталинграде, умирает от дезинтерии в Ташкенте, сидит на ручках у мамы в Треблинке, поет колыбельную маленькой голодной девочке в Ленинграде, утирает случайную слезу немецкого генерала, лежит раненый в живот в белорусском болоте и вспоминает невесту Лотту, — Он там везде, всего и  не перескажешь.

Солдат вскочил на ноги.

- А скажите… раз так!…может, мне можно – вернуться?

Старец долго смотрел на мальчишку.

- Ну, Ваня… что же. Раз Его всё равно тут нет, и спросить некого — что же, иди. Если ты так хочешь.

-Конечно, хочу, какой вопрос! А скажите: я точно Его там встречу?

- Ну, этого я не знаю. Никто не знает, кроме Него и тебя. Но если встретишь – скажи, что это я благословил вернуться.

- Спасибо! Разрешите идти?

И, не дождавшись ответа, солдат побежал, всё быстрее и быстрее, по  бескрайнему лугу, время от времени пропадая в слоях медленного лилового  тумана, туда, где в невообразимой нездешней дали вырастала из-за горизонта, наливалась гневным рокочущим глухим громом чреватая огнём угольная полоса, все шире и шире, всё ближе, — бежал, поддергивая на ходу колотящую его по спине неведомо откуда взявшуюся старенькую винтовку Мосина.

Священник Сергий Круглов

Протоиерей Андрей Ткачев

Смерть, как ни крути, штука страшная. Храбриться и улыбаться подавляющему большинству людей можно только на расстоянии от нее (хотя она и повсеместна). Если же приблизится она и дохнет, то ли в лицо –
гнилью, то ли в затылок – холодком, сразу станет невесело.

И трудно сказать чего собственно боишься – длинного тоннеля или черной пропасти, ответа за прожитое или злобы тех чудовищ, что вдруг явно обнаружат свое присутствие?

И вера в это время подвергнется самому серьезному испытанию. Есть ли она? Жива ли она под формальной личиной, или исчезла давно и след ее простыл? Одним словом назвать в это время, вслед за Павлом, смерть
«приобретением» (см. Фил.1:21), смогут (как бы это помягче выразиться) не все. Далеко не все. Почти никто. Поэтому Церковь любит мучеников.

Любит тех, кому дробили молотом конечности. Любит тех, кто, крестясь и шепча молитву, вошел в костер. Любит тех, с кого содрали кожу, кого  спекли на раскаленных решетках, кого утопили в море, привесив к шее камень.

Вообще-то человеку сделать больно очень просто. Весь человек – сплошная болевая точка. Все нежно в нем, все в нем боится прикосновения огня или отточенного железа. Не вид голодного хищника, но просто лязг
замка в замочной скважине или вид врачебных инструментов может привести иного к обмороку от страха.

И мученики были тоже таковы. Не иная была у них и у нас природа. Однако вытерпели, однако победили, однако на тело свое, столь любимое всяким, смотрели, как на чужое, когда содранная кожа висела бахромой, когда отсекались и ступни, и кисти.

Мученичество есть дело благодати. Без Христа, живущего в человеке, невозможно потерпеть за Христа все упомянутое и не упомянутое. Силуан Афонский говорил, что если бы благодать не напаяла тела и души Христовых
страдальцев, они бы не совершили свой подвиг. И мученица Перпетуя на вопрос стражников «как она будет терпеть лютую муку?», отвечала: «Тогда будет во мне Другой, Который даст мне силы».

Был Сей возлюбленный Другой и в сердце Георгия Каппадокийского.

Георгий красив. Георгий статен. Его взгляд прям. Его плечи расправлены. Он молод. «Жить бы да жить», — говорят о таких, завидно оглядывая их крепкие фигуры и слыша умную речь. Все, чем мы дорожим; все, чего жадно желаем, люди, подобные Георгию, умели принести в дар Господу Иисусу. Знатные, красивые, умные, смелые они, Георгии, Варвары, Екатерины, явно доказывают нам, что Христос не предводитель одних лишь
скулящих бедняков и жалобной старости.

Когда человек принимает в добрую землю сердца зерно веры, он не сразу уходит от всего привычного. Продолжается учеба, служба или работа. Но сердце живет уже не ими, а прорастающим зерном. Он «спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он. Ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва» (Мк. 4:27-29).

И вот наступает момент, когда таиться уже нельзя, и молчать нельзя, но надо говорить о вере, чего бы это ни стоило. На каменистой почве колос завянет. Среди терний – зачахнет. При дороге зерно склюют птицы.
Но на хорошей земле зерно прорастет, и будет послан серп, потому что настала жатва.

Георгий и подобные ему страдальцы знали, что их ждет. Они шли в суды не для того, чтобы хамить язычникам, а потом получать от Христа быстрые венцы. Они шли на войну с неизвестным еще результатом. Были ведь во все времена и многие отрекшиеся, многие не дотерпевшие до конца!

Поэтому мученики сначала раздавали все, что имели. (Милостыня имеет величайшую силу, и привлекает благодать, и укрепляет душу). Они каялись в грехах и исповедовались в немощах. Они крепко молились Богу и просили  силы, потому как верящий себе в подобных делах всегда проиграет, а  надеющийся на Бога победит. И в мучения они окунались как в  страдальческую купель.

Это было их крещение мукой, их причащение муке Христовой. Это было их болезненное рождение в Вечность.

Мы ведь не помним, как рождались на свет. Не помним, как кричали  впервые, и извивались, и задыхались, и боролись. Так, извиваясь, крича и задыхаясь, приобщались к страданию Христа мученики Христовы, и затем
воскресали с Ним.

*

Человек плотоугодлив. Человек ленив. Человек часто мертв задолго до смерти. Сама мысль о страдании приносит ему страдание, и он бежит прочь  от этой мысли, как прыщавый мажор с «большим IQ» — от призыва в армию.
Отсюда наше общее непонимание мученического подвига, его драгоценности в очах Божиих и в самосознании Церкви. Отсюда сомнения в том, что все это было.

Кстати, отсюда же и захлебывающиеся восторги по поводу мучеников,  просочившиеся в наше сознание со «страны далече». О страдальцах  Христовых лучше говорить без кровяного возбуждения, а сухим протокольным языком римского нотариуса. Так-то лучше будет. Так и кошмар очевиднее, и победа над кошмаром достославнее.

Схватили. Привели (или сам пришел). Допросили. Предложили отречься. Зафиксировали отказ.

Раздели. Еще раз, на всякий случай, предложили отказ. Выбили зубы.

Сожгли волосы на голове. Увели в камеру и оставили на ночь «подумать».

С утра, выспавшись и позавтракав, опять поставили перед собой  упрямца. Загнали пару игл под ногти. Подробно рассказали, что намерены  делать дальше. На этой стадии мученичество многих заканчивается.

Можно еще привести родителей, чтоб те плакали и били себя в грудь.
Можно в камеру подсадить человечка, который будет предлагать «отречься  на словах и верить в сердце». И вот когда все это, и многое другое  пройдет, а мученик останется тверд, наступит время всей Церкви на всех
языках до скончания века петь хвалу Богу, укрепившему и доведшему до  совершенства очередного своего воина.

Так как же мне не любить тебя, святой Георгий, а вместе с тобой – Димитрия, Феодора, Раждена и многих еще, многих?! Как?!

Кручусь, как уж, со всей подлостью хитрой и самолюбивой души, и,  пойманный благодатью, отвечаю: «Никак». Я люблю вас, я удивляюсь вам. Я  восторгаюсь и Господом, Которого вы прославили, и вами, сквозь кровь и
боль введенными в Царство.

Когда Григория Паламу определили возвести на престол Солуни, был ему сон. Видел он двух  славных и величественных мужей, одетых, как в солнце, в благодать. Они  беседовали о чем-то, и Григорий сознавал себя близ них маленьким. Затем  один, указав на Григория, сказал: «Этого я беру к себе в город  Архиепископом». То был Димитрий Солунский, беседовавший с Георгием Победоносцем.

Понимаете, возлюбленные? Мы с вами – маленькие, как котята под  ногами. А Георгий, Дмитрий и другие страдальцы Христовы, величественны,  красивы, одеты в благодать. Мне бывает очень утешительно думать об этом, когда мысли о смерти, тяжелые и холодные, облипают сердце и заставляют  вздрагивать.

В третье воскресенье после Пасхи читается в церкви отрывок из Евангелия от Иоанна, в котором рассказано об исцелении Христом расслабленного.

«Был праздник, — пишет евангелист Иоанн, — и пришел Иисус
во Иерусалим. Есть же в Иерусалиме, у Овечьих ворот, купальня,
называемая по-еврейски Вифезда, при которой было пять крытых ходов. В
них лежало множество больных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих
движения воды. Ибо ангел Господень по временам сходил в купальню и
возмущал воду, и кто первый входил в нее по возмущении воды, тот
выздоравливал, какою бы ни был одержим болезнью.

Тут был человек, находившийся в болезни тридцать восемь лет. Иисус,
увидев его лежащего и узнав, что он лежит уже долгое время, говорит ему:
хочешь ли быть здоров? Больной отвечал ему: так, Господи, но не имею
человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода;
когда же я прихожу, другой уже сходит прежде меня. Иисус говорит ему:
встань, возьми постель твою и ходи. И он тотчас выздоровел, взял постель
свою и пошел…»

Вот евангельский рассказ. И многие, прослушав его, скажут, должно быть: опять чудеса, опять невероятное, не имеющее и не могущее иметь  ничего общего с нашей жизнью, интересами, нуждами, запросами… Но вслушаемся, вдумаемся: Евангелие так по-детски просто, и евангельские рассказы так кратки, что современный человек легко обманывается этой краткостью и простотою. Ему все кажется, что истина о нем и об его жизни должна быть сложной и громоздкой, потому что сам он сложен.

Но, может быть, нестареющая сила Евангелия именно в том, что оно сводит все к самому главному, первичному,
основному — добро и зло, тьма и свет, человек и Бог, жизнь и смерть. А  ведь если подумать сосредоточенно, глубоко, и не только умом, а всем  существом, то в конце концов речь всегда идет о главном. Ибо вся
сложность жизни упирается в простоту вечных вопросов: добро и зло, жизнь и смерть, Бог и человек.

Так что же в этом рассказе вечно, непреходяще? В центре его так  очевидно стоят слова расслабленного, обращенные ко Христу: «не имею  человека». Это поистине вопль того, кто на опыте познал страшную силу человеческого эгоизма. Каждый за себя. Каждый о себе. Вот все они — все  это великое множество слепых, больных, иссохших, и все они «чают  движения воды», то есть ждут помощи, участия, исцеления, утешения. Но… каждый ждет помощи себе и для себя. И когда возмущается вода, всякий  бросается вперед, забывая о других…

В евангельской перспективе купальня это, — конечно, образ мира, образ общества человеческого, символ самого строя человеческого сознания. О,  конечно, в мире можно найти много примеров преодоления эгоизма, примеров
доброты и самопожертвования. Но даже когда по видимости человек  преодолевает свой эгоизм, он все равно остается пленником себя и своего. Если не своя персона, то семья: и для своей семьи, для своих — своя
рубашка ближе к телу. Если не семья, то свой народ. Если не свой народ,  то свой класс, своя партия. Свое, обязательно свое! И это свое —  противополагается чужому, а следовательно чуждому и враждебному.

Но так, скажут, устроен мир, и ничего не поделаешь. Так неужели же,  отвечу я, — это и есть последняя, объективная, научная правда о человеке и человечестве? Неужели, в последнем счете, все в мире построено на личном или коллективном эгоизме и все им живет?

Капитализм, говорят нам, есть зло, потому что он — эгоизм. И вот его  надо сокрушить во имя, скажем, коммунизма. Но коммунизм только и делает, что провозглашает свое: свое мировоззрение, свой класс, партию и т.д.,  то есть свое и себя против не-своего, другого… И нет, нет выхода из  этого порочного круга. И вот, незаметно для себя, мы перестали  задыхаться в этом мире, насквозь пропитанном всепоглощающим эгоизмом.
Кровь, ненависть, страх, в лучшем случае — равнодушие.

Когда-то, в двадцатых годах этого века, молодой человек, почти  мальчик, покончил самоубийством, оставив такую записку: «Я не хочу жить в мире, в котором все жулят…». Он задохнулся, не выдержал. А нас  постепенно измором берет эта привычка, и ужас эгоизма мы перестаем  ощущать как ужас…

Об этом — евангельский рассказ о расслабленном. И все эти больные,  немощные, иссохшие — все они больны в первую очередь неисцелимым  эгоизмом, который и приводит человека к воплю: «человека не имею!» Нет
человека! И это значит, что человек начинается там, где преодолен  эгоизм, это значит, что человек — это прежде всего — лицо, обращенное к  другому человеку, это глаза, с участием и любовью всматривающиеся в
глаза другого человека. Это любовь, сострадание и помощь.

Дальше Евангелие говорит: этот новый, подлинный человек явлен, пришел к нам во Христе. В нем к одинокому и исстрадавшемуся человеку приходит  не чужой, а свой; приходит, чтобы его страдание воспринять как свое, его
жизнь как свою, и чтобы помочь и исцелить. «Хочешь ли быть здоровым?»
Это вопрос не того, кто хочет что-то навязать, в чем-то убедить или же  подчинить себе. Это вопрос подлинной любви, и потому — подлинного  участия.

Религия, увы, тоже может стать эгоизмом, быть занятой только собой, своими. Но важно понять, что такая религия, сколь бы она ни прикрывалась христианством, по-настоящему — не христианство… Ибо все христианство — в прорыве сквозь страшную твердыню эгоизма, в прорыве к той любви,  которую, по словам ап. Павла, «излил Бог в наши сердца». Это его новая,  вечная заповедь. Это то, о чем все Евангелие, вся наша вера…

Источник: Протопресвитер Александр Шмеман. Воскресные беседы.

Святитель Николай Сербский Степану Д., на вопрос о том, что нам делать, чтобы лучше жить, написал:

был

Как сам пишешь, много лет служил ты одному господину. Не проходило  дня, чтобы ты не думал о нем, о том, чего он хочет, о чем просит, что  планирует. Однако твой господин смертным человеком и – умер. Но существует Господин бессмертный,  Который не умирает, Который был Господином и над твоим господином, и над
всеми царями и царедворцами этого мира. Это – Господь Бог, Творец и  Вседержитель неба и земли.

Разве не естественно людям, подданным этого Господина над господами,  всякий день помышлять о Нем? Узнавать Его волю, изучать Его заповеди,  проникать в Его намерения?

Но именно то, что было бы совершенно естественно, люди отвергли и  стали жить по своей воле, своими мыслями, по своим правилам и законам. И плод такой жизни очевиден: смуты, заблуждения, отчаяние, пропасть в
душах людей и между людьми.

Видя все это сам, ты с удивлением спрашиваешь: что нам делать, чтобы  жить лучше? Не я отвечу тебе, я дам слово одному святому человеку…

Говорят, что некогда в древнем Египте начались раздоры между людьми,  подобные нынешним. Тогда два храбрых друга из Александрии решили пойти  по свету, чтобы найти хотя бы одного мудрого и счастливого человека.

После долгих и бесплодных поисков они пришли к некоему святому,  который жил в уединении в лесу. Он поклонился им до земли и радостно  принял в своей хижине. После долгого разговора и расспросов путники, убедившись, что они действительно нашли человека, в котором соединились  мудрость и счастье, воскликнули: “Человек Божий, но мы не можем жить  так, как ты! Как же нам обрести счастье?”. Заплакал человек Божий, возвел глаза к небу и сквозь слезы сказал: “И не должны вы жить, как я.  Но, чтобы стать счастливыми, держитесь этих правил:

думайте о Боге хотя бы столько же, сколько думаете о людях;

бойтесь Бога хотя бы столько же, сколько боитесь людей;

почитайте Бога хотя бы столько же, сколько уважаете людей;

молитесь Богу хотя бы столько же, сколько просите людей;

надейтесь на Бога хотя бы столько же, сколько надеетесь на людей;

просите помощи у Бога хотя бы столько же, сколько просите у людей;

исполняйте закон Божий хотя бы столько же, сколько исполняете человеческий;

благодарите Бога хотя бы столько же, сколько благодарите людей;

славьте Бога хотя бы столько же, сколько славите людей!”.

Выслушав этот урок жизни, друзья счастливыми вернулись домой. Это и  тебе ответ, брат Степан, а ты кричи об этом в уши ближнему. Я же могу  одно добавить: минуя этот нехитрый букварь, никто и никогда не сможет
взяться за трудный учебник.

Господь да обрадует тебя.

Сьогодні Радониця. Радониця - радіти. З привітанням «Христос воскрес» ми звертаємося до всіх покійних. Якщо образно висловитися, ми ніби сходимо в пекло, щоб сповістити бранців, щоб з усіма померлими заговорити людською мовою.

Зійшов туди Христос, сьогодні сходимо ми. Але це тільки наша логічна побудова. З зішестям Христа в пекло пекла ніде немає, немає смерті, немає померлих, і так званим померлим ми говоримо так само, як і живим: Христос
воскрес! І якби ми мали справжній слух, не той, яким розрізняємо тільки земні звуки, ми б почули: Воістину воскрес Христос. І їх «Воістину воскрес» прозвучало більш чутно, ніж наше. Тому що вони більше знають, ніж ми.

Ми дивимося як би крізь тьмяне скло, приблизно, вони дивляться так, як і потрібно, бачать на власні очі, що там є. А там є життя, і життя справжня. Тут теж те, чим ми живемо, називаємо життям, але це не життя, в кращому
випадку це для нас відпущений час, щоб досягти справжнього життя, в  гіршому випадку - мигнуло мить, ось є - і відразу його немає. А там тільки «є», «нема» там не може бути. Але у все це нам потрібно проникнути вірою, і вірою у Воскреслого Христа. Христос воскрес і запори пекла зруйновані, Христос воскрес і немає смерті,
Христос воскрес і для всіх нас настало торжество життя, але ми ще на  землі і торжество життя для нас не так зрозуміле.

Відкриємо Діяння Апостолів і Євангеліє на сьогоднішній день.
У Діяннях розповідається, як Апостоли проповідували Христа воскреслого, і до них приступили священики, і начальники варти при храмі, і саддукеї,  обурюючись, що навчають народ та звіщають в Ісусі воскресіння з мертвих, і до цих пір досадують, що в Ісусі проповідують воскресіння. А як же без цього, без воскресіння Христового, тільки мерці на кладовищі, та ми, що готуються стати мерцями.

З воскресінням Христовим немає мертвих, і ми не будемо ніколи мерцями. Але люди не хочуть цього розуміти, за таку радісну проповідь женуть. Як далі йдеться в Діяннях: і наклали на них руки і віддали їх під варту до ранку. Та попри це багато ж з тих, хто слухав слово, увірували, і число таких людей близько п'яти тисяч. Та й як не вірити, бо душа людська - подоба Божа і не упокорюється з тим становищем, що померти - це нормально. Померти - це саме ненормально. Коли померти нам здається нормально, це показник тільки того, чим ми живемо. Живемо тим, що веде до смерті, і природно, нам смерть здається нормальним, а  смерть - це не нормально, потрібно жити вищими інтересами, як то кажуть, інтересами духу, тоді для нас смерть не нормально, нормально тільки життя, і при тому життя не тимчасове, а вічне.

Іноді у звістивших воскресіння, запитують, якою силою або яким ім'ям ви це  робите, і відповідь може бути одна: у Ім'я Ісуса Христа Назарянина,  Якого ви розп'яли, Якого Бог воскресив з мертвих. Тому ми всупереч усьому говоримо: Христос воскрес, і мимоволі душа людська відповідає: Воістину воскрес. Тому ми звертаємося до мертвих, як живих, і вони відповідають нам, як живі: Воістину воскрес Христос.

В Євангелії ( яке читається над небіжчиком) говориться: бо  так полюбив Бог світ, що віддав Сина Свого Єдинородного, щоб всякий  віруючий в Нього не загинув, але мав життя вічне.

Кожен, хто вірує в Христа не гине, але має життя вічне. Тільки віра повинна бути не мертвою, а живою. А
жива вона тоді є, коли пов'язана з добрими справами, бо не послав Бог  Свого Сина на світ, щоб судити світ, але щоб світ був врятований через  Нього. Звідси і нам забороняється осуд один одного ... Не судити, а рятувати.

Судячий іншого судить самого себе. Світ повинен бути врятований, все для того, щоб врятувати світ, як би це не було важко. Ось точне визначення невіри: суд над собою. Не віриш-значить, для тебе немає нічого живого, ти мертвий. Суд не як осуд, а як правильне розуміння сутності полягає в тому, що світло прийшло у світ, але люди більше полюбили темряву, ніж світло, бо діла  їхні злі. І кожен, хто чинить зло, ненавидить світло і не йде до світла, щоб не викрилися справи його, тому що вони злі. А хто робить за правдою йде до світла, щоб явні були діла його, бо в Бозі вони. Якщо наша совість чиста -  для нас дороге світло, хто ховається в темряву, той ховає свою совість. До світла! До світла Христову, ось єдиний наш шлях, в ньому правда, і життя. Христос воскрес! Нехай же відповідь «Воістину воскрес» не залишиться тільки словами. Будемо жити для воскресіння Христового, щоб не тільки поминати покійних, а й  зустрітися з ними у вічності, зустрітися і зрадіти, і радості нашої не
буде кінця. Христос Воскрес!

Протоієрей Дмитро Дудко
Проповідь проголошена 4 травня 1981 р. в селі Виноградово.

Протоиерей Андрей Ткачев

На 9 день от Пасхи отмечается Радоница — день особого поминовения усопших.

Из отношения к смерти вырастают все культуры, сколько их ни есть. Совсем не одно и то же думать о себе, что ты временное и случайное явление под вечным шатром небес, и наоборот, быть уверенным в том, что «небо свернется, как свиток», а ты будешь существовать вечно.

Уважение к покойникам и местам их захоронения зависит вовсе не от одной только памяти родственников. И родственники лягут рядом, и близкой родни может не остаться, а за могилами нужно все равно ухаживать и относиться к ним с мистическим уважением.

Та болезнь ума и души, которая понуждала людей класть теплотрассы  через кладбища, забивать сваи в кости, и для временных нужд тревожить без страха людские могилы, обязана навсегда уйти в область истории.

Пусть нюансы этой истории, сколь жуткой, столь и противоестественной, изучают специалисты.

Простые же люди в подавляющей массе своей всегда считали, и будут считать смерть — тайной, требующей уважения.

*

Одна царица древности, говорят, оставила завещание, согласно которому тот ее преемник, который будет сильнее всех нуждаться в деньгах на  нужды государства, имеет право вскрыть ее гробницу и воспользоваться спрятанными сокровищами.

Шли годы и десятилетия. Менялись цари и цариц на престоле. У каждого царствования были свои проблемы, но никто не решался вскрыть упомянутый гроб. Наконец один из царей счел. Что его сложности самые тяжелые. И дал приказ гробницы открыть.

Что же увидели? Сокровищ не было, но была надпись: «Видно совсем ты негодный человек, раз отважился тревожить покой усопших».

То были язычники, смутно догадывавшиеся о загробной жизни и отвращавшиеся от кощунства над могилами. Что же говорить о христианах?
Как говорит один из церковных писателей, «юный мальчик с Евангелием в  руках сегодня идет туда, куда не мог пройти самый великий мудрец  древности». Мы уже не гадаем, но знаем из Слова Божия, что человеку
возвещена вечная жизнь. Причем не только душе, которая продолжает жить  за гробом. Вечная жизнь возвещена и телу, которое воскреснет.

От бабочки возьмем урок. Прежде нежели окрылиться и порхать, радуя  глаз, была она некрасивой куколкой, неподвижно висящей на дереве. Точно  так же и человеку, в котором нынче мало приметно его вечное достоинство, предстоит окрылиться, преобразиться, обновиться под действием Божией руки.

И зерно умирает в земле, чтобы воскреснуть в виде колоса. И вся  природа из замерзшего зимнего состояния превращается весной в зрелище  цветущее и радостное. Все это не что иное, как образы воскресения, ожидающего человечество.

*

С точки зрения грядущего воскресения мертвых, кладбище есть место  будущего восстания усопших. Само слово «кладбище» происходит от слова  «класть». Там положены скошенные смертью люди для того, чтобы Бог поднял
их в последний День. Именно ожидание воскресения делает кладбище в  наших глазах местом временного упокоения усопших и требует к себе  благоговейного отношения.

Там не только не должно быть грязи и беспорядка, безумного шума и  громких мирских голосов. Там должна быть молитва. Христос – сей Первенец из мертвых, Который Своим воскресением проложил дорогу к воскресению всякой плоти, принимает наши хвалы и молитвы на месте упокоения наших  сродников.

Христос – победитель смерти. Она сильнее любого силача и любого  гения, как индивидуального, так и коллективного. Но Христос сильнее ее. И Он – единственное утешение, единственная надежда и единственный Путь из земли мертвых в землю живых.

Что есть Пасха наша, как не ликование о победе Христа над смертью?!

«Смерти празднуем умерщвление, адово разрушение, иного жития вечного начало», — так поется в пасхальном каноне.

Именно с этой пасхальной радостью нужно и идти на гробы милых сердцу  людей в дни празднования Воскресения Христова. «Христос воскресе!» —  говорят в эти дни друг другу верующие люди. Те же слова можно сказать и  усопшим, поскольку в них – ожидание будущего восстания и обновления.

Среди инвентаря, который берут люди на могилы для уборки, хорошо бы взять с собой когда-нибудь и Евангелие.
И после того, как уборка закончится, можно будет открыть Слово Божие и  прочесть из него главу или две. Это будет лучший венок из всех, которые  до сих пор приносились на могилы родственников.

На кладбище успокаивается и умнеет душа, приходят в порядок  разбегающиеся и непослушные мысли. Оно есть место, более напитанное  мудростью, нежели все читальные залы всех библиотек. До того Дня, когда  земля откроет свои уста и гробы отпустят прежде взятую добычу, оно  должно стать местом молитвы и духовных размышлений.

А в дни Пасхи оно должно стать местом радостного напоминания себе и  усопшим о том, что сила смерти подорвана Воскресением Христовым и время  нашей всеобщей встречи приближается.